Волчьи ягоды

— 30 июня 2017

       Следующие шесть дней прошли так, как Настя не привыкла сутки проводить. Просыпалась она без будильника, но всё равно рано — по привычке. Обычно за этим следовали утренние занятия, но теперь никто не стоял над душой, и она была предоставлена самой себе. Выходя в гостиную, Настя иногда встречалась с Роаном: тот сидел на диване, что-то листая или держа на коленях планшет с широким экраном. Однажды она застала его за преспокойным шитьём: юноша, скрестив ноги, сосредоточенно орудовал иглой, точно порхавшей в его руках. Вид молодого человека, столь умело управлявшегося со стереотипно женской задачей, вызвал удивление, но Роан поздоровался весело и сообщил, что помогает другу. Что он шил, Настя так и не поняла. Напоминало то ли мантию, то ли плащ, то ли что-то японское.        Иногда Роан отсутствовал. Но Антон был почти всегда. Он вставал раньше всех в квартире, уходил на пробежку, возвращался. За завтрак отвечал то он, то Роан, то Настя, если Антон ещё не пришёл с улицы, а Роан отсутствовал. Насте удавалось готовить раньше лишь на уроках технологии: мать всё равно нанимала личного повара; тем не менее, самой пробовать было приятно. Иногда Роан приходил к завтраку, иногда возвращался позже, но неизменно — с улыбкой и приподнятым настроением. Он словно всегда радовался, так и излучая солнечную ауру и наполняя атмосферу нераздражающим лёгким теплом. Насте потребовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Но времени всяко теперь было больше.        По игре на фортепиано она не скучала, хотя Роан предложил купить инструмент. Долгое время музыка была единственным способом самовыражения, но сейчас Насте было всё равно. Молчать она привыкла, перчатки не снимала. Только по ночам, перед сном, часто вертела в голове фразу, произнесённую Дмитрием в тот день: «То, что у тебя в крови. Сила. Дар».        Он назвал это «странность».        О встрече с готом Настя не стала рассказывать, а никто больше не заводил разговор о том, что они знали. «Такие же, как ты» — но что это значило? Голос Роана разливался звонко и свободно, Антон же был сам по себе молчалив, но не подавлял выражения, когда говорил. Вот только к Насте постоянно присматривался, и девушка этого дичилась. Непривычно было знать, что живёшь одна с двумя едва знакомыми парнями, а ещё эти парни явно знают что-то, что она пыталась постичь семь долгих лет.        — Всё, чего я прошу — это терпение, — покачал головой Роан, когда она напрямик спросила. Он не разозлился и не прищурился, и говорил так, как будто ничего особенного его слова не значили: — Когда настаёт момент, всё открывается. Мне не хотелось бы, чтобы условия были таковы, но иначе принятие будет растянутое и тяжёлое.        Настя отступила, всё же огорчённая. Понятно, конечно, что нужно смириться, но девушка, потрёпанная тревогой и знанием, что она всё-таки не одна такая, едва могла ждать. Но часы сменяли часы, и она приучала себя к мысли, что получит правду в срок. Только зачем эта пауза? Настя прикладывала ладони к горлу — так, как однажды не смогла всё закончить — и слушала собственное дыхание. Всё ещё слишком громкое. Когда она попыталась повысить голос, взятый с полки стеклянный стакан едва заметно дрогнул, и Настя от греха подальше его убрала. Она всё ещё не была свободна.        Девушка взялась за скачанные книги. Бумажные тома было бы неудобно везти, тем более она совсем мало вещей забрала из дома; теперь же освободилось много времени, и Настя проглатывала книгу за книгой, не разбирая по жанрам или тематике. Как сорвавшийся с цепи щенок, с любопытством диким изучающий мир вокруг, она радовалась исчезновению внешних оков. Она ходила с Роаном, когда тот предложил заглянуть в торговый центр, и сидела с Антоном в одной комнате вечерами.        Её новые знакомые были полны загадок — и отличались друг от друга как солнце и луна. Роан всегда улыбался, но не натянуто и лживо, как всегда было дома. Он словно светился, и рядом с ним становилось спокойно и легко. Он говорил приятно, с неизменным дружелюбием, и относился к Насте как к кому-то младше, но кого не нужно поучать. Он подсказывал, если что-то шло не так, но больше наблюдал. Не присматривался, как Антон, а именно наблюдал, невозмутимо и ненавязчиво. Он часто уходил, но с собой не звал, возвращался в том же настроении и с той же общительной простотой болтал о чём-нибудь, умудряясь даже из неразговорчивого «ученика» вытягивать слова.        Антон больше закрывался, чем разговаривал. Он отвечал на вопросы, но сам не задавал. Дома он тоже читал или что-то смотрел. Один вечер они провели, играя в приставку, и Антон на удивление неумело с ней обращался — но быстро научился и обошёл Настю несколько раз. Кажется, он не особо ладил с электроникой, проявлял к ней исключительное равнодушие. Его лицо чаще всего было непроницаемым, ровная линия рта и гложущая темнота глаз не выдавали эмоций. Эти самые глаза Настю тревожили: глубокие, они следили внимательно и цепко, и она чувствовала постоянное внимание. Антон приглядывался к ней, и она не могла описать странное выражение — слишком много черноты было в зрачках. Настя почти не разговаривала с парнем, но чувствовала себя с ним довольно комфортно. И с ним, и с Роаном. Со вторым — из-за его теплоты, с первым… просто так.        Но эти люди всё ещё ничего ей не рассказывали. Почему?        — Знание бывает опасно, но ещё хуже — когда растягиваешь его принятие, — обмолвился Антон одним вечером. Обычно он выражался куда короче, и Настя сразу к нему развернулась. Парень пожал плечами: — Так говорил Роан.        — Вы давно знакомы?        Антон чуть нахмурился. Задумался. Затем с ноткой неуверенности сообщил:        — Давно.        — А живёте?        — Месяц. Он забрал меня из детдома.        Детдом? Настя поёжилась, поймав себя на неловкости: может, ему неприятно было говорить о таком, а она ещё с расспросами полезла! Но Антон, точно уловив её смущение, спокойно сообщил:        — До детдома я был на улице. Это Роан меня там нашёл. Так что Роан хороший.        — Я не сомневалась, что он хороший…        — Сомневалась. — Лампа бросала на его лицо отсветы. — Это нормально. Ты не обязана верить, если не хочешь. Но рано или поздно придётся. Этот мир к нам жесток.        Что он имел ввиду, Настя не спрашивала. Всё равно, судя по всему, ей оставалось лишь довериться и ждать. Но эта необходимость её огорчала.        Тридцатого июня Антон позвал её на прогулку.        — Покажу кое-что, — сказал он. За окном только начинали проступать вечерние тона, красноватым золотом поблёскивая на облаках. Череда дождей прервалась на пару тёплых дней, и земля кое-как обсохла. Разумеется, Настя согласилась, быстро собралась и вышла к нему.        Сонные цвета неба сдвигались к мягко-персиковому. Сгущавшийся тенями в закоулках свежий, но не прохладный воздух отзывался едва ощутимым свистом в гортани. В последний месяц состояние ухудшилось, и Настя не знала, как скоро ей придётся перестать дышать вообще, чтобы не разрушать окружение; она хотела коснуться кончиками пальцев, облачённых в перчатки, открытой кожи, но Антон перехватил её за запястье и заставил руку опустить. На вопросительный взгляд лишь покачал головой: мол, пойдём.        Они шли на расстоянии небольшом; если бы Настя чуть подняла руку, она коснулась бы спутника. Оба молчали, но молчание не казалось чем-то давящим. Ровное, даже в какой-то мере надёжное, и девушка расслабилась. Она оглядывалась по сторонам, но дорогу почти не запоминала. Мысли неизменно возвращались к первому её дню в Авельске, к странным выражениям, тогда услышанным.        «Это не проклятие», — сказал Роан, но что это тогда? Когда ты не можешь ни рассмеяться, ни заплакать, и постоянно сдерживаешь изнутри рвущую боль. Даже дыхание уже подводит, и Настя не уверена, что долго протянет в столь шатком состоянии. Что бы ни было в ней, оно было ей враждебным. «Сила», но не «дар». Но если Роан, Антон и даже тот Дмитрий знали, в чём суть, они как-то с этим связаны — они могут её понять? Помочь ей? Настя не привыкла на кого-то рассчитывать. В большинстве случаев она просто сбегала, чтобы не дать людям к себе приблизиться. Должно ли что-либо измениться теперь?        Авельск встречал вечер. Пронзённые закатом окна домов скоро остались позади, их вершины и длинные ровные тени остались позади, позволяя распахиваться над плоскими автомобильными трассами широкому пылающему небу: насыщенно-оранжевому, с сиренево-золотистыми облаками у горизонта и ослепительно ярким ореолом солнца за краем, там, где вновь начинались дома.        Посреди города, за тихим спальным районом простирались антрацитовые пути с белыми пометками, а за их переплетением шло более открытое пространство, широкое поле. Гостей встречала пустошь, неровная, каменистая и кое-где поросшая травой, с рассекавшими ее глубокими, но узкими ручейками и наваленными кусками бетона, трубами да сеткой. Эта сетка ограничивала её и не давала дотянуться до Авельска, но Антон без сомнений легко через неё перебрался, едва коснувшись кроссовками сцепленных колечек; Настя замерла, коснувшись холодного металла. Антон оглянулся.        — Не боишься меня? — спросил он, стоя спиной к заходившему солнцу — из-за этого лицо было видно оттеночно, словно тенями нарисованный эскиз.        — Не боюсь, — кивнула Настя и, со вздохом порадовавшись, что оделась подходяще. Забраться оказалось не сложно, хотя она не помнила, когда в последний раз лазала по сеткам — и лазала ли вообще. Только на самой вершине она затормозила, остановилась, окинув взглядом расстилавшуюся впереди пустошь. Ветер взъерошил короткие волосы и шёпотом утонул в глазах. Антон раскрыл руки, и Настя, поколебавшись, позволила себе отпустить раму. Миг невесомости; парень поймал её, не пошатнувшись, и бережно поставил рядом с собой. Антон уже смотрел в сторону пустоши.        — Этот пустырь был озером, — пояснил он. — Но кто-то решил построить торговый центр, озеро высушили. Строительство забросили. Ничего не осталось.        Сердце укололо сожалением: наверняка здесь было очень красиво. Люди так любят губить… Пустынная земля песчаного цвета, заваленная там и тут мелкими камушками — видимо, когда-то они лежали на дне озера — под ногами не пружинила. Она была твёрдой, не рыхлилась. Трава не двигалась — никакого ветра. Где-то в отрезанном сетью мире шумели автострады и звали друг друга гудками машины.        Идти было неудобно. Хоть песок не забивался в кеды, извилистость и неровность почвы мешали свободно передвигаться. В потихоньку собиравшемся полумраке не были заметны кочки, но зоркая Настя их различала даже против теней, слившихся с землёй.        Они остановились, отойдя достаточно, чтобы сеть слабо вырисовывалась вдоль края пустыря. Тогда Антон раскинул руки и предложил Насте сказать, что она видит.        Она огляделась. Пустошь — уничтоженная часть природы, некогда светлое место — будто отрезана от остального мира, от глупого города с его глупыми правилами, от людей. Свободное пространство песка, травы, глины и щебня с единственными признаками цивилизации в виде брошенных без дела и давно сросшихся с землёй обломков. Сиреневое сияние смешивало в себе также фиолетовый, чернильный, персиковый, и приятная гамма заката раскидывалась над головами двух одиноких человеческих силуэтов, не огражденная небоскребами. Вдали мерцали огоньки, но шум машин больше не долетал, и пустырь был погружён в спокойную, природную тишину.        — Что я вижу? — эхом повторила Настя. Её голос разнёсся вокруг, словно её саму мазнув по щеке, как шаловливая птица, но ничего не дрогнуло, да и Антон спокойно кивнул.        — Не важно, что видят глаза. — Парень отступил чуть в сторону, и его тень больше Настю не заслоняла. Впервые стало казаться, что он улыбается; Антон не сделал ни движения, но Настя ощутила, как будто он самого сердца коснулся. Он проговорил: — У тебя есть чутьё. Оно всегда есть у таких, как мы. Реальный мир с его законами ничего не значит. Свои правила ты задаёшь сама.        — Мой голос, — у неё дрогнули пальцы, — уничтожает.        — Прикажи не уничтожать.        — Это не так просто…        — Просто. Это ты усложняешь. — Винные глаза казались мерцающими, как свежая кровь. — Слушай. Этот мир и его правила принадлежат тебе.        Как такое возможно? Ей никогда ничего не принадлежало. Она сама не принадлежала себе.        Настя закрыла глаза. Тёплый воздух чуть подрагивает, он мягкий и становится плотным. Мир наполнен невидимыми звуками, что человек никогда не примет полностью, невидимыми потоками, незримыми колебаниями.        — Ты слышишь волны, — негромко произнёс Антон. — Доверься им.        Мир размывался, но держался крепко, надежно. Звуки менялись. Колебания различались по силе, по длине, по ловкой изворотливости неуловимых сигналов. Настя в забытьи стянула перчатки, отбросила их, как ненужный аксессуар, и опустила руки, кончиками пальцев ловя потоки воздуха. Законы, которые создавала она, не были направлены на разрушение. Она никогда не хотела разрушать.        …никогда…        …«Ты никогда туда не вернёшься»…        Реальность содрогнулась. Настя прокусила губу до крови, распахнула глаза, с ужасом глядя на Антона — тот ждал, а её била мелкая дрожь.        — Зачем? — едва она выдавила.        Парень чуть наклонил голову.        — Твоя странность — часть тебя. Нельзя контролировать то, что от тебя отдельно.        Она обхватила себя руками. Тёплый вечер кусал её льдом.        — Я могу не разрушать?        — Да. Всё зависит от тебя. От твоего контроля над странностью.        — Её можно контролировать?        — Можно. Роан научит.        — Почему не ты?        Она искала в нём что-то, но он по-прежнему закрывался и не подпускал к себе. Только смотрел с каким-то неясным сожалением, и в этом выражении было всё — Настя прежде не думала, что эмоция может нести в себе столько опустошённости. Что с ним такое? Кто он вообще такой?        Кто такая на самом деле она?        — Я слишком похож на тебя, — отозвался Антон глухо и честно.        Его Роан тоже учит контролировать «странность»? Если так, то он тоже может управлять голосом? Или…        Нити, её державшие, с протяжным треском оборвались, и Настя не успела выдохнуть — голос не поспел за аханьем — когда Антон в кошачьем прыжке кинулся к ней, перехватил за талию, выбросив в сторону руку. Разорвав оковы пустоши, от земли в мгновение отделился бесформенный кусок, щитом заслонив тени, раскололся тут же от грохочущего соприкосновения с чем-то. Антон проехался на пятках, не выпуская Настю, согнув колени пружинисто, точно готовый распрямиться в любой момент; девушка вцепилась в державшую её руку и во все глаза смотрела в сторону сети, не пытаясь и вырваться.        Между ними и городом стоял какой-то человек.        Закат ярко высветил зачёсанные назад кроваво-красные иглы волос, кожаные куртку и брюки, сапоги и цепочки, резкие черты лица — и огонь. Огонь, которым был объят мяч в его правой поднятой руке. Пылающий баскетбольный мяч.        Что?!        Антон издал рваный звук, напомнивший звериный рык, и Настя вскинула на него глаза, едва ощущая биение сердца в запястьях. С её положения было видно левую часть лица — сосредоточенное, серьёзное выражение, напряжение, не сковавшее его, а словно раскрывшее. Уверенность и готовность дикого охотника, и девушка испугалась внезапного сравнения — и почему-то этого страха не почувствовала.        — Лекторий, — бросил Антон гулко.        — В уголёк, — кивнул незнакомец с огненным мячом. Поверхность, объятая пламенем, слепила очи, а он смотрел на двоих ребят, как на угодивших в ловушку бабочек смотрит хищный паук. Он продолжил: — Мне нужны вы оба. Но для начала можешь отдать девчонку. Так что отойди, малец, и дай разобраться.        — Антон? — прошептала девушка.        Тот мотнул головой, и хватка у неё на талии стала крепче, не дойдя до степени, в которой могла бы причинить боль.        — Не приближайся, — прошипел он.        — Твоя странность — телекинез? А я могу заставить предметы гореть. Посоревнуемся?        Незнакомец усмехнулся — и метнул мяч, прорезав пылающую дугу в залитом краской воздухе. Антон обеими руками обхватил Настю, отпрыгнув, и не успел заслониться землёй; обжигающий шар впечатался ему в спину, повалив на землю, и Настя, откинутая дальше, проехалась коленями по жёсткой земле, стирая их в кровь; с птичьим вскриком, разрезав серебристым голосом ветер, она метнулась обратно, склонилась над Антоном. Его одежда дымилась, пахло отвратительно и жутко, и вся спина представляла собой зрелище, от которого внутри всё перевернулось — кровавое, подпёкшееся месиво. Насте показалось, что она почти не слышит собственного дыхания.        — Пошли, девчонка, — трескуче усмехнулся человек с огнём. — В следующий раз я не промахнусь!        Он убил Антона?..        Настя не уловила миг, когда волна внутри из просто ледяной стала обжигающей, когда заполнила до основания, прокатившись по позвоночнику и поднявшись к самому горлу. Силуэт человека на фоне сонного города — чудовища, ранившего Антона — обозначился небывало чётко, и она была беспомощна — была бы, но у неё ведь есть…        — Смотрю, погулять не получилось.        Этот голос резко протрезвил, и Настя, содрогнувшись, вскинула голову. Со стороны, словно сотканный последними солнечными лучами, ступил Роан — в простой одежде, без какого-либо оружия, и ей была видна лишь его спина — обычная спина стройного юноши, концы светлых волос, колыхавшиеся слегка от поднявшегося слабого ветра: они едва доходили до середины шеи.        — Файр, ты в курсе, что мои ребятишки неприкосновенны? — поинтересовался Роан спокойно. Затем как ни в чём не бывало повернулся к Насте; скользнул взглядом по Антону, пытавшемуся подняться, но тут же оставившем эти попытки: кровь текла бурным потоком, окрашивая землю, из разодранной ожогом спины. Роан покачал головой, но выражение его глаз было непроницаемо. Он склонился к Насте и, положив ладонь ей на макушку, ласково погладил по волосам: — Теперь всё хорошо. — Тон его всё ещё был мягок. — Пригляди за Антоном, ладно?        Настя всхлипнула. Роан, вновь тепло ей улыбнувшись, развернулся к Файру: тот словно остолбенел, побелел, и кожа его теперь контрастировала с красным огнём волос. Он стоял, как парализованный, и глядел на Роана с ужасом.        — Ужели Лекторий только на словах так храбр? — произнёс Роан, делая шаг к нему. — Нападай, огонёк. Посмотрим, как долго ты протянешь.        Антон дёрнулся, пытаясь подняться на локтях, и Настя шикнула на него, обхватывая руками за плечи. Её била дрожь, кровь из её коленей красила землю, но всё это было не важно: совсем рядом был враг, от которого двоих ребят защищал лишь юноша сомнительной крепкости, а Антон истекал кровью, заживо подожжённый. Его мучила дикая боль, и Настя, стиснув зубы, постаралась подвинуться так, чтобы хоть немного облегчить его положение; Антон уткнулся ей в колени, его плечи болезненно напрягались.        Роан плавно шагнул к Файру, а тот на негнущихся ногах отскочил назад, словно от ступившего из кошмарного сна призрака. Он не предпринял ни попытки атаковать, и даже с положения Насти было видно его искажённое лицо. Он… боялся? Чего? Роана? Но Роан ничем не выдавал угрозы, он даже двигался спокойно — никакого оружия или чего-то подобного. Однако Файр отступил ещё и ещё, глядя на надвигавшегося юношу как на олицетворение своих грехов.        Роан обернулся на учеников и лукаво подмигнул — неожиданный фрагмент веселья в мозаике алого заката. Вечер простирался пламенной рыжиной над головами, и сам силуэт Роана точно подсвечивался. Он не дал Насте закричать, но теперь ей хотелось плакать; Антон чуть подтянул руку, поглаживая её по колену, успокаивая. Его ладонь была тёплой и сухой, хоть и быстро измазалась в крови. Настя проглотила восклицание, обратившись в зрение — что-то происходило!        — Чёрт, — сплюнул Файр, с ненавистью взирая на Роана.        — Не так, — покачал головой тот с мягкой серьёзностью. Настя заметила лишь, как губы зашевелились, но порыв ветра унёс слова, и Файр покачнулся.        Прыгливой, кривоватой походкой он направился прочь. Торопливо, боясь удара в спину, чуть не спотыкаясь, он торопился к сетке, быстро перемахнул через неё и выскочил, растворившись в закате. Роан провожал его взглядом, убрав руки в карманы джинсов — прямой и символичный в сгущавшихся тенях. Затем вернулся к ребятам и присел на корточки.        — Пойдём домой, — тихо предложил он.        Роан подставил плечо, помогая Антону подняться, и с другой стороны его поддержала Настя. Пахло гарью, жжёной тканью и мясом, кровью и тяжестью, и им нужно было обойти пустырь до нормального выхода через сетку. Никто ничего не говорил — ни о ране, ни о Файре, ни о его внезапном побеге. Насте хотелось плакать.        Наступала ночь.        До дома они добрались, когда совсем стемнело, Антон же стал цвета бумаги и потерял сознание. По пути выудив телефон из кармана, Роан кому-то позвонил и лаконично попросил прийти в ближайшее время; ничего не поясняя, он ласково улыбнулся Насте и посоветовал не переживать. Настя, у которой руки дрожали и которая ощущала судорожное лихорадочное дыхание парня в районе шеи, не нашла в себе сил даже возмутиться, хотя натура взбунтовалась.        Тревожные раздумья девушку не оставляли. Антон пострадал так, потому что прикрыл её. Не дал Файру её забрать — куда, кстати?! — и не дал её ранить. Если бы она уклонилась сразу, его бы не задело? Если бы она сразу смогла контролировать странность, он бы?..        — Не делай такое лицо, малышка, — легко сказал Роан, поглядывая на неё лучистыми глазами. — Антон сильный. Он справится. И сейчас придёт человек, он поможет.        Его не повезли в больницу, а просто притащили домой. Плечи затекли, но Настя проигнорировала это, по-кошачьи зашипев на Роана, когда тот предложил ей самой сходить переодеться или залатать раны. Кровь ещё шла, двигать ногами было больно, но она отделалась пустяками в сравнении с Антоном. Вина убивала: а ведь Настя даже не знает, из-за чего всё произошло! Что она сделала Файру и зачем ему понадобилась? Почему нужно было ранить? Губы кривились, и Настя поджимала их, повторяя себе бессмысленное: «Не плачь».        Приятель Роана приехал на удивление скоро. Настя подскочила, когда раздался звонок, но Роан открыл сам. Девушка взглянула на Антона — уложенный прямо на пол за неимением удобной поверхности, на животе, с обрезанной толстовкой — пришлось, чтобы открыть рану. Чтобы кровь не лилась на ковёр, Роан что-то подложил. От вида раны воротило, но Настя проглотила горечь. Он поглаживала слегка Антона по волосам, не надеясь так подарить облегчение. Страх нахлынул лишь теперь, сводя с ума. Она была бесполезна. Из-за неё пострадал невинный.        Зашедшему в комнату парнишке было лет пятнадцать, не больше. Если бы Настя ещё могла удивиться, она бы удивилась, но перед глазами неизменно вставал вечер — и не было сил более чему-то поражаться. Рыжевато-каштановые вихры чуть вились, и сам парнишка выглядел как типичный подросток, даже одет был соответствующе — джинсы и свитшот с ярким принтом. Не обратив внимания на Настю, он принялся критически оглядывать Антона, а затем потребовал у прислонившегося к косяку Роана алкоголь.        — Детям пить вредно, — заметил тот.        — Поучи меня ещё, живчик, — проворчал парнишка. — Никто не додумался продезинфицировать раньше? Мне же работы больше!        — Очень рассчитываю на твою снисходительность, — отвесил поклон Роан.        — Тц. — Парнишка мазнул взглядом по Насте и иронично вскинул бровь. Глаза у него были карими и отражали комнатную лампу, играясь бликами. — Ты ещё кто? А, не важно.        Он склонился над Антоном, опустившись на колени и закатывая рукава. Хотя недовольство сперва искажало его лицо, теперь всякое раздражение пропало, заменившись полным и безраздельным вниманием. Сосредоточенность шла парнишке куда больше, и что-то было надёжное в том, как он уверенно осматривал рану, не морщась и не брезгуя. Затем протянул ладони, чуть расставив пальцы, словно грелся у костра. Провёл над обожжённой плотью, не касаясь, поводил так немного, и Настя подавилась восклицанием — верхние слои грязи и засохшей крови сами по себе таяли, счищаясь! Ещё пара движений — кровотечение совсем остановилось. Парнишка принялся за саму рану с тем же нейтральным выражением погружённого в работу человека. Под его мягкими движениями ожог сам по себе зарастал, точно на глазах наращивалась спаленная плоть, затем подёрнулась тонким слоем кожи, и вот уже ничего, кроме грязных разводов, не указывало на то, что ещё недавно Антон был почти…        Настю обдало теплом. Ладонь парнишки провела над её коленями — она сама забыла, что их расшибла, а теперь всё исцелилось как по волшебству. «Нет, — поправила себя девушка отстранённо, — это не волшебство. Это странность». Парнишка мрачно взглянул на неё; в зрачках его подрагивала усталая собранность, и он вернулся к Антону, ещё раз осмотрев его спину. Дыхание парня выровнялось, сведённые лопатки не выдавали боли. Гость удовлетворённо кивнул и поднялся на ноги.        — Ты мне теперь должен! — с вызовом сообщил он Роану. — Я тебе не ручная зверушка прибегать по первому зову! В следующий раз тащишься до больницы! Тц, сплошная морока!        — Спасибо, Юр, — отозвался тот с искренней теплотой. — Прости за внезапность; сам видишь. Можешь спешить на свои подростковые тусы или как там…        Видно было размыто и нечётко, но Настя всё же взглянула на Юру.        — Спасибо, — сорвавшись на слоге, выдохнула она.        Парнишка взглянул на неё с тяжёлой, но не злой эмоцией и демонстративно фыркнул. Сопровождаемый Роаном, он направился в коридор. Настя, оставшись без движения, провела рукой по своим коленям. Кожа нежная и гладкая. Ни следа царапин. Зажило. Жаркая горечь подступила из груди, и девушка опустила голову, сжимая губы, чтобы не всхлипывать. «Не плачь», — повторила она себе. Щемящее облегчение накрыло с головой, когда она, помявшись, робко коснулась спины Антона. Кожа была тёплой. И он не дёрнулся. Он цел. Он не ранен.        Странность кареглазого парнишки его исцелила.        Мир из развёрнутой вселенной сжался до масштабов одной комнаты.        Роан вернулся тихо, и на плечи Насти опустился плед. Она не отреагировала, и юноша, цокнув языком, заметил:        — Хоть ты и вымотана, ты не уснёшь. Перевозбуждение вредно для организма, эх. Давай-ка мы с тобой чаю выпьем! Давай, Настюш, с ним всё в порядке. Позволь бедолаге поспать без надзора.        Она последовала за ним неосознанно. Шаги терялись в дымке, и фокусироваться удавалось с трудом; облегчение стучало в висках и не отпускало, лихорадкой мешая соображать. В конце концов девушка отпустила надежду трезво размышлять и отдалась этой трепетной вере в лучший исход. Тут же мелькнула последняя ясная мысль, и Настя зацепилась за неё. Она безвольно села на узкий диванчик, куда её Роан устроил, за кухонный стол, и опустошённо наблюдала, как он возился с чайником и заваркой, а затем поставил на стол две пёстрые кружки. Горячий напиток не согрел сердце, но руки перестали трястись. Роан, присев на стул напротив, смотрел на девушку.        — Что такое «странность»? — спросила она глухо.        — Точного описания нет, — сходу сообщил Роан. — Согласно понятиям… некая сила. Способность. Дремлющая внутри тебя возможность влиять на мир вокруг — на людей или на физические законы, как получится. Я вижу, тебя путают мои изъяснения; прости, я не лучший в подобном деле. Говоря проще, странности — это аналог сверхспособностей, как в современных произведениях кино и литературы. Только, в отличие от сверхспособностей, странности могут быть и не такими сильными. Какой-то человек может заставить целый город подняться в воздух, а какой-то всего лишь не отражается в зеркалах.        — Значит, — проговорила Настя отрешённо, — у меня есть странность.        — Или ты у странности, — с философским выражением заметил Роан. — Никто не может объяснить законы, по которым странности влияют на обладателей (мы называем их «странные») или на реальность. Феномен странностей — самая сложная загадка нашего мира. Видишь ли, иногда странность своим существованием может вредить владельцу… как в твоём случае.        — Вы знали? С самого начала? То, что я странная.        — Да.        — И вы тоже странный? И Антон?        — Да, да.        Терпения ему не занимать, но даже если бы он уже разозлился, Настя бы того не заметила. Всё больше догадок крутилось в голове, и она забыла про чай, вперившись взглядом в собеседника — тот в ответ смотрел спокойно и открыто.        — Расскажите… — Она качнула головой. — Больше.        — Хм… — Роан сложил руки на столе. За закрытыми занавесками поглощала Авельск жестокая душная ночь. С завтрашнего дня вновь пойдут дожди. — Ты неправильно пользуешься своими способностями, закрываешь их в себе, поэтому они приносят вред. Человек не может долго молчать. Он создан голосом и голосом живёт.        — Если я смогу овладеть… контролем, мне не придётся молчать?        — Конечно. Но это тоже непросто. — Юноша подпёр подбородок ладонью, оценивающе рассматривая девушку. — Ты ещё юна, Настенька, и мир ещё не влияет на тебя в полной мере. Сейчас всё, что ты можешь делать — это двигаться вперёд, отбросив страх перед собой. Если бы странности убивали своих владельцев сразу, ныне общество было бы меньше. Однако люди выживают. С этим можно выжить. Всё будет зависеть лишь от твоего желания и твоих стараний.        — Хорошо… Я буду стараться.        — Славно, что ты не говоришь «я справлюсь» сразу.        — Не все справляются?        — Честно — не все. — Роан улыбается одним взглядом. — Но ты сможешь. Ты сильная девочка, Настя. И я привёл тебя в этот город, чтобы помочь тебе эту силу взять под контроль. Но здесь будет тяжело, и здесь есть твои враги.        — Лекторий… — Настя сглотнула. Сразу вспомнился запах палёного, липкая тяжёлая кровь и издевательский голос человека с красными волосами. — Что это? И кто такой Файр?        — Лекторий, — повторил Роан. По его лицу нельзя было сказать, о чём он думает, и это несколько напрягало. Юноша вздохнул: — Это люди, которым сейчас ты понадобилась. Организация, можно сказать. Файр — всего лишь боевая пешка. Я не буду говорить тебе, малышка, избегать их, потому что придерживаюсь правила, что всё нужно познавать на своём опыте. Просто… что бы ни случилось, верь нам. Верь мне. Я не дам этому городу рвать перья моим птенцам.        Подобное сравнение выбило из колеи, а с Лекторием Настя так ничего и не поняла. Она покачала головой: и зачем столько загадок?! Но энергия уже её оставляла, а осколки сосредоточенности медленно таяли в сознании. Бережно Роан подступил, и из сгущавшегося в зрении полумрака возник короткий фрагмент: он погладил её по волосам и сказал ни о чём не беспокоиться. «А как же Антон?» — хотела возмутиться Настя, но тело онемело и не слушалось, а свинцовая усталость давила на веки.        Если контроль над странностью вернёт ей возможность говорить в голос, то она готова попробовать.        Она справится. Обязательно.