2 / 2. Ломающее камень
15 января 2020 г., 14:06
— 11 июля 2017
Уже повстававших с лавок мамочек с детьми отбросило назад, будто прокатился невидимый взрыв; сперва повисла звенящая тишина, а потом раздался грохот такой силы, что разорвал реальность. Треснула плитка, звук раздробил стволы деревьев, фонтан раскололся надвое. Файр был откинут спиной вперед, впечатался в устоявшее дерево и упал, но голос Насти всё не замолкал, с бешеным криком вырываясь, волнами захлёстывая пространство. Его нельзя было даже услышать полностью, нельзя было уловить, но он существовал, наполняя разодранный воздух, заглушая раскаты грома, и исходил от одного силуэта среди потрескавшейся земли. Нет, не одного — двух. — Успокойся. Тёплые сухие ладони скрыли мир от пронзённых болью глаз, легли поверх, чуть коснувшись ресниц, и разбивающий силой голос умолк, будто энергия вмиг оставила истерзанное тело. — Тише, — прошептал он, прижимая её спиной к своей груди, склонившись к самому уху. — Я с тобой. Тише. По неприкрытому участку щеки сбежала кристальная слеза. Антон взял бессознательную девушку на руки, бережно поддерживая под коленями и лопатками. Та не подавала активных признаков жизни, хотя грудь её едва заметно вздымалась и опускалась, а сердце неровно и тихо, но отстукивало свой счет. Из-под полуопущенных ресниц глядела густая синева. — Тая? — удивлённо обронил Антон, всматриваясь в лицо девушки. Настя вздрогнула, тут же задрав голову. — Ты её знаешь? — горячо спросила она, но поймала выражение взгляда парня и поникла. — Просто… её голос… — Скоро ты сама всё поймёшь, — мягко пообещал Антон. — Её зовут Тая. Таисия. Мы знакомы… Можешь идти? Тучи прорезал лучик солнца — последний воин сдавшейся армии. Он осветил щедрым золотом парк, застревая в тёмных глубоких трещинах, скакнул алым отблеском по крови на руках и коленях Насти и потерялся в её взгляде. Настя смотрела вокруг, и каждая вещь показывала нечто ужасное. Люди кричали. Люди звонили. Скоро здесь будут полиция, скорая и ещё много чего. А всё из-за неё, из-за неё. Сила, которой она дала свободу, не должна была вырываться из-под контроля. При мысли о том, что могло бы произойти, не останови её Антон, Настя чуть не рухнула, но вовремя удержала себя. Она должна быть сильной. И ещё она должна принять то, что произошло, потому что ответственность лежит на ней. Антон ни в чем её не обвинял и не корил. Он подождал, пока она поднимется, кое-как помог выкарабкаться из обломков фонтана. Настя двигалась с трудом, а реальность давила свинцовым воздухом, ни шевельнуться — ни вдохнуть. Они подошли к Файру. Тот смотрел на них потемневшими то ли от тревоги, то ли от боли глазами, из ушей его на куртку стекали ручейки крови. «Я хотела убить его», — отстранённо подумала Настя, сверху вниз глядя на этого жалкого ярко-красного человека. Ударной волны её крика хватило на то, чтобы разбить землю. И этого типа ничто не защищало от немедленной кары — почему тогда… — Смерть и Кровь значили неудачу в убийстве… — пробормотал Файр, безумно глядя наверх. — Ничего, я… всё равно достану тебя… Чёртово чудовище… — В следующий раз я не промахнусь, — мрачно отчеканила Настя с неожиданной даже для себя суровостью. Она рывком отвернулась и поймала внимательный, глубокий взор Антона. То ли смутившись, то ли отчаявшись, она потянула его за рукав: — Пойдём отсюда. Тая истекала кровью, и каждая минута стоит жизненных сил. Тая, которую Настя… неужели действительно не знает? — Держись рядом, — посоветовал Антон, быстро оглядываясь вокруг. «Не нужно такое говорить…» — Настя опустила голову, всё ещё держа его за рукав. Смотреть под ноги было легче: считать шаги, следить за ритмом, слушать ровные вздохи парня и слабые, едва ощутимые — Таи. Но в последний момент Настя всё же обернулась, не справившись с пониманием собственной вины. Парк был переломан, врачи из подъехавшей скорой окружили Файра, а ребёнок, которому Настя доставала из-под скамьи мячик всего несколько минут назад, смотрел ей вслед с ужасом на невинном личике. Большего знать и не нужно было. Настя отвернулась, стиснув зубы. Хотелось спросить, где Антон пропадал, когда успел вернуться. Что теперь будет с Таей, что будет с ними, что ждёт Настю, нарушившую главное правило странных — невмешательство в мир обычных людей… Я так рада тебя увидеть… Настя молчала, цепляясь за шершавый, пропитанный предыдущим дождём рукав, и старалась ступать ровно, выпрямив спину, хотя нечто жестокое всё равно беспрекословно гнуло её к земле.*
На кухне было шумно. Оля привыкла жить только с отчимом, хоть и частенько принимала гостей — теперь же каждая комната кипела жизнью. Вместо двух человек обитали аж четверо, кухня превращалась в самое оживлённое место в доме. Теперь к компании добавился ещё и Дмитрий: он застыл у порога, оглядывая диковато комнату. Видимо, бедняга не привык к большому количеству людей. Катя припорхала к нему — другого слова Оля бы не подобрала. Сестра сейчас производила воздушное, светлое впечатление, как облачко; пышные рукава блузки, хотя сама она стройная, мягкие формы тела, смягчённое вне работы выражение лица. Катя могла поладить с любым человеком, и у неё всегда было много поклонников — но полюбила она только одного… — Проходи, присаживайся, — приветствовала она Дмитрия, ошеломлённого таким приёмом. — Не стесняйся! Ты ведь Олин друг? Ты друг и нам! — Да ладно тебе, — улыбнулась Оля, придвигаясь к столу. — Спасибо за гостеприимство, — наконец, нашёлся гот, следуя за ней. Его усадили и тут же налили чаю, сдобренного медом. Опасливый взгляд, брошенный на Олю, спрашивал, много ли родня знает. — Они все в курсе существования странностей, а у Кати третья категория, — сообщила Оля, желая немного заполнить растерянность друга. — Так что не беспокойся. «Куда уж не беспокоиться» — так и говорило лицо Дмитрия. Тем не менее, он не отказался от внушительного куска пирога (Катя категорически не любила худощавость, а гость так и лучился нездоровьем). Он чувствовал себя неловко, и Оля могла понять; беседа за столом не клеилась, пока не вошёл брат. Ну, брат — понятие растяжимое. Михаил в данном случае являлся братом сводным, так как женился на Кате и сам как-то легко вошёл в семью. Они гармонично сочетались с Катей, как пара из добрых советских фильмов — оба такие светлые, уютные. Михаил не был расслабленным, но рядом с Катей его лицо преображалось, искренняя забота не сходила, а Оля только радовалась, видя, с каким удовольствием сестра отвечает на его любовь. У них всё было хорошо. Теперь вот приехали к родственникам, хоть от Оли и не скрывалось, что Михаила так же проявил интерес к творящимся событиям. Всё же секрет не хранился — Михаил работал на NOTE, и Оля всегда это помнила. Кое в чём повезло, он оказался адекватным и не стал затрагивать личное дело свояченицы. Даже не спросил её о выборе, только пообещал не лезть и не касаться деликатной темы, и с тех пор между ними установилась прочная дружба. Дмитрий Михаила явно знал — он напрягся, почернели и без того тёмные глаза. Это было не неудовольствие, а скорее… Да, они были знакомы, но вряд ли ожидали встречи в приятной обстановке и комфортных условиях. — О, Дима, — безоблачно улыбнулся Михаил. — Вижу, ты в порядке. — Да, вполне, — со сдержанным беспокойством ответил гот, исподлобья глядя на мужчину. — Что-то не так? — вопросительно оглянулась на мужа Катя. — Мы встречались раньше, — пояснил Михаил, без единого признака смущения присаживаясь напротив. — Тебе тогда было пятнадцать, верно? NOTE требовалась его помощь. — Я видел, к чему это привело. — Дмитрий поджал губы. — Лучшие побуждения не привели к желаемому результату. Что вы теперь будете делать с тем ребёнком, самосознание которого тогда подавили? Значит, прошло семь лет. Оля закусила губу: догадки подтверждались одна за другой. — Мне пришлось изменить память одному ребенку, — сказал друг, не глядя на неё. Всё его внимание было приковано к Михаилу, сидевшему с совершенно нейтральным лицом. — Того требовали обстоятельства, которые тебе сразу объяснили, — пожал плечами тот. — Если бы мы так не поступили, сейчас всё было бы плачевно. Дмитрий встал так резко, что громко ударился коленом о ножку стола. Без ярости, но с молчаливой злостью он смотрел на собеседника. — Если б я знал, к чему это… — Ты знал, — жёстко оборвал его Михаил. Золотистые глаза его сверкнули, выдавая раздражение. — Поздно сваливать свой выбор на других, мальчик. Мы сделали то, что было необходимо. Мы подарили тому дитя несколько спокойных лет. — Которые теперь приведут к краху всего разума! Больше никто ничего не сказал. Атмосферу можно было ножом резать, настолько она была плотной, Катя с Олей поделать ничего не могли. Дело дней минувших отзывалось в настоящем, и никто не хотел идти на компромисс. Зазвонил телефон в кармане Михаиловых брюк. Он отвлёкся, вышел, но даже через стенку Оля услышала его севший отчего-то голос: — Что? Как? Она жива? Я уже иду. И он в спешке покинул дом, оставив Дмитрия на попечение хозяюшек и мелькнув рукавом пальто за окнами — пошёл ловить поезд. Дмитрий иногда сотрудничал с работниками какой-либо организации. Его странность относилась к разряду активных, так как влияла на других, и носила категорию шесть — ощутимое воздействие на материальный мир. Дмитрий мог менять и редактировать воспоминания человека. Оля знала, что делал он то неохотно. Причина крылась, скорее всего, в том, что юноше против воли приходилось пропускать всю память через себя, а некоторые сцены люди готовы оберегать до последнего. Слишком личное, страшное или сокровенное, то, что унести с собой в могилу следует, а не показывать чужому. Странность Дмитрия, к сожалению, не контролировалась до такой границы. Правда, его использование странности аж семь лет назад дало Оле повод для долгих размышлений. Крах великого проекта — бесчеловечного, но великого — сказался на мире странных и до сих пор считался чёрным клеймом. Разговоров о тех днях избегали, информация скрывалась за семью замками. Каждый из ветеранов, что присутствовали тогда, нёс в сердце страшную тайну — Оля знала это, потому что умела слушать, но не знала, что эта тайна содержит. Нашлась лифа. Михаила срочно вызвали, хотя он ещё не приступал к работе. Это наверняка связано, значит, что-то в поимке лифы пошло не по плану. Но все, что оставалось Оле — это смиренно ждать и верить, что в этот предгрозовой час всё обойдётся. А если нет — что у них хватит силы выстоять, какое бы зло ни надвигалось, упорно пытаясь разрушить хрупкое, построенное из склеенных осколков согласие.*
— Состояние стабильное, — врач с сочувствием положил руку на плечо Насти, из-за стёкол очков блестели его умные, но грустные глаза, —она в коме. — О, — только и откликнулась девушка. На большее её не хватило. Настя скрипнула зубами, спрятала сухое лицо в ладонях и тут же убрала их, инстинктивно не желая подпускать к себе слабость. — Спасибо, Кев, — кивнул Роан. — Позже сочтёмся. — Я пригляжу за ней, пока вас не пускают. Мелькнул край белого халата, и мужчина ушёл. Все молчали. Роан вертел в пальцах резинку для волос (и откуда её взял?), Антон сидел, оперевшись локтями в колени и положив на сцепленные пальцы подбородок. Его задумчивый тяжёлый взгляд был направлен мимо Насти, и она не имела права просить, чтобы он на неё тоже посмотрел. Чудовище… По освещённому коридору больницы почти не проходили люди. Возможно, сегодняшнее «землетрясение» показывают в новостях, а потому все столпились у экранов телевизоров, с жадным любопытством внимая загадке. Неужели причина останется в тайне? Неужели всё так и скроют? Это ведь Настя сделала. Настя и её странность, шестая категория, неподвластная даже ей способность разрушать посредством звука. Это она расколола асфальт, она сломала фонтан и она лишила слуха человека — пусть и не безвинного. Это из-за неё Таю ранили, а теперь та не открывает глаза; если бы Антон не успел, что бы ещё она успела сотворить? Хотелось плакать, но права Настя не имела. Раз уж это её бремя, нужно нести его как должно, не оправдываясь и не давя на жалость. Послышались громкие шаги. Девушка не оглянулась, но приветственный возглас Роана заставил её таки поднять глаза — и не зря. К ним быстро двигался молодой мужчина с убранными назад светлыми волосами, в бежевых джинсах, пуловере поверх футболки и кроссовках — довольно странная смесь домашнего стиля с уличным. Однако именно его Настя бы хотела увидеть больше всех на свете; пусть обстоятельства оставались необычными для такой встречи, короткий миг затопил болезненно сжавшееся сердце теплом. — Дядя! — воскликнула она почти шёпотом, остолбенев. Долгие семь лет они не виделись, и она помнила его лишь благодаря присылаемым фотографиям, однако мгновения хватило, чтобы узнать человека, кто единственный из всей семьи действительно её любил. Что он тут… — Настя! — взволнованно отозвался тот. — Ты в порядке! Сомнениям был нанесён удар; она не опомнилась, но тут же оказалась в объятиях мужчины, уткнувшись носом ему в грудь. Кроме одеколона, пахло ещё и каким-то пирогом. Настя зажмурилась, чувствуя, как в уголках глаз теплится влага. — Я добрался, как только смог, — рассеянно говорил Михаил, поглаживая её по волосам и обнимая за плечи. — Что с лифой? — Она защитила Настю ценой себя, — сказал Роан так, словно это было обычным делом. — Сейчас без сознания. Настя отпрянула, потрясённая догадкой. — Вы?.. — только начала она, распахивая глаза. — Да, я тоже из NOTE, — вздохнул дядя. — Но разве это так страшно? — Нет, я… — Настя запнулась, но честно договорила: — Просто не ожидала. Но да. Всё нормально. Так даже лучше. Нашёлся ещё один человек, которому она может всецело доверять. Это немного ободрило; будь что будет. — Поговорим в другом месте, — предложил Михаил. Он посмотрел на Антона, их взгляды пересеклись, и Насте вдруг показалось, будто они молча поговорили на тему более глубокую, чем могли бы признаться вслух. — Здравствуй, Антон. Неплохо вырос, уже почти сложившийся мужчина. — Спасибо, — серьёзно сказал парень, не мигая глядя на Михаила. — Идите пока что, — предложил Роан. Его зрачки отражали лампы и будто светились. — Вам надо кое-что обсудить.*
Верран был недоволен. Он постукивал пальцами по столу, мрачное выражение делало его обезображенное шрамом лицо ещё более отталкивающим. Убиравшаяся в кабинете горничная поспешила удалиться, зная поведение шефа в плохом настроении. Работники Лектория, обязанные являться с докладами, где-то за дверями толкали друг друга, категорически не желая ступать первыми — всё равно что голодному льву в покои явиться. Телевизор верещал, не переставая. Взрыв в парке, предположительно террористический акт… Никаких подозрений… Ведётся расследование… Чушь, а не расследование. Никто не докажет, что это была бомба, и никто не докажет, что это был человек. Да и считаются ли странные людьми? Так-то они ими не являются. Некоторые — вроде метаморфа из NOTE — могут менять себя даже на биологическом уровне. Тем не менее, они живут в России и подвластны её законам. Право человека и всё такое прочее; было бы куда лучше без этих норм. Веррану так поперёк глотки стояли бесконечные утайки NOTE, этих напыщенных блюстителей засекреченности. Чем мир, в котором странные управляют, хуже обычного? Им будут подчиняться все. Им не придётся таиться, наоборот, странность будет считаться предметом гордости. Они ещё поставят на колени этих… Но происшествия не исправить. Однажды Верран обязательно начнёт открытие, но сошедшая с ума девчонка, явно подружка почти пойманной лифы, только испортила блестящий план. Знай он, что так случится, её бы убили заранее, как просил Вильгельм, не доводя дело до суда. Кровавый суд лишил их нескольких перспективных сотрудников. Это воспоминание только усугубило настроение, и Верран в ярости хотел было разбить телевизор, передававший новость о таинственном взрыве. Сдержался, однако; лидеру будущей правящей компании следует держать эмоции в узде. Дверь в кабинет отворилась. Через порог пихнули молодого человека с ярко-красными волосами (что за раздражающий цвет!) и с довольно вялым видом. Должно быть, его накачали обезболивающими, потому что расширенные зрачки его слабо подёргивались, а на лице застыло отстранённое выражение похлеще того, что носит Миднайт. — Здравствуйте, — с задержкой поздоровался юноша, наконец, сфокусировав взгляд на Верране. — Я Файр… Ещё один проблемный подросток. Веррану не везло на подчинённых нормального уровня и возраста. Этому человеку девчонка порвала барабанные перепонки своим воем. Вполне ожидаемо, что, несмотря на срочную операцию, слух ещё не восстановлен, так что Верран махнул рукой на кресло напротив. Тот с опозданием уселся. Экстравагантная медицина… В городе есть врач со странностью — он способен исцелять какую-то часть, ухудшая состояние другой. Файру явно пришлось пожертвовать чётким мышлением ради того, чтобы подправить слух. Возможно, со временем всё встанет на места, тогда действие способности прекратится, а пока парня стоит отправить на больничный. Зато ослабленный меньше лжёт. — Как это произошло? — раздельно спросил Верран. Вопрос дошёл не сразу. Файр слегка нахмурился, потом невнятно, но вполне логично составленными предложениями заговорил: — Я охотился на лифу. Девчонка её защитила. Лифа защитила девчонку. В лифу попало. Девчонка взбесилась. Ну, хоть это он помнит чётко. В принципе, Верран знал все детали, но спросить у непосредственного участника событий следовало так или иначе; его показания не расходились со срочными докладами. Значит, лифа заслонила девчонку… С чего бы ей так поступать? Лифы — народ пугливый и безраздельно осторожный. Просто так они никем не приручаются. Дело в девчонке? Каринова Анастасия… Белый шёлк и волчьи ягоды. «Тени», напав на штаб, тоже её не тронули, даже провели к выходу. За ними уж точно альтруизма не наблюдалось. Из Файра можно было вытряхивать душу и дальше, но он совсем поплыл. Бесполезная персона с полезной странностью. Отличный штурмовик, опытный в своей работе, никогда не выходил из послушания. Ему и нужны были только деньги, а уж на эти размалёванные бумажки Лекторий не скупился. Верран со вздохом отослал красноволосого переростка прочь. Тот поднялся, пошатнулся, пытаясь поклониться, и нетвёрдо направился к выходу из комнаты. Один из лидеров Лектория, устало потирая шрам, полез в ящики стола. Нужно было подписать направление на отпуск: в таком состоянии Файр совершенно не нужная делу тряпка. Даже худощавую девчонку удержать не смог, получил от неё леща и теперь ходит, тупо мерцая фонарями в глазах. Хлам бесполезный. Но с ними всеми надо что-то делать, иначе NOTE перехватит события раньше, чем Лекторий успеет собраться с силами. Осталось найти, куда они запрятали лифу, и тогда…*
«Ты ничего не должна бояться, — звучал в голове лёгкий тон Роана. — Тебя, как и любого другого, защитят и прикроют». «NOTE действует на благо странных, мы не сдаём их в любых обстоятельствах», — говорил Каспер. «Всё, о чем ты должна беспокоиться — это контроль над странностью», — советовал Михаил. «Понимаю я всё, — бессильно думала Настя. — Понимаю…» В больничном парке росли высокие деревья с пышными кронами. Пахло зеленью. Аккуратные дорожки были подметены, по ним время от времени проплывали белые халаты врачей и розовые — медсестёр. Там и тут пестрели красным, розовым да снежным клумбы с небольшими аккуратными цветами, выложенными в форме звёзд. Здание больницы казалось чем-то естественным: бежевое, с подтёками грязи под козырьком крыши, с отполированными стёклами, всё такое нормальное и спокойное. Оно молчаливо взирало с высоты своих пяти этажей на мирно гулявших больных под присмотром бдительных надзирателей, проезжавших в инвалидных колясках загипсованных или нет пациентов да всевозможных посетителей. Последних, правда, было немного: у ворот несколько подростков окружили своего товарища с перебинтованной рукой, которую тот гордо демонстрировал, да около одной из клумб врач в чистом халате разговаривал с пожилой семейной парой. По сравнению с этими людьми Настя чувствовала себя одинокой, и дело было не в том, что она сидела на скамейке одна. Она вновь ощущала свою отдалённость от остальных, от простых обывателей, не вынужденных играть в смертельные игры с другими отсечёнными. Она принадлежала иному миру и не вернулась бы в прошлый, даже захотев. Но как же им живётся… Все проблемы кроются в долгах за платежи, в работе или семье. Ровесники Насти тревожатся об отношениях, о свободном времени, о развлечениях. Сама же девушка с детства была лишена этого, а будущее представлялось чем-то страшным и бесформенным, потому что ей там не было места. А здесь будет ли? Вечно прятаться от Лектория и его злых слуг? Вступить в NOTE и погрузиться целиком в окружение странных? Остаться нейтралом и скитаться, как некоторые? Да она с нейтралами-то толком не разговаривала, так что не представляла, чем они занимаются, как живут. Неопределённость больше не пугала: казалось, что за последние две недели Настя совершенно отучилась бояться. Но смысл существования найти всё-таки хотелось, как ни крути. Теперь её вина, её раскол, неконтролируемая странность, безумные волны. Прежде всего — научиться ими управлять, во что бы то ни стало. Люди NOTE сказали, что позаботятся о последствиях, но Настя не могла вечно сваливать работу на них. Тем более, по словам Роана, организация избавляется от преступников. Ответственность давила, и всё было тяжелым — но Настя не собиралась скрывать свою вину. Нужно было двигаться дальше и сделать всё, чтобы такого больше не повторилось. Тая… Ещё и эта девушка… Кто же она? Почему сердце разрывается от тоски при воспоминаниях о её голосе? Словно далёкий сон, от которого остались только ноты; даже образы не получается вспомнить. К ней подошёл Михаил. Дядя успел снять больничный халат — врач настоял, чтобы даже столь необычные посетители соблюдали правила — и теперь нёс его, перекинув через плечо. Вид у дяди был встревоженный, и он даже не пытался этого скрывать, но нечто ещё — заботливое, горько-ласковое — мерцало в его светлых глазах, когда он взглянул на племянницу. Михаил из всей семьи был единственным, кто когда-либо поддерживал её. Настю считали отбросом собственные родители, но только не дядя — хоть они и не виделись, Михаил звонил, при приезду в город навещал Настю, напоминал о себе подарками к праздникам и короткими, но тёплыми письмами. Он один искренне о ней заботился, так, как мог бы заботиться отец, если бы был рядом. Родители его недолюбливали, открыто скалились при упоминании его имени. Тень между мамой и папой и братом мамы легла так давно, что Настя этого не помнила, но с тех пор и её перестали беречь. А сейчас она смотрела на Михаила, смотрела и всё. Он присел рядом на скамью, откинувшись на спинку. Никто ничего не говорил, а затем Настя внезапно сказала: — Я ведь приёмная, да? Дядя был ошарашен неожиданностью, но ничем не выдал — просто Настя поняла, что попала в точку. Ей не стало ни горько от правильности догадки, ни больно; только пусто, вот и всё. В конце концов, чего ещё было ждать? Та семья никогда бы не стала ей родной, даже если б была связана с ней кровью. — Да. — Михаил не стал лгать, не стал утешать, за что девушка была ему благодарна. — Когда ты поняла? — Не знаю. — Настя ковырнула носком кеды дорожку. — Они никогда не любили меня. — Боюсь, это по моей вине. — Но вы почему-то всегда заботились. Разумеется, при их-то разнице в возрасте — всего пятнадцать лет — он не являлся её отцом, но нечто странное имелось. Михаил не стал объяснять, да и Настя не настаивала. Теперь он так или иначе скоро расскажет, момент просто не настал. Опять ждать истины… опять. — Кто такая «лифа»? — спросила тогда Настя, решив начать хоть с чего-то. — Так назвали Таю, почему? Рассказ обещал быть долгим. Михаил сидел расслабленно, в пол-оборота, чтобы видеть Настю, и выглядел отстранённым, будто целиком погрузился в прошлое. — L-I-F-A, — произнёс он по буквам. — Кто знает, как расшифровывается? Бумаги сгорели, бывших работников не осталось. Величайший проект мира странных, нескольких безумных экспериментаторов — смелый, рискованный и совершенно бесчеловечный. Масса разработок, теорий, идей. Несколько людей со сверхспособностями задумались — а почему бы не попробовать создать настоящих воинов-странных? Ведь даже пара человек с шестыми категориями способна разрушить огромную территорию. А если таких будет армия? — Армия странных? — повторила Настя. По спине пронёсся липкий холод. — Мир был бы стёрт в пыль, если бы они вышли на войну, — кивнул Михаил. — И экспериментаторы получили бы власть над всей землёй, потому что никто бы не посмел возразить подобной мощи. Девушка сглотнула. Ей вспомнился Файр, поджигающий что угодно, бессмертный Роан, её собственный крик, который без остановки наверняка мог бы целый район разрушить… И таких — армия? Как людям вообще пришла в голову столь страшная мысль?! — И… что? — спросила она. — Они действительно создали тайную лабораторию. — Михаил неотрывно смотрел куда-то мимо неё, далеко, недоступно. — Перед созданием армии, конечно, нужно найти способ держать воинов под полным контролем — своя воля может испортить дело. К тому же, отбирать нужно лучших, как-то усиливать их способности. Итак, организаторы проекта, промчавшись по роддомам, по сиротским приютам, набрали девятнадцать младенцев… «Нет». Настя смотрела на дядю с ужасом. — Тая была одной из них… — сказала она, борясь с сухостью. — Да. Она была в числе бедных детей. В лабораториях ставились жестокие, переходящие все границы человечности опыты; на ребятах испытывали все средства, заставляя их использовать странности раз за разом, повышая эффективность, повышая ущерб… — Тая была одной из них, — повторила Настя, даже зрачки её словно побелели. — И я… тоже. Михаил протянул руку, его лицо выразило боль, но девушка только отшатнулась, испуганная собственной догадкой. Она обхватила себя руками, стараясь унять дрожь. — Тая тянула меня за волосы, — пробормотала она. — Она узнала меня по голосу и после этого. — Всем подопытным ставили метки ниже затылка, — пояснил Михаил, с сочувствием глядя на неё. — Номер ребенка, классификация странности, возрастная категория. — 6FL, — отозвалась эхом Настя. — Код Таи — 7FM. Она влияет на волю, как ты влияешь на волны. — Мы были с ней в одной лаборатории… Было очень холодно. Страшно и холодно. Не каждый день узнаёшь, что когда-то ты была подопытной крысой страшного эксперимента над детьми. — Но я ничего не помню! — жалобно вскрикнула она, вскидывая глаза на дядю — дядю приёмного и резко ставшего таким недоступным. Её знало так много людей. Её защищали. Конечно, они знали, кто она. Холод расползался по всему телу, сковывая льдом. Сердце билось так тихо, что Настя его почти не ощущала. — Семь лет назад проект LIFA был обнаружен агентами NOTE. К тому времени некоторые дети уже доросли до двенадцати лет — столько исполнилось старшему. Лаборатория узнала о готовящейся атаке и успела перевезти часть приборов и восьмерых детей в иное место. NOTE опоздала, к тому же, в хаосе и шуме состоявшейся небольшой войны погиб один ребенок и бесследно исчезли трое. Остальных детей, оставшихся в первом корпусе, спасли. Она не помнила ничего. Ничего. — А где была я? Голос звучал бесцветно, как прозрачная вода на белых камнях. — Тая была со второй частью детей. А ты исчезла во время хаоса вместе с двумя мальчиками. Она не могла заставить себя встретить взгляд дяди. Не могла — и всё тут. Дело было не в стыде или чём-то схожем, вовсе нет; Настя сама бы не объяснила. — Спустя несколько месяцев один мальчик привёл тебя в штаб и попросил позаботиться о тебе. — Теперь даже Михаил казался каким-то блёклым, расстроенным, будто воспоминания были нелёгкими. — Тебе было девять. Стёкла зала разлетаются вдребезги. С этих пор Настя скрывает свой голос. — Мне было всего двадцать четыре года, и я жил один. Больше всего я хотел взять тебя к себе — но всегда оставалось влияние NOTE; организация наложила запрет. Я не смог тебя усыновить. — Вы отдали найденную девочку сестре, — ломко дополнила Настя. — Она с мужем искала по детским домам ребенка, а у меня на руках оказалась ты. — Но я ведь странная… Разве… — Ты знакома с Дмитрием? Юноша-гот с чёрными длинными волосами, изнурённым лицом и в чёрной одежде, так необычно обратившийся к ней в первый её день в Авельске… — Его странность — влияние на воспоминания. Мы обсудили все детали, и он изменил твою память, внушил тебе мысль, что нужно хранить в тайне свою особенность, что нужно остерегаться. — Михаил поднес пальцы ко лбу, бледный, понурый. — Прости, Настюш. Ты не заслужила такого обращения — особенно после всех испытаний, выпавших тебе в столь юном возрасте. Но мы хотели, чтобы ты прожила в спокойствии хоть какое-то время, почувствовала себя обычным человеком… — Родители ненавидели меня, — откликнулась девушка. — Навязанная братом, чудная, диковатая… Позор семьи, клеймо рода… — Она наконец встретилась с ним взглядом. — Но вы всё это время меня поддерживали. — Я быстро полюбил тебя, — грустно улыбнулся Михаил. — Ты была сломанной, так нуждалась в заботе и ласке, а я не мог не привязаться к тебе. Я не стал твоим отцом, но я хотя бы попытался стать твоей семьёй. Настя сжала губы, дрожавшие слишком заметно; перед глазами плыло, и она чувствовала странную смесь боли, горя, страха и благодарности. Поэтому не дрогнула, когда дядя её обнял, когда с новой тяжестью обрушилось понимание собственной сути, когда мир раскололся. Она даже не та, кем себя помнит. Можно ли такое вообще исправить?!
