2 / 3. Отсветы
15 января 2020 г., 14:06
— 12 июля 2017
За тот месяц, который Антон провёл у Роана, он успел познакомиться с троицей Каспера, являвшейся, видимо, неким мобильным скелетом NOTE — несмотря на то, что в городе у организации имелось своё отделение с другими людьми, сенсей посоветовал обращаться именно к этим людям. Кроме того, Роан рассказал о известных сотрудниках Лектория, чтобы Антон был осторожен, и парнишка сам познакомился с несколькими нейтралами, справедливо полагая, что после всех уличных злоключений как минимум обладает такими же навыками, что и другие. Роан показывал Авельск, основные места, где следует находиться, где лучше поостеречься, и Антон тщательно всё запоминал. Однако в пригороде он был впервые, а в гостях у связующего — так тем более. Здесь было уютно и тепло. Снаружи царила липкая прохлада, погружаясь в которую ощущал воздух сжиженным и ватным, но в доме дышалось свободно и сухо. Мягкие тона не резали глаз, яркие, но не броские краски украшали изнутри комнаты, и хозяйка дома — ровесница Антона, смуглая девушка в инвалидном кресле — встретила радушно и приветливо. Она сидела ровно, в осанке чувствовалось нечто стальное, в глазах, карих и тёплых, грелась солнцем уверенность человека, держащего всё под контролем. Роан назвал её «звеном». — Оля, — представилась она, протягивая руку. Антон отозвался своим именем, пожимая узкую ладонь. Для этого пришлось немного наклониться; девушка пристально его изучала, затем кивнула и отпустила, чуть улыбнувшись. У неё было приятное лицо, и в ней так мудрёно смешивалась внутренняя сила и внешняя мягкость, что ничто из этого не получалось назвать маской. Кроме неё и Роана, Антон видел ещё двоих людей. — Итак? — прозвучал прохладный голос со стороны. Молодой человек лет за двадцать был одет в кожаную куртку и джинсы, его треугольное лицо имело отпечатавшееся выражение ледяной гордости. Острый взгляд сиреневых глаз, не схожих по оттенку с Настиными — у этого человека в них был только яд и холод, да и наверняка то были линзы — подчёркивался темнотой, не высыпался, видимо. Через левый глаз проходил короткий красный шрам. В правом ухе чернели серёжки. Виас. Странный со способностью «Желание», способный погрузить человека в иллюзию его желаемого или нежелаемого. В стороне, ближе к Оле, стоя рядом на доверительном расстоянии, располагался Дмитрий. С ним Антон разговаривал и в прошлом, так что они только кивнули друг другу; гот с длинными чёрными волосами ничем не показывал какую-либо слабость, но его пальцы периодически подрагивали, и ритм его дыхания колебался. Запаха крови Антон не чувствовал, но рану видел в скованности Дмитрия. Роан в тёмной футболке возился с заваркой, разливал чай, как будто у себя дома был. Остальные переглядывались. Взор Виаса жёг лопатки, но Антон привык к такому отношению к себе — пускай презирает. Плевать. Куда важнее, что собралось столько разных людей здесь не случайно. — Всем привет! — со стороны коридора показалась фигура, которую Антон точно не ожидал увидеть. Девушка с зелёными кудряшками, убранными в два хвостика по бокам, и заколотой малиновой чёлкой; Люси, ничуть не скрывая принадлежность к NOTE, помахала ладонью Роану и его ученику и отвесила игривый и вежливый поклон Оле. — Метаморф? — ощерился Виас. — Собственной персоной, — откликнулась девушка, сверкнув глазами. — Что-то не устраивает, фокусник-младший? Что она имела ввиду? Роан хлопнул в ладоши: — Ну-ну, ребята, давайте жить дружно! У нас тут четыре нейтрала да два сотрудника NOTE, и нам стоит сохранять спокойствие, даже если это трудно — верно, Виас? Люси, душенька, сядь, пожалуйста. Последняя фраза не была укором, и метаморф, точно это учуяв, благодушно кивнула и устроилась в кресле рядом с Олей, обменявшись с ней мимолётными улыбками. — Нужно решить, что делать, как можно скорее, — вздохнула Оля, оглядывая людей. — Роан, ты ведь за этим нас собрал? — Собственно… — Роан, облокотившись на кухонную столешницу, принялся загибать пальцы. — Оленька, с помощью которой все нашлись. Дмитрий, меняющий воспоминания. Люси, меняющая тело. Виас, играющий с психикой. И Антон, конечно… — Этот тоже? — фыркнул пренебрежительно Виас, стрельнув глазами. — Проблема? — мрачно прищурился Антон. На его плечо легла ладонь: другой Люси поманила к себе, и он встал рядом с метаморфом. Та покачала головой и тихо сказала не реагировать. Парень пожал плечами: так-то ему всё равно. К плохой репутации он привык, это никогда и не задевало. Гораздо важнее было то, что они оставили Настю в больнице, что, разорвав пелену, ворвалась Тая, что она теперь лежала без сознания, существуя лишь в катетерах. Появление лифы посреди Авельска, того самого города, — неслыханно! Удивительно, что ее при таком открытом поведении не убили сразу. Убили бы, не используй Настя свои силы. — Я полагаю, здесь все в курсе дела, даже если лишь краем понимания, — продолжал Роан беспечно запутывать словами. — Семь лет — долгий срок, и весь он был укрыт мраком. Последние два года «тени» правили жестоким балом, и почти не осталось нигде людей, что некогда состояли в Лектории как одни из следователей проекта. Однако потому Лекторий и боится ныне, что результаты его страшных идей продолжат кровавую месть, и потому стремится истребить их, а прежде всего!.. Он замолк, оглядывая ребят. Люси с тяжёлым вздохом проговорила: — Здесь очень не хватает переводчика. Ро, Каса тут нет, можешь по-человечески, пожалуйста? Антон прислушивался к звучанию её голоса. Создавалось впечатление, что Люси со всеми разговаривает так — без напряжения и издёвки, легко, как со старыми знакомыми, даже если этих людей видит впервые. Это почему-то не раздражало и казалось естественным. — По-человечески — это невозможно, — печально изрёк Роан. — Если короче… У меня есть для вас предложение. То, что утолит душевную жажду, — он взглянул на Виаса, перевёл глаза на Олю, — и что поможет уменьшить количество жертв. — Почему должны быть жертвы? — тихо спросила связующая. На густых чёрных ресницах играли золотистые блики. — Начинается большая охота, больше, чем была когда-либо, и от её результатов зависит само существование нашего хрустального покоя. В комнате разрослась тишина, ядом проникая с дыханием. Все напряглись, но никто не произнёс ни звука, пока Люси со смешанным выражением недоумения и настороженности не сказала: — Что ты имеешь ввиду? На кого охота? Роан улыбнулся — колко. — Охота на лифу. Они возвращались на электричке, пустой, тихо гудящей. За окнами уже потемнело; в стёклах отражался салон, мерцая разводами старых пустышек. Проносились тёмные очертания леса, просёлочных дорог, станций. Слегка потряхивало. Они были вдвоём на весь вагон. Жёлтое освещение делало светлые волосы Роана золотыми; на лицо Антона ложились блики, затемнённая радужка казалась сконцентрированным винным настоем. Антон смотрел в окно, прислонившись к нему краем лба, так, что при желании мог бы рассматривать сидевшего напротив учителя. Всё выходило довольно сложно. Всё выходило нелогично. Роль Антона указывала на то, чего он страшился и желал одновременно, и он окончательно запутался, потерял нити возможностей. Единственный выбор, который ему позволили совершить самостоятельно, определил его будущее. Сожалеть поздно, да и он не уверен, что непременно сожалеет. Скорее — он не хотел, чтобы всё так завернулось, зашло так далеко, так обошлось со всеми деталями. Выбрав один раз, он неосознанно обрёк себя на целые годы. Скитания, драки, разбитые костяшки. Антон был один в этом мире, один против этого мира, и он привык к такому положению, огрызаясь на любой контакт и пытаясь не соприкасаться с другими. Но странные, даже чужие друг другу, даже друг другу глотки перегрызть желающие, остаются странными. Они особенные. Антон тоже особенный. Останься он на улицах, всё было бы проще… Роан смотрел на него внимательно, но непроницаемо. Роан был тем, кто когда-то давно пообещал забрать Антона, как истечёт срок его самоопределённой пытки. Роан своё обещание сдержал, и вот Антон тут — в Авельске, не беспокоясь за себя. Хотя — было бы за что беспокоиться. Даже сейчас Антон не был уверен, что когда-либо жил по-настоящему. Если бы тогда он… — Ты ненавидишь её? Парень слегка вздрогнул, тут же устремляя взгляд на учителя. Роан выглядел так, будто в нём интерес и сочувствие переплелись. Антон не слишком хорошо разбирался в людях, мысли наставника вообще едва понимал, но это выражение почему-то заставило его напрячься. — Кого? Они оба знали, но Роан милостиво пояснил, подпирая подбородок рукой да локтем упираясь в согнутое колено. — Настю. Ты её ненавидишь? Вагон тряхнуло. Авельск не славился лучшими рельсами, как и его пригород. От освещённых окон вдоль дороги ложились размытые отсветы, не успевая следовать за своими создателями. Антону понадобились секунды, чтобы заставить себя говорить. — Нет. Это не ненависть. — Правда? — Роан не делал вид, будто всё понимает. Он не лгал, признавая, что в чём-то не разобрался, но его предположение почему-то ранило. — Но и не любовь. — Я не ненавижу её, — повторил Антон веско. — Я всего лишь должен её защищать. — Почему? Потому что это она. Потому что это он. Потому что, несмотря на запутанный случай, на шрамы, не успевшие толком зажить, Антон отлично осознавал: он на самом деле Настю не ненавидел. Не мог. Но и проникнуться симпатией не смел, прекрасно помня приоритеты и устои. Всё случилось из-за неё. Из-за неё ему пришлось столько вытерпеть, что в короткий человеческий век порою меньше укладывается. Из-за неё он и сейчас находился тут, в освещённом вагоне, лишённый выбора, свободы и возможности отвернуться от надвигавшейся бури. И ради чего? Пустой спектакль в пустом зале, картонные декорации, не отображающие сути. Это не была вина Насти, но всё случилось из-за неё. Что же это за чувство тогда? Хотел бы он сбежать? Антон не знал. У него было лишь то, за что он цеплялся, и это «то» выражалось целиком в риске, в боли и в шрамах. Сейчас он не представлял из себя ничего, потому что отказался, потому что предрёк это, потому что понял, что бесполезно сопротивляться. Ему уже не уйти. Он и не знал, какова бывает жизнь в те моменты, когда каждый твой шаг не предопределён. — Вы устраиваете этот трюк, чтобы отвлечь? — спросил он через силу. Большего он проронить не мог, он не мог прямо так выплеснуть, что в душе накопилось. — Кого-то от чего-то. От кого-то. От Насти? — Она не главная цель Лектория. — Роан переводом темы раздражён не был. — Так что нет, это не для неё. Это для всех, для тебя в том числе. Ложь? Ради Антона давно ничего не делается. И всё-таки поверить бессмертному очень хотелось; так или иначе, но он оставался единственным человеком, которого судьба Антона честно волновала. О нём никто раньше не заботился, и потому ему придётся слова Роана принять. — Мне казалось, вы против насилия. — Смотря что ты подразумеваешь под насилием. — Учитель вздохнул, театрально взмахнув рукой. В его игре было мало фальши, скорее опытные движения. Он не актёрствовал. Он жил так. — Борис будет действовать напрямик, а я не собираюсь заходить с тыла. Моя ловушка в другом. Я не буду развязывать войну тогда, когда столкнутся столько группировок, что мир снесут. «Я пытаюсь свести риск к минимуму», так это следует понимать? Антон утомлённо закрыл глаза, кожей ощущая прохладу окна. Холодное лето. Постоянные дожди. Огненные закаты, биение чужих сердец. Они все — живые. Они все будут участвовать. Их не спрашивают, когда начинают апокалипсис. Эта таинственная организация NOTE и Роан — одновременно и единые элементы, и разные. Вспоминая о том, кто Роан такой, легко было предположить: Роан такой же сотрудник, хоть и действует отдалённо, планам чужим не подчиняясь. И всё равно… Борис готовится к крупному столкновению, а Роан начинает сложную сделку, основываясь на разномастных и довольно неслаженных нейтралах — зачем? — Тимур и Вера нашли лифу, — сообщил Антон как бы невзначай. — Лифу из главных. Одного из руководителей проекта. Роан не выказал удивления, хоть брови его слегка дёрнулись. — Замечательно. События приближаются к развязке. — Вы ведь знаете, что они будут мстить. — Замечательно, да. — Восторгом бессмертный, однако, не блистал. — «Тени» так просто не выскальзывают из-за людских спин. Следовало ожидать, что они не просто по желанию забрались в штаб Лектория, да ещё и перерезали там людей. Их цель — один человек, но такой, ради мести которому они пойдут на всё, что угодно. Из деревьев неспешно вырастали протяжённые крыши ближайшего пригорода, разрастаясь, как ступени лестницы. Дома складывались более тёмными очертаниями среди тёмного неба, касаясь квадратами пустого пространства, лишённого звезд. Горели ровно квадраты окон, цепочки круглых огоньков указывали трассы. Авельск не спал, лишь притворяясь тихим, и даже сейчас, возможно, где-то шла борьба насмерть. Антон родился не здесь, не здесь вырос, но сейчас тут обитал. Авельск был и его городом, Авельск принадлежал странным, даже если их по соотношению меньше, чем обычных людей. Парень вновь взглянул на Роана; тот, как ни в чём не бывало, стучал по экрану сенсорного телефона, набирая послание кому-то далёкому. Почти сразу он хмыкнул удовлетворённо. — Каспер может дать наводку на место событий, удобная позиция, — сообщил наставник, гася мобильник. — Вы у него спросили? Каспер был как раз сотрудником NOTE до самых костей — так Антон считал, во всяком случае. Разве его не должно напрячь стремление Роана подготовить нечто… довольно опасное, кажется? Бессмертный отмахнулся. — Он не такой стереотипный работник, каким успешно притворяется. Не забывай, он один из сильнейших, а туда просто по уровню контроля не берут. Каспер — отличный союзник, хоть и не будет участвовать прямо. Трюк был описан в кратких чертах, и Антон его назначения ещё не знал, как и кто-либо из собравшихся. Удивительно, что Роана послушали, даже этот холодный Виас, даже апатичный Дмитрий. Провернуть такое дельце не всем под силу, однако бессмертный выбрал именно их. — Девять часов, — Роан взглянул на наручные часы. Электричка замедляла ход. — Иди к ней, Тош. Она наверняка ещё в больнице, Кев слишком мягок, чтобы выгонять из палат грустных милых девочек. Поезд остановился, открывая дорогу в затемнённые дебри пригорода. С распахнутыми дверями в вагон ворвался свежий воздух, и в этот раз Антон не ощутил ни капли влаги. Главная гроза только собиралась начаться. Его шаги гулко раздавались по коридорам. Половина ламп погашены, света достаточно; трудится ночная смена, шуршат бумаги, врачи да медсестры снуют по отделам. Он прошёл беспрепятственно, по пути встретив только ответственного медбрата, направившего его в нужном направлении. Антон миновал дальние коридоры. Последняя палата. Чистая, стерильная, едва слышно жужжащая аппаратами поддержания жизни. Светлые, но не выбеленные стены, зато до снежности идеальная кровать и прикроватный столик. Силуэт в центре ложа казался слишком мрачным; рассыпавшись по подушке, спокойно лежали русые волосы, лицо с кислородной маской ничего не выражало. Она словно спала, словно умерла, всё одинаково. Настя сидела, сгорбившись, у кровати, опустив голову. Антон мягко шагнул к ней, отмечая, как она осунулась, хотя с атаки всего день прошёл. Что же ей пришлось такого узнать? Антона не было неделю, а потом напали на Таю. Настя сидела, уставшая и потерянная, и не знала, как и с чем в себе ей бороться. «Ты ненавидишь её». — Привет, — сказал он. Настя кивнула, не оборачиваясь. Узнала, должно быть. Антон приблизился, тронул кончиками пальцев её плечо; от прикосновения пробежалось льдистое ощущение, как всегда бывает с людьми ему едва знакомыми. — Пойдём домой. Она опять кивнула, поднимаясь с табуретки, точно не обратив внимания на руку чужую на своём плече — но Антон убрал её сам. Они и уходили, не переглядываясь, не соприкасаясь; всё ещё ощущался чужой холодок в пальцах. — Ты ненавидишь её. — Нет. Это не ненависть. Это…***
— 13 июля 2017
Светлые коридоры, чистый халат. Едва ощутимы шаги, едва уловимы горьковатые больничные запахи. Людей мало, людей много; все — одна серая толпа, и брызгами ярких цветов среди них пестрят странные, те, что не вписываются в нормы, что переходят границы, что их не знают и не принимают, как и общество простое не принимает их. Эти люди рождаются с проклятием или получают его, живут с ним или умирают, но они остаются странными, остаются не такими, особенными. Белые вороны среди чёрных, а среди них — ещё и грач, тоже белый, но выбивающийся уже своим видом. Существо иное, ведь росло в других условиях, ведь с первых перьев иначе к полёту готовилось. Но с грачом в толпе ворон смириться ещё можно, одно семейство всё-таки. С грачом без перьев никто мириться не будет. И ладно общественное мнение — она отказалась от упора на него ещё тогда, когда голос занижать начала. Это не важно. Важно — другое. …Датчики показывали, что Тая дышала. Ровный ритм сердца косыми стрелками скакал по графикам, попискивал аппаратами. Белый; на белом — силуэт тёмный и хрупкий, нарисованный образ спящей девушки, тихий, мягкой акварелью залитый. Грудь вздымалась и опускалась едва заметно, трепетали как во дрёме ресницы. Эту девушку Настя не знала. Нет, не так: эту девушку знала не Настя. — Тая, — позвала она почти робко. Отвечала ей лишь тишина, равнодушная, шершавая, поблёскивавшая в проводах и мерцающая на светлых стенах палаты. Настя опустила веки с дрожащим выдохом. Легко было представить, что её нет. Вместо неё — пустота, свободный воздух, незримое присутствие кого-то иного. Того, кем должна быть Настя. Того, кем Настя не стала. Секундная стрелка наручных часов отмеряла мгновения, раздаваясь единственными осязаемыми звуками в вакууме шелеста приборов. — Сейчас я не могу узнать правду, — тихо произнесла девушка, не садясь на свободную табуретку, не двигаясь, опустив глаза. — Ты спасала не меня, я знаю. Ты спасала ту девочку из лабораторий, которую узнала по голосу и по метке на затылке… Она есть и у меня. Но я — не она. Ты ошиблась, Тая, как же ты ошиблась! Ей пришлось сжать зубы, чтобы не заплакать. Щипало душу, сердце болью выжигало. До этого Насте пришлось уже пересмотреть кое-какие детали, но теперь всё навалилось иначе; всё было напрасным, всё, всё, всё. Спасали от проекта не её. Из Лектория не её выводили. Даже не к ней была обращена вся эта забота: всё было предназначено той девушке, той искалеченной воспоминаниями, той… Не Насте. Настя — пустой сосуд. Раскрашенная под чужую жизнь ваза, полая внутри. Её память — фальшь. Её сознание — ложь. Даже само её существование — чужое сочувствие, попытка вычистить и наполнить заново; вычистить вычистили, а ничего не привнесли. Обёртка без конфеты. Фантик, блестящий и правдоподобный, но никак не искренний. Она на самом деле пустышка. Настя охнула, ощутив кровь на языке, и быстро коснулась губ пальцами — прокусила. Металлический привкус вернул её к реальности, но легче не стало. Здесь была та же палата, в которой Насти могло и не быть; здесь и Таи могло бы не быть. И не должно. Тая бросилась на защиту, потому что ту Настю знала, может, была её другом — но с этой она не знакома. Они чужие. Настя чужая всем в этом городе, всем в этом мире. Жалкое подобие человека. Она закрывает глаза. Она выдыхает медленно, свистяще. Она поднимает ресницы, но вокруг всё такое же бледное — и даже эта бледность ярче её самой. Тая спит, погружённая в искусственную атмосферу безопасности. Для неё этот мир далёк, ещё дальше, чем для Насти; проснётся ли она когда-нибудь? Никто не знает. Настя касается её маленькой ладони кончиками пальцев, ловит мгновение тепла и отшатывается, прижимая руку к груди и подавляя рвущееся из-под рёбер ощущение разрывающее, горькое. — Извини меня, — выдохнула она с дрожью. — Я не должна была вообще появляться в этом городе. Из-за меня Лекторий обозлился на всех. За мной пошли Антон, Роан, Йорек, все… Если бы не я, равновесие сил не было бы нарушено. Ты бы не лежала тут. Прости меня, Тая. Прости то, что от меня осталось. Я не хотела, чтобы кто-то пострадал. И хоть Тая её не слышала, Настя улыбнулась криво, неумело, не зная, как нужно натягивать подобную маску. Настя отвернулась от койки и вышла в коридор, прикрыв за собой тихую дверь; в коридоре пустовало. Помотала головой, приходя в себя, но темного шороха в голове это не прояснило. Всё давило, заставляя её задыхаться. Прекратившиеся было дожди заполняли лёгкие, мешая дышать. Настя смотрела на свои руки, впервые отмечая странной формы шрамы на запястьях — раньше ей казалось, что она так просто в детстве навернулась, ободрав кожу, оставив едва различимые, но не стёршиеся полоски крест-накрест на обеих руках. Теперь это оказалось обманом. До девяти лет у неё вообще не было детства. Значит, и шрамы — оттуда. Шрамы принадлежат Насте. Не ей. Что же ей теперь делать? Она опустила руки, разворачиваясь в сторону выхода. Бездумно брела, пока не покинула здание. Свежий воздух толкнул в лёгкие аромат промокшей хвои, и на какой-то момент она почти забыла обо всем навалившемся. Она вздохнула. Встряхнулась. Что же ей теперь делать?..
