2 / 6. На погибель
15 января 2020 г., 14:06
— 13 июля 2017
Тонкий слой воды, ниже — пустота. Она лежала в лилиях, миллионах белых лилий, простиравшихся белоснежным морем по пространству, заплетавшихся в коротких волосах, мягко поднимаемых водой. Она не видела себя, но видела всё: ковёр дивных цветов, собственные раскинутые руки и ноги, обращённое в пустоту высокую лицо. Стукнуло что-то, соприкоснулось с костью, кожу мягко разрезая, потянулся след; она закричала, забилась, но то ли цветы, то ли давление на запястьях, щиколотках и шее не дало ей метаться. Она кричала, билась и старалась вырваться, но попытки были напрасны. Со скрежетом прошлось лезвие вдоль лучевой кости, поскрипывая по покрытию; с сухим треском на запястьях раны — контролер баланса сил — открылись, обагряя лилии и разнося с водою алую жидкость. Кровь заливала уши, из носа бежала, в уголках глаз и губ скапливалась; она кричала и билась, и никто не мог это остановить. Она даже сесть не могла, сетью цветов удерживаемая, только голосом хлестала, пока хватало энергии; когда же иссякла она, осталась лишь холодная вода, лепестки в волосах и заливающая кровь. Это воспоминание было первым отчётливым, и Настя ухватилась за него, как за соломинку в водовороте. Вцепилась отчаянно, до мелочей проясняя, чуть дальше продвинулась. Хаос разрывавших видений не прекращался, но шумел теперь фоном, как шёпот морского прибоя, хоть и не такой расслабляющий. Болела голова, дышать было тяжело, периодически перед глазами выпрыгивали обломки воспоминаний — но она уже могла стоять на ногах. Сделать шаг. Ещё. Не будет же она вечно лежать, хныча слабо в ладони. Настя, от боли морщась, подула на запястья. Это была контрольная метка: когда раскрывались шрамы, понимали мастера пыток, что вот-вот всё оборвется. Это же — опознаватель; всюду, куда проводили лифу, требовалось под лазер подставить запястье. Чудная система, ничего не скажешь. Настя поискала по карманам курточки, но обнаружила только один платок. Обвязала им шрамы на левой руке, кровоточившие больше, а правую постаралась держать на весу. В горле першило. Её била дрожь. Миллионы белых лилий… Люди, их лица — суровы и равнодушны. Дети — их лица приветливы, такие же в них отражения, как на её лице. Голос из-за стены — неразделимой преграды. Тёплые руки, державшие её, когда не осталось надежды, хоть и обрелась свобода. Сопоставлять всё было трудно; это было хуже любой работы, которой когда-либо Настя занималась, это был больно, потому что рвалось сознание и по швам трещало, но это было необходимо — и желанно. Она зашла в первую же школу. Не помнила, как прошла незамеченной: должно быть, ноги её вынесли, к тихим шагам привыкшие. Какое-то время живя на улице, она была научена бесшумности. Поднялась на последний этаж, кабинет свободный нашла; не зная, зачем, она распахнула окно, впуская в помещение воздух кристально-свежий. На подоконник забралась, ноги свесила. Отсюда была видна часть города, ровные крыши домов и светящиеся квадраты окон, улочки, где потоками фар мерцали автомобили. Надо всем разливался закат; солнце оранжевое разбивало слоистые гущи серых тучек у горизонта, и те клоками растекались, словно на картине замечательного художника. На оконной раме плясали рыжие отсветы. Прекратился дождь, но начиналось что-то другое. Раскалывалась голова. Ей потребовалось усилие над собой, чтобы прогнать вылезший осколок с отражениями каких-то людей и окровавленных худых рук. Её жизнь — если можно так выразиться — не была лёгкой, но другой она не знала. Остальное было лживой иллюзией, но Настя даже благодарила бы это обстоятельство: в конце концов, не помня, она действительно жила несколько лучше. Нет смысла винить Михаила. Он поступил, как считал правильным и лучшим для неё. На мысль о Михаиле в памяти возникло его лицо, и Настя горько усмехнулась самой себе: много времени и сил уйдет, чтобы воспоминания разрозненные в более-менее обстоятельную картинку объединить. В одном она ошиблась. Настя полагала, что личность её сотрётся, уступив место другой, но при этом на самом деле абсолютно не учла: память второй половины жизни ей и принадлежит. Всё, что изменилось — это только прошлое до девяти лет. Правда ранила, правда убивала, но она показывала Насте её же. Это была она. Не кто-то другой. Не расстройство личности, не уничтожение фальшивой подмены, ничего. Она просто вспомнила всё, что полагается. Да, да, это больно, но это, наоборот, придало ей смелости. Настя набрала полную грудь воздуха и — Кажется, это был зов. Странность, бушевавшая столько времени, впервые была покорна абсолютно её власти, отступив перед волей девчонки-лифы. Волна разнеслась по воздуху, прозрачностью его пролившись, во всех направлениях унеслась с ветрами наперегонки. Зов прозвучал, подобный птичьей песне завершительной, лебединому кличу тоски. Настя звала лишь двоих, и они только могли эту волну распознать: так решила она, а уже странность приняла необходимую частоту. Где бы они ни были, они должны услышать. Настя перелезла через подоконник, неловко пошатнувшись и оперевшись на парту; постояла, привыкая, затем пошла прочь. Она сделала выбор. Время нести за него ответственность.*
Псы были различны по одиночке и безлики вместе. Это была свора — неорганизованная, дикая, свирепая свора, рвущая на куски неприятелей, воющая по единым поводам, словно единый, хоть и не умный, организм. Но в надёжных руках псы превращались в покорную, умиряемую стихию; нужна была сила, чтобы их подчинять, но один раз показал авторитет — и больше не придётся, псы к ногам ластиться будут, глядя снизу вверх на сильнейшего, и за ним с обрыва последуют. Свора жила законами, свора ждала распоряжений, свора обожала кровь — лить, не проливая. Псы знали, чего желает их хозяин, и потому принесли ему весть скорее, чем иному из верхушки. Псы знали, что их ждёт вознаграждение, их ждёт Охота — они поняли это по тому, как навострился вожак, как глаза его сверкнули. Льюис — своеобразная бета стаи — поклонился коротко и вышел, объявляя своим подчинённым, что они открывают охоту, что они ищут следы: всё утверждено, им нужно лишь поймать. На арене общих действий Лекторий открыто заявлял, что лифы принадлежат ему. Организация дала «добро». Они вольны искать. Семь лет прошло с момента, как накрылся грандиозный проект, сокровище научных достижений странных. LIFA, эта глобальная скорбь, эта великая идея, принесла свои плоды — не те, на которые рассчитывали зачинщики, но влиятельные, значимые и теперь образующие нынешнее положение дел. NOTE вроде как брала найденных лиф под контроль, но, видимо, не уследила: как минимум пятеро разгуливают сейчас по Авельску, а Лекторий слишком внимателен к таким мелочам. Псы чувствуют цели за километры. Псы умеют в толпе выделять особенных. Псы жестоки и жалеть никого не будут. Люди в разной одежде, разных стилей, разных возрастов — они ждали лишь сигнала. Льюис подавал команды через ошейники — удобный способ, учитывая, что их можно и на шее, и на руках носить. Код, который не расшифровали бы хакеры вражеские, короткие и длинные сигналы, не опирающиеся на азбуку Морзе — и вот уже все шавки Авельска знают, кого надо искать. Они двигаются своими маршрутами, прочёсывая толпы, и каждый путь отмечается на карте в комнате управления, там, где их ожидает главный вожак. Но Льюис не он. Льюис — тоже пёс, и он собирается искать. — Удачной охоты, — прошептал он себе и покинул холл, хлопнув дверью. Его встретили два самых верных пса, и вместе они направились прочь от штаба. Наступала самая интересная часть: им предстояло ловить лифу. А поймав, они свернут ей шею. В этот раз — точно. Их цель обнаружилась быстро — было бы странно, не найди они её в первые же полчаса, всё-таки поисковые псы с удобными странностями. Один из пяти оставшихся; один из них, жалкий мальчишка, который и до двадцати не доживет уже. Чутьё острое, лифа-то бывалая; озирался по сторонам, на людей смотрел, но не уходил с главной улицы. Подозревал, что за ним слежка, или Атриум успел его предупредить? Всё равно. Они так или иначе его поймают. Лифы принадлежат Лекторию. Все до единой. Льюис не показывался — его-то этот подросток видал, тогда ещё, на поле, когда бессмертное существо встало на их защиту. Теперь его здесь нет, и мальчишка в их руках. Остаётся загнать его. Заместитель вожака поднял голову. Он занял балкон ресторана на втором этаже, он даже достал бинокль, чтобы лучше всё видеть. Силуэт мальчишки двигался размеренно, но с увеличением было видно, как он постоянно оглядывался, как петлял среди людей. Осмотрительно с его стороны податься в люди, однако он не учёл важный момент: Лектория мирное население не интересует. Если нужно будет, ему перегрызут глотку хоть посреди толпы. Однако действительно, вожак будет недоволен, если они наведут шумиху сейчас. Льюис нервно озирался, но не замечал никого из вражеской организации. NOTE не яро заинтересована в лифах. Для них представляет значимость лишь обычное население, значит, мешать не станут. Льюис видел планы и сводки — кажется, Атриум ничего не собирается предпринимать. Лекторию плевать. Лекторий хочет обратно маленькие результаты своих скромных экспериментов. Стереть в порошок. Вылить кровь всю. Изничтожить, чтобы не осталось ни напоминания о провале — а если не убивать, так принимать к себе, они пригодятся. Лифы — страшные существа, это создания лаборатории, искусственно усиленные странности, и один такой может заменить боевой отряд. Контроль над способностями у них хромает, зато ударная мощь превзойдёт все ожидания. Вожак будет доволен, если Льюис притащит ему парочку живых лиф. Например, ту девчонку, управляющую голосом. Или другую, которая влияет на психику. «Тени» исключаются из списка мгновенно: они слишком буйны и неуправляемы даже для Лектория. А этот парень… Льюис облизнулся. С ним можно поиграть. Давненько он не чувствовал обжигающей крови тех, кого долго и упорно загонял, даже позабыл, каково это — наслаждаться охотой. Через облака прорывалось солнце — несмелое, золотисто-рыжее, как осенние листья, переходящее в перламутр на мощёных дорогах. Проносившиеся по трассе автомобили рассыпали искры брызг, мигали фарами, и люди двигались ближе к обочине. Он сновал среди них, сунув руки в карманы джинсов, то и дело вертя головой, цепким взглядом территорию окидывая: знал, что здесь что-то не так. Номер 2BI, Антон. Пацан, купивший себе новую странность на смену родной, но не переставший от этого быть лифой — ребёнком экспериментов, белых коридоров и лекарств от нормальности, которые в него вливали долгие годы. Можно сбежать на другой край земли, но не отречься от своего происхождения. Он, как и все ему подобные, — никчёмная крыса, провалившая опыты. Его существование требует удаления. Он будет удалён. С севера по его маршруту продвигался офисный работник в пиджаке и лакированных ботинках, стараясь не ступать в лужи. С востока вприпрыжку нёсся хипстер со скейтбордом под мышкой. С запада, отрезая от обратного пути, вышагивал спортсмен в полосатом костюме и с накачанным телом. Они мало чем выделялись из толпы, даже хипстер, будучи ярким, среди других людей являлся частью их общины, а не кем-то изумительным. Псы бывают разные. Лицо Льюиса прорезала усмешка. Попался. Антон этого ещё не понял, даже когда с ним в переулок свернули спортсмен и офисный работник, даже когда закатил хипстер. Льюис поспешил, он спустился на первый этаж, едва дождался светофора, хотя вполне мог бы его игнорировать. Он отдал сигнал, чтобы пацана не убили до его прихода, и получил мгновенный отклик. Он свернул в закуток и остановился, с язвительным торжеством скрестив руки на груди. — Главная крыса, — фыркнул парень. — Ты мне поговори ещё тут, отброс. — Льюис щелкнул пальцами. Хипстер и офисный работник, державшие его под руки, чуть пододвинулись. Антон не пискнул, когда ему по лицу прилетел удар, только поморщился; голова его дернулась, откинувшись, обнажив горло. Льюис едва сдержался, чтобы не прирезать его тут же. — Может, мальчик хочет рассказать, где его союзники? Те, что бросили его? — Босс, — страдальчески протянули его псы. Им тоже хотелось крови. Они охотились. Они имели право. Но Льюис был непреклонен. — Где остальные? — жёстко спросил он. — Псы по всему городу, — хрипло отозвался Антон. Он уронил голову и посмотрел на него исподлобья, во взгляде скользила издёвка. Он висел на руках закалённых псов, его уже пару раз точно ударили, но держался, как победитель. Мелкий подонок. Льюис кивнул, и ему врезали ещё раз, и ещё. — Лифы, — произнес он. — Где лифы? Где твоя подружка, ублюдок? Антон покачал головой. Под его левым глазом расплывалось кровавое пятно, а дыхание вырывалось со свистом. Ах, с каким удовольствием Льюис бы остался! Наконец-то пойманная лифа, наконец-то месть, поимка, смывание позора кровью — но ему нужно идти, ведь тут есть другие его сородичи, не только этот исчерпанный ребенок. Проиграл особый код датчик. Льюис тут же выловил прибор связи — смесь рации с мобильным телефоном — и быстро просмотрел сообщение. Хмыкнул. Они нашли, нашли. Самое время присоединиться к более интересной части охоты — к той, где ловят сразу троих. — Твоя нынешняя странность бесполезна, — заметил он, обращаясь к Антону, затем повернулся к псам: — Заканчивайте с ним. И скажите Вильгельму, что с одним всё. Он отвернулся и быстрым шагом направился в сторону следующего донесения. Там видели следующую крысу. Эта охота началась благоприятно. В то же время Вильгельм был занят делом другим, не менее важным. — Неужто бессмертное существо решило купить жизнь той девочки? — протянул он, тасуя колоду карт. Старые, обветшавшие, но с ещё горевшими красочными рисунками, они были его маленькой любимой вещицей, которую было просто приятно повертеть в руках. У фокусника вообще было только две слабости — его карты и лифы. — И мальчика тоже, — подтвердил кивком дипломат. Весь такой лучезарный, он вызывал расположение своими манерами и любезным обращением, но голову не запудривал: Вильгельм отлично знал, что ему нужно. Вильгельм был в курсе, какая история связывала дипломата с одной из лабораторных крыс. Они находились в совершенно пустом уличном ресторанчике. Михаил — в светлом пальто, со светлыми волосами, со светлыми глазами. И Вильгельм — в плаще и перчатках, такой, как всегда. Однако сегодня не их день, сегодня его день. Он сегодня победитель. — Это крысы Лектория, — заявил он, с глухим стуком ставя колоду на стол. — Без разговоров. Без компромиссов. NOTE ведь не лезет не в свои дела, не так ли? — Отдайте детей, — попросил Михаил, попросил с выражением мрачным, так не подходящим его обаятельной улыбке. — Лекторий против. Лекторий сегодня забирает свою добычу, и никакой Атриум не помешает ему это сделать. Вы проиграли, Каринов, с самого начала — это добыча Лектория, а не ваша. Михаил только слегка прищурился. Вильгельм откинулся на спинку стула, пряча карты в карман плаща. Больше незачем задерживаться. Миссия посла провалилась, а ему нужно торопиться — они уже отыскали Второго, дело за малым. Вильгельм встал и направился к выходу, но там резко затормозил. — Мы настаиваем, — сказал с искристой вежливостью Каспер, перекрывший проход. Тёмные татуировки, тёмные волосы, тёмный, внимательный взгляд. — Не советую вам уходить, — подал голос Михаил сзади. — Мы не окончили разговор. Вильгельм неотрывно смотрел в окно за соседним столиком. Там ходили люди, мелькали пёстрыми своими одеждами. Промчался на скейте знакомый хипстер в полосатой бандане, он черкнулся ярким пятном среди полусерой дождливой промозглости. Фокусник медленно развернулся вполоборота, чтобы видеть и Каспера, и Михаила. — Знаете ли вы истинную ценность иллюзий? — почти ласково произнёс он. — Она не в том, что человек видит желаемое или нежелаемое. Она в том, что человек становится в своих желаниях беспомощен. А раз он беспомощен, то вреда никакого не причинит. — Каспер, — позвал было Михаил, но тут же дёрнулся вперед, лицо его резко побелело; мужчина отшатнулся обратно, невидяще уставившись зрачками в пустоту. Вильгельм, воспользовавшись моментом, прыгнул на Каспера так, как никогда бы не прыгнул уважающий себя джентльмен; пара ударов, жестокие несколько секунд, выстрел оказавшегося под рукой пистолета — и Вильгельм уже был на улице. Он поправил плащ, захлопнул дверь кафе и хмыкнул. — Говорил же, иллюзии ценны, — заметил он. Пора было спешить. Он ещё собирался посетить охоту.*
Откровенно говоря, Люси было страшно. Как ни стыдно признавать, за себя особенно. Роана не убить, даже если в дуло пушки засунуть, Каспер всегда ориентируется по ситуации, Йорек просто пройдёт пули насквозь. А вот Люси совершенно материальна и абсолютно не бессмертна. И ей было жутко. Девушка-метаморф ждала сигнала. Она успела изучить улицу вдоль и поперёк, каждый раз мелькая новым обликом, чтобы сбить с толку псов — они оживились, активно рыскали среди толпы обычных, и если бы не знания Люси как разведчика NOTE, она бы ни за что их от граждан не отличила. Проглядывало зябкое солнце, но оно не красило Авельск, хмурый, оттеночный; для Люси каждый штрих казался опасным, каждая чёрточка заставляла ежиться. Она не было трусихой, нет. По работе ей приходилось посещать мероприятия, на которых отсчитывался каждый вдох. Просто сейчас… сейчас она должна была выйти к своре псов с голыми руками и продолжать играть свою роль при этом. Люси, разумеется, справится, ведь на неё рассчитывают. И всё равно жутко. Вильгельм оставил нескольких охранников у дверей кафе, в которое зашёл. Просто так туда не пробраться — чёрный выход тоже перекрыт, это Лекторий, а не какая-то жалкая команда сопляков. Они умеют обустраивать удобные места для переговоров. А ведь там внутри Каспер и Михаил; Люси прикусила ноготь большого пальца, забыв, что при её минутной внешности старой бабушки этот жест покажется странным. Она зашла за угол и тут же столкнулась с Йореком. Он выглядел так же, как обычно, разве что поверх футболки не накинул ничего. Парень явно мёрз; Люси оставалось только посочувствовать. Вообще-то Йорек был выпущенным учеником Каспера, но она тоже приложила немало усилий для его воспитания как сотрудника NOTE, да и числились они в одной группе. Зато так Йореку наверняка было бы удобнее использовать странность, а лишние слои одежды помешали бы. Люси, стараясь отвлечься, спросила, который час. Йорек изогнул брови и сказал, что время приключений. Люси попыталась ткнуть его в бок, но рука свободно прошла через тело, как будто она попыталась пощекотать призрака; парень хмыкнул и протянул ей ворох одежды. Точная копия того, что сейчас на Вильгельме. NOTE, как всегда, работает оперативно. — У них наверняка есть пароль или позывной, — встревожено говорила Люси. — Лекторий же знает, что у нас есть метаморф. Спросят ещё, настоящий ли я… — На вопрос «Кто вы такой» ты должна ответить: «Ответ у плачущей цикады» и вот так сложить руки, — терпеливо пояснил Йорек, подтверждая слова демонстрацией. Люси выглянула из-за угла. Охранники стояли, как изваяния. — Ты и это разнюхать успел? — Естественно. — Парень вздохнул. — Меня напрягает только то, что Роан куда-то делся. А план так и не объяснил целиком, кстати. Всё ли будет нормально? — Мы должны ему верить. — Девушка вручила ему широкий плащ. — Теперь держи его так, чтобы на меня не пялился никто. И не оборачивайся. — Больно надо на всяких бабулек смотреть… В этот раз активировать странность он не успел. Мужские тела Люси не любила. Да, вот тут в ней говорила женская натура, которая в свои двадцать два года не желала постоянно пялиться на разномастные облики особ противоположного пола — тем более что ей далеко не всегда приходилось перевоплощаться в красавчиков. Вильгельм был симпатяжкой, но её передёргивало от самого факта нахождения в шкуре врага. Пусть хорошая фигура и лицо ничего так, этот ублюдок в своём молодом возрасте загубил столько жизней, сколько пол-Лектория ещё не успело. Отвратительно. Чего стоит воспоминание о Роановых детишках, а ведь таких было девятнадцать! Люси запахнулась в плащ и откашлялась в кулак, привыкая к новому телу. Вообще-то у каждого человека свои характеристики, и приспосабливаться к ним нужно постоянно: вес, привычка двигаться, смещение центра тяжести. Даже голос подделать просто так не получится — голосовые связки такие же, но интонации могут отличаться. Люси много практиковалась по наставлениям Роана… «Он что, заранее это планировал?» — мрачно подумала девушка-теперь-уже-не-совсем, придирчиво поправляя круглую шляпку. Хотя быть Вильгельмом ей удовольствия не доставляло, она значимо успокоилась. Всё нормально. Это не первая её операция, последней тоже не станет. — Ни пуха, — пожелал Йорек, ступая в стену, — я отвлекаю охранника, у тебя максимум десять секунд. — К чёрту. Я успею. Парень улыбнулся и скрылся из виду. Люси одёрнула одежду, немного постояла и направилась к дверям кафе, держась так, чтобы не попадаться на глаза даже этим бдительным стражам. Она справится. Они все справятся. Метаморф обратился к псам. Теперь всё находится в её руках. Её задача —повернуть их в другую сторону. Они должны искать не Настю и не «теней», они должны искать Антона. Потому что Антон — приманка. И Лекторий несомненно на неё клюнет.*
— Каспер… Эй, Каспер… Он пришёл в себя, только ощутив, как его слабо толкают. Рядом сидел на коленях Михаил, до серого бледный, и его обычно привлекательное лицо превратилось в натянутую бумажную маску с вычерченными болью скулами, каждой прорисованной чёрточкой так остро, что взгляд коробился. Дышал Каринов судорожно, руки его, пытавшиеся Каспера перевернуть, дрожали. — Что… — начал Каспер; захлебнулся собственной кровью, заливавшей рот и горло, закашлялся, стал отплевываться, измазав губы и щёку. — Он с тобой?.. — Иллюзии, — коротко отозвался Михаил, слабо пытаясь его поддержать, но не в состоянии помочь ему сесть. — Сила Вильгельма такая же, как у Виаса. Он наслал то… что я не хочу видеть. Больно. Каспер перевернулся набок, упёрся локтем, содрогаясь от мерзкого вкуса во рту. Перед глазами плавали цветные разводы, его трясло от дикой боли, разрывавшей тело и рассудок. Он глотал кислый воздух помещения и едва не терял сознание. Мудак-фокусник прострелил ему не сердце, нет, но пуля застряла где-то близко. Каспер уже не жилец. — Сюда едет «скорая»… — Пофиг. — Каспер сплюнул багровый сгусток. Его мутило. Кое-как удалось отогнать размышления о телесной боли, и тогда он начал думать о плане. — Они не успеют. Я уже… Михаил помог ему сесть, прислонив к стене комнаты. Первоначальная боль сменилась шоком, и Каспер на благодатные мгновения выпал из осознания своего ранения. Ничего не ощущалось. Он старался неглубоко дышать, но постоянно об этом забывал. Нахлынула вторая волна боли, и Каспер глухо застонал, закусывая щёку изнутри; голова кружилась, внутри словно гвоздь раскалённый вращался, и боль всё разрасталась, занимая больше и больше пространства его рассечённого тела. Каспер ненавидел ловить пули. Ненавидел. Но опять и опять ловил. — Каспер… — Норм. — Он тщетно старался оставаться в здравом рассудке, но затуманенная душа терялась в бликах и тенях. — Иди к «скорой». Мне не помочь. — Пулю можно вытащить. — Не успеют. Она глубоко. Каспер зажимал кровоточащую рану рукой и думал, что теперь делать. Умирать не хотелось, но он кое-что смыслил в ранениях. Михаил стянул пальто — чистое, светлое — подложил, чтобы ему было удобнее, пошатываясь, сходил на кухню закрытого кафе и вернулся уже с обрезанной рубашкой. Они вдвоём попытались остановить кровь, но не получилось — бесполезно. Каспер, сжав зубы, смотрел, как из него медленно вытекала жизнь, и с каждой алой каплей становилось всё хуже. Перед глазами начинало двоиться. Терзавшая боль отзывалась пламенной мукой во всём теле, и он обратился к Каринову, чтобы хоть как-то отвлечься: — Давай поговорим. У Михаила были грустные глаза, теперь воспитание этого не скрывало. Он присел рядом, прислонившись к стене. — Давай, — легко согласился он. — О чём? — Любое. — Ладно. Буду донимать тебя расспросами. Честность в обмен на честность. — Михаил запрокинул голову к потолку. Его лицо всё ещё сохраняло бледность, но несколько потеплевшую, более живую. — Тебе же запретили участвовать. Почему ты пошёл? — Роан. — Каспер прикрыл глаза. Так было немного легче. Мерное звучание голоса Михаила успокаивало, он даже стал ровнее дышать. — Он запретил. — Вы с ним в ссоре? — Вроде того. — Дышать становилось все труднее. Мир вокруг кружился, и Каспер боялся завалиться набок, потеряв ощущение шаткого равновесия. — Он слишком много… думает. О других. Не о себе. Моя очередь? — Твоя. Не напрягай голос, я услышу. Каспер и не напрягал — не мог. Ему было больно. Ему было тяжело. Но ему не было страшно. Смерть, такая материальная, до жестокого неотвратимая, перестала казаться чем-то значимым. Пусть наступает, Касперу не страшно; однажды она каждого находит, а для Каспера не впервой. Он слабо дышал, тело сковывала непривычная, бархатная немощность. Михаил, кажется, тоже смирился: он сам едва передвигался, и мысли его разбегались. Вильгельму стоит по лицу врезать пару раз. Пару десятков раз. Может, даже сотен. — Зачем ты приехал, — начал Каспер, замолк, продолжил: — если знал, что Настя тебя не помнит? Михаил рядом завозился, но затем замер. Он обещал честность, а это было последним, что Каспера интересовало. Он бы хотел умирать в другой ситуации — не в кафе, раненый пулей губителя судеб, и с другим человеком под боком — но присутствие кого-то ещё утешало. Все люди умирают одни, но не все — одинокими. Гибель в пустоте Касперу не была желанна. Он прислонился к плечу Каринова, теряя остатки сдержанности. — Она никогда так и не стала мне дочерью, даже если я того хотел, — печально признался Михаил. — Её приёмная семья отказывала мне в контактах. Я писал и звонил периодически, но это ведь не то. Но я о ней никогда не забывал, а как узнал, что её взял под опеку Роан, понял, что больше ограничений не будет. Да, я нужен в Авельске, но приехал всё равно по своим целям. — Что ты видел? — со смешком спросил Каспер. — В иллюзиях? Он не видел лица Каринова, но почувствовал, как оно исказилось. — Почему ты так рвёшься что-то Роану доказывать? — отозвался он. — …мы квиты. — Квиты. Как ты? Каспер открыл глаза. Ломкими штрихами прорисовывался мир. Далёкий и близкий одновременно, заботливо принимающий его в себя по вдоху. Всё возвращается в естественный цикл; каждое существо принадлежит этому миру, в нём рождается и в нём умирает, когда настает срок. Странные — люди ли? Каспер не знал. Но знал, что тоже может раствориться в этой насыщенной пустоте, коль позволит себе. Боль почти не ощущалась на таком уровне слабости. — Увидимся, — едва выговорил он. Михаил положил ладонь ему на голову, поглаживая, как ребёнка. Каспер тихо вздохнул. И умер.*
Борис разглядывал оборонную линию NOTE. Восторгов она не вызывала хотя бы потому, что людей было мало, а территорию нужно было оцепить значительную и постоянно смещаться следом за охотой Лектория. У Бориса получилось создать что-то мобильное, план был таков, чтобы разные наблюдатели реагировали одинаково, но изъянов было слишком много. И первый — это количество участников, да. Если бы Борис состоял в Управлении, непременно послал бы сюда пару десятков специалистов. Желательно по работе с опасными категориями и работе со странными, не причисляющими себя к организации. Это уже являлось необходимостью, и трудно представить, что горстка людей, которые в командной работе не преуспевают, смогут остановить поток дикой энергии этой банды головорезов. Не глупых головорезов, к сожалению; тактику и они разрабатывать умели. Борису это очень не нравилось. Но покидать Авельск, разумеется, он не собирался. Оборонная линия странных — не то же самое, что оборонная линия в военном понятии обычных людей. По сути это вообще не линия, разве что искривленная и запутанная. Она составлена из координатных точек, мигающих маячков на заранее организованной онлайн-карте с закрытым доступом, и каждая точка — человек. Это может быть присевший в парке на скамеечку отдыхающий с книгой в руках. Это может быть девушка-официантка, с прелестным состраданием согласившаяся подменить одного из постоянных рабочих. Это может быть простой прохожий, задевший вас плечом в толпе или ожидавший своего автобуса на остановке. Это может быть кто угодно — и он может быть странным. Некоторых странных вообще не отличишь от обычных людей. Если бы не сверхспособности, они бы и являлись обычными; граждане со своим ритмом жизни и привычками, самые простые жители города, не знающие о его изнанке, на самом деле мрачной и отталкивающей. Мистика странностей не создавала иллюзии очарования. Авельск был ужасен в своей сути, как бы ни радовали взгляд его фальшивые фасады. Охоту не заметил никто из простого населения. Им невдомёк было, что прямо среди них разворачивалось опасное действие, которое могло затронуть даже их хрупкую неприкосновенность; если бы не тень NOTE над городом, Лекторий бы вообще не беспокоился о прикрытии. Беспредел нужно прекратить, за этим Борис и приехал — но сейчас, со своего положения глядя на главную улицу, он понимал, что спасти Авельск, возможно, уже не получится. Он говорил об этом Михаилу, но даже тогда рассчитывал на шанс; сейчас всё обстояло иначе. Лекторий слишком долго обходился без опеки NOTE. Организация упустила его, а теперь придётся расхлебывать последствия ошибки. Девушка с бело-розовыми большими наушниками на голове замерла на расстоянии, пугливо оглядывая Бориса. Тот позволил странности несколько расширить диапазон; черепицы крыши тут же стали отрываться от покрытия, выстраиваясь в ровную поверхность. Они образовывали возвышение, на котором Борис стоял, как на платформе, соединяясь с реальной опорой тонким мостиком черепиц. Это было всяко удобнее, чем пытаться не соскользнуть с покатой крыши, да и сил не отнимало много; волей Борис расширил платформу так, чтобы сотрудница смогла приблизиться. Та подобралась, боязливо стуча каблучками по и без того искривлённым черепицам. Ходить по воздушным мостам ей, видимо, ещё не доводилось. — Подмена Вильгельма произошла успешно, — доложила девушка, останавливаясь неподалёку. — Отлично. Настоящий? — Тут… сложности. Борис повернулся к ней. — Что? — нетерпеливо спросил он. — Он сбежал, — немного виновато призналась девушка. — Отвлёк Каринова иллюзией… и убил Каспера. «Чёрт». — Где они? — Михаил сообщил только что. Они ещё в кафе. Каспер умирает… — «Скорая» там? — Едут, но не успеют. — Ясно. — Борис повернулся к городу. Под покровом обрывистых клоков неба он казался деланно гармоничным, но таковым не являлся. Борис выдохнул через рот, вдохнул, застилая сознание лёгкой прохладой. — Пусть осмотрят Михаила. Его разум сильно повреждён? — Был только отвлекающий маневр. Он жив. — Пусть «скорая» его осмотрит, — повторил Борис. Устало провёл рукой по лицу. — И… вывезите тело. Он решит, что с ним делать. — Так точно. Девушка торопливо покинула платформу, всё ещё опасаясь на ней находиться, хотя безопасность была гораздо выше, чем стой они на крыше. План наполовину срабатывал, наполовину летел в пропасть. Михаил задет, и никто не знает, как на нём отразится психо-странность, учитывая его собственную. Если будут сбои, Каринову будет худо. И Каспер… Борис сжал челюсти. Это было ужаснее. Борису, увы, приходилось терять людей, но за последние годы он свёл потери к минимуму, и новая ударила по его больному месту, распорола шрамы. Каспер погиб на операции, прикрывая дипломата. Храбрость, достойная уважения — но и сожаления тоже. Борис смотрел на город, который ему не подчинялся. Он думал, что с удовольствием оказался бы на месте тех, кто сейчас проводит тайную миссию, хотя бы помог бы им. Но он был лидером в нынешней операции, а потому не имел права ни на отступление, ни на посторонние размышления. На жертвы — тоже, но это правило уже с треском провалилось. Оставалось выполнить ещё два. Борис подозвал девушку-связующую. Предстояло усилить бдительность сотрудников: охота уже приближалась к их зонам.*
Они появились из-за спины, но она не вздрогнула. Смотрела, как мягкие тени удлиняются перед ней, обтекая три силуэта, и ждала чего-нибудь, потом просто обернулась. Тимур разглядывал её с неприкрытым интересом; его забавляла ситуация. Всего несколько дней назад, вытаскивая её из штаба Лектория, «тени» видели растерянную, решительную, борющуюся со страхом девочку — теперь перед ними была иная личность. Если так судить, она была лучше. Взгляд не осколочный, а прямой, решительный, спина не сутулится, в зрачках доля вызова за океаном боли. Такая особа — сломанная — была больше похожа на истинную суть. — Девочка-лифа вернулась? — протянула насмешкой ласковой Вера, держа Тимура под локоть. Она сплочённым светом выступила из-за него, тоже разглядывая призвавшую. — Да. — Настя не была щедра на слова. Говорила она с усилием, и голос её звучал странно. Тимур прищурился. Она, уловив это выражение, склонила голову. Её лицо было ярко освещено рыжеватым вечерним солнцем, но даже так теней было больше, они накладывались мрачностью взгляда, болезненно сжатыми губами, акварельной бледностью кожи. Даже в лучах она казалась тёмной, оттенённой. Но не грустной, нет, не грустной; Тимур скорее бы назвал её серьёзной, подавленной и свирепой одновременно. — Нафига звала? — спросил Тимур скорее на проверку. — Ты не сможешь отговорить нас от мести, — предупредила елейно Вера. Она сияла серебристой расцветкой. Если бы не голубой подол платьица и розовые да сиреневые элементы, она казалась бы тонов приведения — или неуловимым лунным светом. — Мы искали его долго. Мы его убьём. — Знаю. Я тоже. — Она смотрела прямо на них. Будь это другой человек, за вызов её можно было бы прирезать, но это была Настя. — Я тоже буду сражаться. — Его зовут Вильгельм, — сказала Вера. — Он монстр. Он разбил жизни. Он набирал лиф и руководил всеми в лабораториях вплоть до пятнадцатого года. Много ли ты помнишь сейчас? Вот как. Они уже говорили с Верой на тему поведения Насти: та девочка из штаба, которая ею являлась, не могла не узнать «теней», даже если видела их годами назад. Лифы друг друга подсознательно чувствуют; может, из-за какого-то эксперимента, может, по интуиции. Если Настя ничего не поняла — это была не она, однако ошибка бы не проскользнула. Тело то же, память чужая. А раз сегодня она не только нашла способ к ним воззвать, но и говорит так уверенно и жёстко, значит, вернула себе себя. Ей было бы лучше оставаться беспомощным ребёнком без уничтоженного прошлого, ха. — Обрывками, — поморщилась Настя. — Отовсюду понемногу. Но вас вспомнила. Первый и Семнадцатая, так? Вера повернулась на каблучках, перекидывая длинные волосы на плечо. Ниже затылка — метка, которую никто никогда не сотрёт. 17MV. Как только она повернулась обратно, продемонстрировал свою Тимур — 1AV. — Мы дуалы. — Вера улыбалась. — Первый придаёт форму теням, семнадцатый придаёт форму свету — эти дети должны быть в одной лаборатории. Нас и переместили вместе, отрезав от тебя и многих других. — Антон остался в моей, — горько усмехнулась Настя. — Антон? О. Должно быть, он не был с тобой до конца честен или не успел рассказать. Однажды ты услышишь от него об истории «теней», и тогда внимай каждому слову. Это может быть не так важно, но когда-то таковым было. Брови девушки дёрнулись, но она кивнула. Видимо, новые впечатления ей сейчас опасны, и так едва держится. Любопытно, может ли человек умереть от удара памятью? Типа, психика там не повреждается? Тимур видел сумасшедших, но для лиф всё считается иначе. Для них вообще мерок нет. Их невозможно убить никакими сложными способами, как пытались, не доходя до последней грани, экспериментаторы, а можно придушить одной мелочью. Для Насти это наверняка события семилетней давности. Те, о которых «тени» мельком слышали от Антона. — Я буду сражаться с вами, — повторила девушка. — Я хочу отомстить. До чего скатилась малышка, хах. Тимур и Вера переглянулись: вслух им можно было не совещаться, и так решения выносили общие. Против никто не был. — Что ж, — пожала плечами Вера, — это было бы забавно. «Тени» никогда не делили с кем-то свою охоту. — Но вы не убили меня в штабе Лектория. Почему? Потому что вы лифы и я тоже? — Именно. — Девочка со светлыми волосами улыбалась, улыбался юноша с чёрными волосами, но улыбки их были колкими, мрачными. Настино выражение — такое же, только не приукрашенное изгибом губ. Она смотрела решительно, ко всему готовая. Она могла отомстить, тем более что в новом состоянии могла странность контролировать. — Мы не тронули тебя, потому что мы все — лифы. Мы дети лабораторий. А такие, как Вильгельм, спасения не заслуживают — и поэтому сегодня мы его убьём. Пойдём, Настя. Это будет финал нашей охоты.
