Волчьи ягоды

— 13 июля 2017

       Его целью всегда был особенный человек. Странный, вмещающий в себя способности всех остальных; Всестранность, Избранный, величайшее оружие, которое покорило бы мир. С ним Лекторий стал бы самой сильной организацией, подмял бы остальные группировки и даже сдвинул бы NOTE с лидирующих позиций, эту крупную компанию с двумя тысячами людей — для Лектория она была бы пухом без пороха, ведь никакая сила не может превзойти Всестранность. С таким оружием они бы победили. Они почти победили и без него, они приблизились к разгадке создания — как нагрянула кара.        NOTE до всего докапывается. И кто-то там умудрился забрести так далеко, что обнаружил проект LIFA — самое секретное, самое оберегаемое и самое важное порождение Лектория, его надежду и опору. То, что возводилось с 2004 года, лелеялось, на что потрачены были огромные средства. Все работники подписали десятки бумаг о неразглашении, потом содержание детей — всё-таки их нельзя было угробить раньше получения результатов. Они растили маленькую армию странных с убийственными по мощи способностями, которые не могли бы контролировать сами дети: за них управлять силами должны были их командиры. Всё было бы идеально — легион абсолютно покорных странностей, и мир бы лежал в ногах Лектория. Если бы не вмешательство NOTE.        Операция в 2009 году. Первая лаборатория, наибольшая, где содержалось больше подопытных, развалилась на куски. Какие-то дети были перехвачены NOTE, какие-то разбежались. Вторая лаборатория треснула в 2015 году, когда «тени» вырвались из неё, перебив всех находившихся в здании, кроме своих собратьев-детей. Тогда NOTE не успела ничего предпринять, а Лекторий окончательно потерял первый проект LIFA.        Но Лекторий не умеет сдаваться.        Вильгельм выжил в оба раза. Первый он провёл в штабе, готовясь к следующей проверке оборудования, и нашествие врагов пропустил. Второй раз он чудом угодил в небольшую аварию неподалёку от лаборатории, потому пропустил побег «теней», а разгром увидел лишь потом, примчавшись на место. Ему сказочно везло, а удачу он берёг и ценил.        Вильгельм был главным из экспериментаторов. Главная лифа проекта. Он был основателем и героем, который должен был спасти Лекторий. Ему пришлось изворачиваться, чтобы не оказаться под дулом после развала, но и тогда выход был найден, а его пощадили и дали возможность продолжать любимое дело. Трижды ему свезло, и вот теперь повезёт в четвёртый раз.        Несомненно, это была ловушка. Его средства коммуникации оказались неработающими — дистанционно кто-то из NOTE вывел их из строя. Странно, учитывая, что пароли псы не продали бы и за хорошую кость, они знают своих хозяев. Значит, в ином проблема, но с этим разберётся Вильгельм позже. Он шагал по людной улице и не встречал ни одного пса — охота унеслась без него, и в том главная ловушка ненавистной организации.        Наверняка метаморф. Как его не опознали? Они не могли разузнать пароль. Хотя, в принципе, о чём это он? Они же странные. У них ничто не возможно без вариантов «а если», они на всё способны. Ничего, NOTE — не помеха Вильгельму. Если они решили его изолировать, они не смогут его сдержать, он всё равно завершит свою охоту.        Фокусник ни за что бы себе не признался, но всё-таки ему было страшно. Дикий звериный ужас гнал его по улице, мешая забредать в тихие переулки. С начала проекта прошло тринадцать лет, и немилосердное время обратило свой взор на увещевания кармы. Настал срок платить по счетам, лифы. Эта охота будет последней для кого-то, и всё это понимали; именно страх того, что жертвой станет он, гнал Вильгельма прочь, заставляя его сбивать ноги и дышать неровно.        У Вильгельма, как у любого человека, были родственники. И так совпало, что его странность дублировалась на младшего брата — редкое явление, но имевшее место быть. Пути их с братом разошлись так давно, что вряд ли кто-то из них причину вспомнит. Тем не менее, действие странности, идентичной собственной, Вильгельм мог угадать безошибочно.        Он остановился на перекрестке. Вокруг были люди, и никто не обращал внимания на фокусника в карнавальном костюме, что само по себе вызывало подозрения. Пространство вокруг съёживалось, матово мерцали его оттенки, по краям поля зрения размывалось, как в очках человека с плохим зрением. Это были декорации, не более того.        «Иллюзии того, что ты желаешь, или того, что ты не желаешь. Условие на выбор задающего иллюзию».        Холодея, Вильгельм озирался по сторонам — это не его странность, отменить он не мог. Зато мог парень с короткими пепельно-сиреневыми волосами и шрамом через левый глаз; парень смотрел прямо на него, и в его холодном взгляде искрилась материальная насмешка. Фокусник повернулся к нему.        — Какое из условий и зачем? — спросил он, прилагая все усилия, чтобы голос звучал равномерно и с выражением, как обычно он разговаривал. Но брата было не обмануть, и тот язвительно хмыкнул, ощущая волчий страх старшего.        — Крохотный элемент изменений, — сообщил Виас, шагая к автобусной остановке. Его облик растворялся в шелухе искусственного мира. — Не стоило тебе начинать это тринадцать лет назад, братишка. Может, сейчас все было бы по-другому.        Мир плыл.        — Куда ты меня завёл? — провыл Вильгельм, уже не прячась за масками.        — Где тебе самое место, — раздался насмешливый ответ из пустоты, эхом отражаясь в пустоте очищенного от людей пространства. — Прощай. Я запомню тебя как порядочную скотину.        На перекрёстке не было людей. Здесь вообще никого не было — только ветер и дорога из серого асфальта, вымытого дождями, проеденного облупившейся краской разметки. Один фокусник на виду любого наблюдателя — и он ломанулся прочь, в ближайший переулок, лишь бы скрыться из поля зрения кого бы то ни было.        Он мог лгать о своей защищённости сколько угодно, но…        Но никому не везёт вечно.

*

       — Неужели появилось желание присоединиться? — неожиданно произнесла Вера. Тимур уже смотрел в закуток, мимо которого они чуть не прошли. Настя так и подскочила, обеспокоенно оглянувшись, но никто не показывался.        — Вылезай! — рявкнул Тимур беззлобно, скорее раздражённо. — И так мало времени!        Из полумрака, напущенного прошедшим ливнем, вышагнул парень в помятой, замызганной одежде. Щека его была в запёкшейся крови, но глаза смотрели ясно, ясно и серьёзно, остро, цепко. Настя замерла; холодок пронёсся по телу, поселился в кончиках пальцев, обжёг сердце раскалённым инеем. Она не знала, что делать, что говорить, что думать — Антон решил за неё.        — Поговорить нужно, — сказал он, кивнув в сторону Насти.        — Говорите при всех, мы тут союзники, — предложила Вера.        Перечить никто не стал. Антон приблизился и встал рядом. Настя сжала губы; нарастала внутри дрожь, и девушка упрямо запретила себе разваливаться именно сейчас. Она не смотрела в глаза парню, интуитивно ощущая: не выдержит. Если не заплачет, то надломится точно.        Он был близок ей, ближе, чем кто-либо иной. Он был для неё всем, как она была всем для него. Полгода на улице, когда они полагались друг на друга целиком, разлука, после которой они не виделись долгие шесть с половиной лет — и новая встреча под дождем, зонтом, с Настей, которая уже ничего не помнила. Сколько ему пришлось вынести из-за неё! Он укрыл её от Файра. Он уводил её от Лектория. Раз за разом он спасал её, и вот она не могла смотреть ему в глаза, боясь либо расплакаться, либо окончательно сломаться.        Простых извинений не будет достаточно. Теперь ничего не будет достаточно, чтобы искупить.        — Посмотри на меня, — попросил Антон почти мягко. Она замотала головой остервенело, и он продолжил: — Ладно, как хочешь. Ты же знаешь, что не обязана это делать?        — Я должна, — сказала Настя, глядя куда угодно, только не на его лицо. На его порванную футболку с отпечатками грязи. На его ноги в таких же порванных грязных джинсах, как будто он лихо с кем-то подрался. На собственные обсохшие ноги, впервые казавшиеся такими слабыми, что аж колени подгибались. Она не боялась Антона — только не его. Она боялась, что не выдержит прямого с ним контакта.        — Нет, не должна. Эта месть не поможет тебе себя принять.        — Мне вряд ли что-то поможет, — посмеялась она сухо и горько. — Я лифа, не простая девчонка, одержимая местью. Он за всё ответит, но мне не это нужно, ты прав. Но я хочу попробовать. Я хочу этого!        Тимур и Вера молчали, переводя взгляды с одного на другого, точно в жизни интереснее диалога не слыхали. На них внимание не обращалось: собеседники упорно старались донести друг до друга свои позиции, но сталкивались, ранились, не могли подступиться правильно. Они, наверно, слишком измучены были для того, чтобы просто выслушать, понять, поверить.        Настя вспомнила первую их встречу этим летом. Винные глаза, смотревшие со странным выражением, странную заботу незнакомца, который стал первым человеком, заговорившим с ней в Авельске. Тогда шёл дождь, и Настя промокла и замерзла. Такой же холодной она ощущала себя теперь, стоя перед ним, как почти три недели назад. Девятнадцать дней — а как будто целая вечность. Как удивительно порой время в своих попытках запутать, скосив сроки.        — Тогда я тоже пойду, — сказал Антон.        — Со мной?        — С тобой и «тенями».        Не из желания её защитить в этот раз. Не из желания союза с непредсказуемыми «тенями». Он поступал так по своему мотиву, и она не имела права его обвинять или винить. Он должен ненавидеть её уже сейчас, и если он вообще решил идти вместе с ней…        — Разобрались? — поинтересовался Тимур. В его руке тлели тени, превращаясь в изогнутую косу, такую острую, что края лезвия не были видны. — Пошли. Я его уже чую!        Антон кивнул. Настя отвернулась от него и шагнула к Вере; девочка лукаво взглянула на неё светло-розовыми глазами, но ничего не сказала. А что говорить? Самое важное или произнесено, или не может быть произнесённым. Им хватит того, что есть.        Они мчались по запутанным дорогам, преследуя силуэт, находившийся в плену тяжёлого заблуждения. Направлял Антон, посвящённый в нечто, недоступное спутникам, и они полагались на него. Настя никогда не думала, что её тело способно так легко, быстро и точно двигаться. Инстинкты боевого чудовища, взращенные лабораторией, помогали ей нырять в переулки, как дельфин ныряет в воду, петлять и постоянно быть начеку. Рядом неслись «тени», их шаги почти не отражала эхом земля, как будто поглощая посторонние звуки, настолько незаметен и неслышим был их бег; Антон двигался, напоминая большую хищную кошку, и взгляд его не обращался к Насте.        Вильгельм — фокусник с сиреневыми волосами — спасался от них, а они мчались за ним кровавыми призраками его проклятой идеи.        Он их не видел, зато видели они. Это главное. На этой охоте ловить будет не Лекторий, нет. Лифы будут ловить своего создателя. Лифы будут мстить, как и следовало всегда.        С Настиных губ сорвался полухрипом бешеный азарт погони.        Ненависти в ней всё ещё не было.        — Попался.        — Лифа загнана в ловушку~!        Они обступили его с четырех сторон, и выйти из квадрата он бы не смог. Настя смотрела на него с удивлением. Мужчина с крашеными волосами и в костюме фокусника — он не казался всепоглощающим злом, от него не веяло угрозой, он был таким же, как все. Сложно было поверить в то, что это он истязал в своих подземельях невинных детей, руководил их пытками, планировал их мучения, как обычное расписание на день. Он не выглядел злом. Но он им являлся.        И он явно знал, что ему конец. Вильгельм, глава проекта LIFA, стоял перед ними. Тимур смотрел с предвкушением, коса его отливала кромешной чернотой, такой материальной, что даже взгляд застывал на её ничего не отражающей поверхности. Вера глядела с улыбкой, такой светлой и милой для той, кем она являлась. Антон ничего не выражал, только глаза его взирали остро, стеклянно, и в них переливался глубокий винный мрак. Вильгельм стоял в центре их фигуры и знал, что больше не скроется.        — Почему вы делали это? — спросила вдруг Настя, толком вопрос не обдумав.        Фокусник взглянул на неё. Та, за кем он охотился и кого пытался убить, выглядела совершенно живой, нетронутой — если не считать некоторых деталей в её изменившемся взгляде.        — Маленькая лифа, — проворковал он. — Так забавно — её режешь, а она кричит. Голосом сметает, стены сломать пытается, а всё равно вырваться не может. Потому что слишком слаба для самостоятельных атак? Нет, потому что странность вразрез с желанием идёт. Принуждение вызывает отторжение. Лифы никогда не смогут контролировать свои способности, потому что никогда их не примут! И девочке придется резать себе вены, чтобы собой управлять!        Он зашёлся смехом — истеричным, визгливым, хрипловатым, как сумасшедший, заржал в голос, и Настя со вскипевшей злостью шагнула вперёд.        — Замолчи!        Ударной силы хватило, чтобы его отбросило назад, проволокло по земле, ударяя выступающими конечностями об асфальт. Тимур присвистнул, они вчетвером подались в сторону Вильгельма, вновь окружая. Тот, сплюнув пыль, поднял лицо. Глаза его налились кровью, и каждая жилка красной чёрточкой ломала выражение безумного взгляда.        — Такой контроль убьёт девочку быстрее, чем непринятие, — просмеялся он ехидно. — Убьёт, убьёт, убьёт!        «Тени» приблизились неуловимо, на корточках присели рядом, плечами соприкасаясь — маленькая девочка в ажурном платьице и высокий парень в чёрной мантии. Два убийцы, лившие кровь неприятелей любой категории, смотрели на главную беду своих исканий — смотрели насмешливо, торжествующе, ненавидяще. Они рассматривали безобразное чудовище, ломавшее хребет их детству, вырастившее их такими же монстрами, как он, с их рождений перечеркнувшего им будущее. Они ненавидели его, но они его не боялись — выросли уже. Не маленькие. Не беззащитные детки, которые не могли за себя постоять.        — Ошибаешься, Вильгельм. — Голос Веры звучал тихо, но даже так он разносился вокруг каждой нотой. — Некоторым детям и не требовалось принимать себя, чтобы контролировать странности. Это уже было с ними.        Тимур протянул руку и поднял его за волосы. Коса алчно темнела, положенная на асфальт. Настя шагнула было, но Антон остановил её за плечо, покачав головой: именно сейчас любое приближение к свирепым «теням», жаждавшим крови, было опаснее всего, что за последние три недели случилось.        — Ты не умрёшь быстро, — продолжала Вера так, словно рассказывала какую-то логичную и довольно простую историю. — Ты будешь мучиться, теряя по капле крови. Ты получишь столько разрезов, сколько когда-то оставлял на нас. Ты будешь страдать за каждого ребёнка десятками ран, Вильгельм, ты будешь сгорать в собственном грехе.        Весь свет мира стекался в её ладонь, образуя маленький зазубренный кинжал. Тимур потянулся за косой. Вильгельм глядел на них, а потом вдруг усмехнулся.        ...Мир размылся...        Настя услышала только собственный крик. Короткий, мощный, ударивший по всему, что находилось вокруг. Это не был болезненный стон, как от раны, не была ярость, смешанная с горем, как при нападении на Таю, не была паника, как когда она оттолкнула Антона. Это было предупреждение. Всего лишь короткий вопль, стремление прекратить использование силы чудовища, валявшегося в пыли — она хотела предупредить, что он вот-вот что-то выкинет. Настя закричала, и её странность перекрыла его.        Иллюзия надломилась вместе с реальностью. На обочине стоявший светофор с треском распался, выдернутый из земли. Смялась крыша пустого ларька. Тело в пёстром карнавальном одеянии ударилось о стену дома с такой силой, что оставило вмятину и разбежавшиеся вокруг прямо по бетону трещины, раздался отвратительный в своей краткой неизбежности хруст — так ломается кость. Вильгельм безвольно рухнул кучей тряпья на землю.        Наступила мёртвая тишина.        Или, возможно, это в голове так помутилось. Но все молчали, и Настя подумала, что они тоже её ощущают — эту глубокую, стылую тишину, в которой растворяется даже дыхание, в которой эхо не разбегается кругами по воде. На негнущихся ногах девушка приблизилась к неподвижному телу, но не решилась его коснуться. Подошёл Антон. В полном молчании наклонился и перевернул Вильгельма. Труп Вильгельма. Бездыханное тело со стеклянным взором в пустоту.        — Умер, — сказала Настя едва слышно, но даже тихое удивлённое слово разорвало кокон абсолютной тиши, их окружившей.        Тут же потоком помчались другие звуки. Голоса дорог города, в котором жили люди. Какая-то далёкая сигнализация. Группу подростков ещё никто не заметил, и они стояли над телом, веря и не веря собственным чувствам.        Тимур насупился. Вера прищурилась.        — Не так нужно было, — фыркнул головорез. Оружие таяло в его руке.        — Ничего не поделаешь, — вздохнула девочка-напарница, отпуская кинжал и позволяя ему слиться со светом.        — Он хотел использовать странность, — непривычно далёким голосом произнесла Настя. Собственное звучание казалось ей чужим. В мире не существовало ничего, кроме неё, силуэтов рядом и трупа человека, которого она только что убила.        Когда Антон обнял её за плечи, она не отшатнулась. Только вжалась сильнее, уткнулась лицом в футболку, пропахшую дождём и бесконечными запутанными дорогами — теми, что привели его сюда. Всё, что она ощущала — только громадную пропасть пустоты, разверзнувшуюся в душе. Охота закончилась победой, но она не чувствовала счастья. Она чувствовала только холод, дождь и пробирающую до костей опустошённость.        Месть на самом деле не принесла ей триумфа.        — Насть?        — М?        — Не двигайся с места.        Предельно бережно её руки за запястья отняли от тепла крепкого тела. По этим же запястьям бежали тонкие струйки багровой жидкости. Кровь. Это называлось «стоп-метка» — предел выносливости. Она чуть не коснулась грани.        Настя подняла глаза, пересёкшись взглядом с Антоном. Тот улыбнулся. Повернулся спиной.        К ним приближался одинокий силуэт человека с кроваво-красными волосами.        Она опустилась на колени неловко, чтобы не упасть. Накатившая слабость с головой погружала её в оцепенение, и Настя с трудом держала спину ровно. Она безвольно смотрела, как сцепились два начала, как засверкали всполохи пламени, как кутерьма цветов превратилась в нечто настолько быстрое, что почти целое. Она наблюдала, ничего не предпринимая — потому что Антон сказал не двигаться, и она не собиралась. Настя сидела на мокром тротуаре рядом с поверженным телом, глядя на залитую водой дорогу без машин, где дрались два парня разных сословий и разных взглядов, и отражения ударов сверкали в её глазах пустынным отчаянием.        «Тени» скрылись почти сразу. Вспышки пламени разрезали воздух, чистый, как серое стекло. Настя ждала, ибо больше ничего не могла поделать.        Когда всё прекратилось, она как будто очнулась. Всмотрелась. Антон восседал на спине Файра, левым коленом прижимая к земле правую того руку, правой ногой давя на лопатку, руку левую неприятеля выворачивая. Лицо мрачное, с давящей, суровой свирепостью, слишком глубокой для ярости и слишком жёсткой для снисхождения. Настя вздрогнула.        — Не убивай его! — позвала она совсем тихо, но он услышал. Антон взглянул на неё, кивнул. Наклонился к врагу и что-то ему сказал. Лицо Файра исказилось, но он был готов на любые условия; Антон отпустил его.        — Я знаю, кто ты, — прохрипел зло Файр, сплюнув кровь. Он не мог держать левую руку, и каждое движение отзывалось в нём болью. Он говорил и дальше, но Настя уловила лишь завершение: — Вы все — чудовища. И должны сдохнуть, как чудовища.        — Убирайся, — твёрдо сказал Антон.        — Поздно.        Отвлекающий маневр. Такая глупая, наивная ловушка. Настя, похолодев, метнулась к Антону, ухватив его за локоть и указав на проход к главной городской улице — оттуда надвигались обликами чёрными псы. Они их нашли. Если охота «теней» закончилась, то охота Лектория и не думала останавливаться.        Антон чертыхнулся, загораживая Настю собой. Бежать некуда, они сами себя в тупик загнали, в этот двор-переулок, где не было шансов сбежать незаметно, как сделали то «тени». Две лифы стояли против двух десятков псов с боевыми странностями — где же справедливость этого проклятого мира? Настя вдохнула глубже, затыкая в себе боль от разорванных шрамов, и кровь капала с запястий на землю, растворяясь в её беспроглядной серости. Они не умрут.        Они не умрут…        Псы надвигались сплошной стеной, и им не оставалось даже воздуха — позади лишь прямая дорога. Равнодушное небо взирало со своей высоты, и его серость рябила, сливаясь с городом, в котором не было места молодым птицам.        Облака прорезало солнце.        Оно лучами прошлось по клокам туч, решительно сметая их робкий лопочущий туман, и осветило небывало ярко реальность, залив реальность проектором. Позолотило силуэты врагов, отыгралось на лужах, морщиться заставляя неблёклыми отражениями, и всё погрузилось в пронзительный миг полного ослепления.        В этот раз он появился из-за них, а не со стороны. Как когда-то недавно, когда так же в нём нуждались, сейчас он выступил, один против всех. Юноша в футболке и джинсах, каких много на улицах летнего города, но совсем иной в то же время — позолоченный самим солнцем, небом одарённый, сияющий ярче любых лучей. Он встал напротив псов, и они замерли в неожиданности.        — Отойди, — сказал вожак псов.        — Нет, — сказал Роан.        — Отойди! — завыли псы, но не было бессмертному до них дела. Он стоял между лифами и Лекторием, не оборачиваясь, с прямой спиной, и ждал, пока они отступят — но они не отступали. — Пусть ты невредим, лифы — нет! Ты не сможешь их защитить!        — Я всегда их защищаю, — покачал головой Роан. — Лифы вам не по зубам. Охота завершена.        — Нет! Ты не выстоишь один!        — Но я и не один.        Настя с трудом оторвала взгляд от фигуры бессмертного, оглянулась, ахнула. Из тупика — со стен, по лесенкам каких-то черепиц, другими способами спускались люди и к ним шли. Столько же, сколько псов; люди, освещённые ярким солнцем, уверенные в себе. Полные сил, готовые к бою — и псы струсили. Отступила свора, шаг назад сделав волной. NOTE стояла за спинами двух лиф, а перед ними стоял Роан, бессмертный, который не собирался сражаться в одиночку — и он повторил, что охота окончена.        Последняя капля дождя этого сырого июля ударилась о лужу рядом с девушкой и растворилась в ней, не приведя с собою новых небесных слёз.        Лекторий скрывался гончими своими за пределами улицы, и опустело пространство, людьми другими заполняемое. Роан повернулся к лифам. Он улыбался, и выражение его пестрых глаз было ласковым, живительным, утешающим. Настя только сейчас поняла, что её дрожь; она цеплялась отчаянно за Антона, не в силах разжать пальцы.        — Простите, что припозднился, — мягко произнёс Роан. — Я спрятал Таю. Она в порядке. Вы оба настоящие умнички.        Он шагнул к ним и притянул к себе. Антону пришлось наклониться, Насте поднять голову, но никто не обратил внимания на детали; Роан гладил их по плечам, и только теперь девушка позволила политься безостановочному потоку соленых слёз по щекам. Солнце грело спину, заливало дороги города странных, принимавшего в себя всех, даже если им не находилось в нём места.        — Всё закончилось, — говорил Роан, — охота закончилась. Всё закончилось.        Их обтекало светом и теплом, и с главной улицы Авельска дуло летним ветром с ароматом цветов и дорог.        Дожди наконец-то завершились.