Волчьи ягоды

— 10 октября 2017

       Роан любил транспорт. Любил покачивание пола, торможение на остановках, мелькавшую трассу, проносившиеся мимо дороги, державшихся за что попало и друг за друга людей. Любил это полезное изобретение человечества, которое год за годом становилось всё совершеннее. Ещё Роан любил пешие прогулки: смотреть по сторонам, впитывать в себя мир хоть так, дышать свежим или грязным воздухом, в котором смешивались запахи, чувствовать твёрдость под ногами, перепрыгивать через препятствия, спотыкаться или идти плавно, огибать что-то или задевать его плечом или локтём.       Роан любил утро, когда небо расцветало самыми нежными ласками, день, когда солнце стояло над землёю или куталось облаками, вечер, когда тени на глазах росли, подпитываясь скопившейся усталостью, ночь, когда видимые или невидимые звёзды расстилались алмазным полотном над головой, сумерки, когда всё со всем объединялось.       Роан любил спокойное течение времени или его остановку, любил город и природу, любил людей и их характеры и поступки, любил слушать их и наблюдать за ними, любил им помогать и быть им помощником, любил проводить с ними время или просто находиться рядом. Роан любил многое в этом мире.        Не любил Роан только себя.        Но с этим приходилось существовать.        Он шагал вдоль автострады, освещаемый фонарями загородных дорог, и с весёлой благодарностью отказывался, когда добрые люди, останавливавшие свои автомобили, предлагали его подвезти — подросток всё-таки, один куда-то идёт, ночь на дворе. Роан им улыбался, потому что они были хорошими, и говорил, что всё в порядке. Потому что всё так и было. Ему ничто не может причинить вред, так что беспокойства напрасны: даже выпрыгни посреди дороги медведь и напади, с Роаном ничего не случится. Не о чём тревожиться. Не о ком тревожиться.        Вообще-то он умел лгать — так искусно, как не способен даже бывалый профессионал типа Веррана. Роан мог так исказить смысл своих слов, что никто не понял бы, что всё на самом деле противоположно. Вот только бессмертному это не нравилось. Никогда. Ложь — не спасение. Ложь — это попытка человека уничтожить, совершенно осознанная и всегда жестокая. Поэтому Роан никому не лгал; он мог правду скрывать, недоговаривать, иметь ввиду что-то другое — но не лгать. Он решил, что так будет лучше. Сложнее, но лучше. А со временем так привык, что и на трудность перестал обращать внимание.        Солнце слепит глаза. Радостная улыбка кроется в бликах на светлых занавесках. Он ловит искры пальцами, но они не обжигают. Счастье — то, что раньше не было ему доступно.        Не то чтобы он хотел пройтись пешком, просто время было, необходимость подумать — тоже. Роана не отвлекало от раздумий общение или нахождение в обществе с кем-то: так уж получалось, что он думал всегда, даже когда казался целиком расслабленным. Вернее, был целиком расслабленным. Собственные полутона Роан разучился читать — за столетия он настолько сросся со своим телом и сознанием, что едва ли мог останавливать на этом внимание. Ну, был он и был. Роан существовал, потому что так нужно миру. Потому что мир постоянно его отвергал. Смысл о себе тогда думать?        Вот бессмертный и отпустил своё «я» на все четыре стороны. Освободился, перестал зацикливаться на мелочах. Эгоизм, присущий всем людям без исключений, больше к нему не приближался. Роан начинал забывать своё имя, поэтому представлялся по возможности, чтобы было, кому напомнить. Он давно привык, что со временем его забывали, как и к тому, что сам всех забывал — его память не как жизнь, она не бесконечна. Даже сейчас дальше последних двух веков он заглянуть не был способен. Всё размывалось. Да и зачем? Роан уже научился жить настоящим. Так, наверно, и правильно.        Осталось только одно… кое-что из прошлого, что не отпускало. Никак. Совсем. Роан настолько отвык чем-то мучиться, что каждый день встречал это чувство с недоумением: почему оно ещё с ним? Нет, не то, что преследовало его уже лет как десять почти, не та удивительная и пылкая любовь — единственный эгоизм, который он себе позволил… Чувство вины. Определённое и горькое. Чувство, которое оборачивалось режущим стеклом.        Ах, да, Настя отказалась. Ничего страшного. Девочка многое перенесла. Роан всё равно бы справился. Бессмертный достал телефон — полезное изобретение этого века — и набрал знакомый наизусть номер, даже не заглянув в контакты. Отозвались быстро.        — Ночь, — заметил далёкий собеседник. Так, без раздражения или злости. Заметил и всё.        Над Роаном расстилалось небо. Верхушки лесных деревьев отступили, и открытое пространство раскидывалось чернильным куполом, светлевшим к краям — там скоро разольётся золотом рассвет. Сверкающими бисеринками звёзды вышивали целые созвездия, прорисовывались так ярко, что даже равнодушные фонари отступали. Только чернила, звёзды и бесконечный путь. Небо — часть мира, та же, что наблюдает за всеми и со всеми существует, но год за годом откидывает Роана прочь, туда, где даже заблудшие души не появляются.        — Кас, у меня есть идея, — сказал бессмертный, останавливаясь. Подул ночной ветер, взъерошив волосы и растрепав расстёгнутую куртку. Холодно. Осень сказывалась плакливыми облаками с северной стороны неба. Возможно, скоро Авельск накроют дожди.        — Новые лифы?        — Да. — Роан прикрыл глаза, вслушиваясь в токи передач. По проводам проносились запечатанные ноты, переливались серебристыми разводами: он почти их ощущал. Всё, что до звука через сигналы мчалось прочь, к человеку с телефоном в руке. — Ты веришь мне, Каспер?        Где-то с его стороны промчалась машина, он, должно быть, на улице. Но он тоже стоял, не двигаясь, и жизнь обходила его стороной, его и Роана под звёздами.        — Ты вечно прикидываешься, что сбегаешь от ответственности, — медленно заговорил собеседник. — Но на самом деле берёшь на себя слишком много. И потом все удивляются, отчего всё так удачно сложилось. А всё вовсе и не складывалось. Это ты складывал. Делал так, чтобы всё прошло хорошо, но при этом казалось, словно ты в стороне и ничего не делаешь. Ты и лиф так защищаешь. Всё ради счастья, да?        Счастье. Самое странное ощущение из всего спектра человеческих чувств. Не самое многогранное, яркое и прямое, как луч солнца, но всё-таки самое странное. То, что Роан давно принял как смысл существования — не своего, так других. Все живут ради счастья. Не все его получают.        Тем, кто его не получает, помогает Роан.        Роан искал пропавших, подбирал обездоленных, учил летать обескрыленных. Всем, кого мир отвергал, было место у Роана, потому что бессмертный никого никогда не винил, не отторгал, не отказывался помочь. Он брал их под защиту, растил и воспитывал, называл «детьми» и «детишками», помогал им жить дальше. Они вырастали, покидали его, но он не был против, нет; он наблюдал за ними издалека, урывками, удостоверивался, что у них всё хорошо, всегда чувствуя ответственность — это те, кому он давал второй шанс, кого спасал и чьи раны открытые лечил. Роан — не божество и не ангел. Он лишь хотел, чтобы не все — потому что так невозможно — но хотя бы эта израненная, потерянная часть отвергнутых жизнью людей была счастлива.        — Ради счастья, — согласился бессмертный. Он открыл глаза. Их тут же защипало: вторгнувшийся ветер холодил ресницы.        Они помолчали. Потом Каспер совсем тихо сказал:        — Я знаю, что ты всегда желал мне счастья. Знаю, но принять это трудно, как и обо всём рассказать.        — Прости меня, — сказал Роан мягко. Хотя Каспер его улыбку не видел, он всё равно улыбнулся: чуть взволнованно, горько, но ласково, не так, как мог бы улыбнуться детям. — Порой я слишком загоняюсь по поводу своего положения, да?        — Ты слишком уверен в том, что ты не человек, — уже жёстче отозвался Каспер. — Что не можешь быть человеком. Если перестанешь так считать, может, и перестанешь этим мнением ранить.        — Я никогда не хотел ранить тебя.        — Знаю. Но ранил. — Вздох. Шипение улиц. — Роан, я верю тебе. Всегда и во всём. И всегда буду.        — Спасибо. — Роан повернулся к ярко освещённой трассе, вытягивая руку. Всё-таки он поймает автомобиль: на сегодня прогулки ему достаточно. Нужно поберечь силы. Очень скоро они понадобятся. — Неделя. Срок в неделю. А потом мы обо всём поговорим.        — Неделя, — повторил Каспер. — Что ты задумал, бессмертный?        — Сюрприз.        — Хм. Ладно. Через неделю мы обо всём поговорим. Только… Роан, что ты собираешься делать?        Остановилась жёлтая машина — или светлая, просто облитая фонарём, как лучшим из маляров. Роан открыл дверь.        — Спасибо, что всегда мне веришь, — промурлыкал он и отключился. Затем обратился к водителю.        Когда автомобиль с бессмертным существом внутри уже отъезжал, рука в светлом рукаве куртки высунулась из окна и метко запустила на середину дороги мобильный телефон. Гаджет с хрустом ударился об асфальт и потух, лопнув трещинами. По нему проехал другой автомобиль, превращая бывшее средство связи в бесполезную разбитую жестянку. Роан проводил глазами гибель телефона и отвернулся, затевая беседу с водителем. Всё-таки ехать далеко.       Интересно, закончится ли всё это?..        Роан верил людям и верил в людей.        Мимо пролетали века, и он не держался за них; соприкасался с течением времени, единственный ему неподвластный. Шагал мимо призраков, появлявшихся и исчезавших. Память его не была бесконечна, и из неё стирались детали, стирались лица, голоса и тепло, холод, кровь и боль. Он не знал о себе ничего — что тогда, что сейчас, просто не мог знать, потому что за два тысячелетия его личность размылась, превратившись в нечто абстрактное, светлое, нечто естественное и отдалённое ото всех.        Свет должен литься к людям. Если мир желал, чтобы кто-то передавал его свет, то избрал Роана и намеренно отверг. Роану далось достаточно времени, чтобы смириться и научиться жить другими, отказавшись от себя и от мечты о смерти. Роан стал светом — тем, чего людям не хватало. Он пропускал через себя судьбы, меняя их, помогая. Он поднимал со дна тонувших. Он учил жить всех, хотя сам не умел. Он отдавал всё, не оставляя ничего; вернее, всё его отдавалось, не успев у него появиться.        Он привык к этому, потом целиком слился с привычкой и вряд ли представлял себя чем-то оформленным. Единственное, что он о себе чётко знал, говорило: ему никогда нельзя брать в руки власть. Никогда. Ни за что. Это юдоль людей, их бремя и их жизни. Роан — не человек, ему нельзя касаться ответственности. Он сам не носил корону и никого не короновал. Да, пожалуй, со всем своим опытом он мог бы быть лучшим правителем, он сделал бы мир по-настоящему процветающим, он мог бы — но понимал, что нельзя. Только не ему. Из всего населения он единственный, кому нельзя вести за собой, потому что тогда люди будут закрыты в клетке. А они должны жить. Развиваться. Ошибаться и ошибаться снова, но самостоятельно. Войны, конфликты, бытовые ссоры. Катастрофы — Роан в них не участвовал.        Но вот теперь он пришёл в Авельск. Город, от которого Управление NOTE его внимание отводило. Город, которому нужен был лидер. Это не мог быть Роан, и слава Касперу, поехавшему с ним. Потом присоединился Борис. Борис — тот, кто нужен, чтобы спасти. Хотя и спасение разное можно подразумевать.        Роан вон много кого спасал. Терялись в дымке забвения лица и характеры, оставались шёпотки и мягкие напоминания, что когда-то эти образы были материальны. Роан принимал всех, кого больше не принимал никто. Не важно, с каким прошлым, настоящим или будущим; Роан выводил их из мрака и шагал рядом, пока они не пускались в бег самостоятельно. Он же всегда оставался один, но не одинок. Бессмертный находил новых и новых детей — он их так называл. Он помогал им, пока они сами не отказывались от помощи.        Лифы — тоже дети. Антон и Настя. Мальчик без сердца, отказавшийся от жизни и шансов на её улучшение ради девочки, которую нужно было оберегать, и девочка с разбитой памятью, не знавшая саму себя из-за постоянной внутренней борьбы. Дать им жить в безопасности трудно. Подарить им счастье — ещё труднее. Но Роан никогда и не брался за лёгкие задачи. И непосильного для него не существовало.        Он защищал этих ребят. Когда летом Файр ранил Антона, уже затеплились подозрения; Роан покинул дом, попал в засаду, вырвался, но знания всё-таки унёс — да, Лекторий действительно собирался открыть Охоту. Роан смог обставить спасение Насти так, чтобы участвовал костяк Авельского отделения, чтобы показать их всех: это NOTE, и она действует слаженно. Роан мог сражаться и в одиночку, но не стал, потому что Лекторий должен был знать — это NOTE. Каким бы Роан не был независимым, он состоял в NOTE. А организация умеет сражаться слаженно.        Роан предложил трюк, где Люси притворилась бы Вильгельмом — так нужно было, чтобы разделить Охоту. Естественно, «тени» первыми узнали, что фокусник — бывший глава проекта, и они бы прирезали его любым способом. Задачей Роана стало сократить жертвы. Увести Охоту. Антон предложил себя как приманку, Виас, горя желанием мести, решил загнать Вильгельма в определённое место, где уже не будет опасно для других. Дмитрий слушал, но ему места в плане не было — Роан и без того знал, что уже к началу Охоты Настя вернёт свои воспоминания. Бессмертный и Михаила попросил не идти за ней. Как Роан и знал, Настя удар выдержала. Эта девочка сильнее, чем себе самой кажется.        И теперь вновь. Вновь он шёл, чтобы защитить их. Всех их — всех этих славных детей, таких разных, таких чудесных. То, для чего Роан существовал и чем существовал — это спасение.        Потому он заявил, что будет защищать лиф. Потому защищал их теперь. Он шагал, беззвучно напевая что-то себе под нос, и Авельск вокруг шумел занимавшимся утром, толпился школьниками и ранними работниками, болтал без умолку своими мелочными краткосрочными заботами, забывая про всё остальное. Целое теряло и обретало свои части. Время извивалось, как ленты серпантина.        — В могиле светлячков ловим руками свет, — мурлыкал Роан, огибая улицы, пересекая проспекты. Территория NOTE закончилась за поворотом, и вокруг город предупреждающе мигал напоминаниями: он на земле врагов. Хотя бывают ли люди врагами? Разве что самим себе. Для бессмертного соперничество давно потеряло весь страх своего влияния. — Чтобы дарить его ещё живым…        Страха он не испытывал. Тоски или лени — тоже. Он размышлял, что неделя будет отличаться от других. Вообще-то события имеют цикличный характер, но он хоть убей не мог вспомнить, случалось ли ему так же поступать. Вряд ли в этом столетии. И точно не в последние двадцать лет.        «Прекрати эти привычки, — сказали ему. — То, что ты бессмертен, не изменится, даже если ты будешь причинять себе столько боли. Хватит пытаться!»        Суицид был его милой привычкой. Никогда не удавалось дойти до конца. Разорванная в клочья грудь срасталась. Обкусанные или отрезанные конечности присоединялись вновь. Кровь лилась на светлые камни, окрашивала их в багровый, но порезы затягивались, постороннее из тела выскальзывало, ничто не держало полости открытыми. Он не дышал под водой, он сгорал в лаве, он замерзал во льдах — приходил в себя спасённый, бесконечно неумолимо живущий.        Роан неуязвим.        Настолько, что ненавидел так, как можно только что-то ненавидеть, не умея и не пытаясь что-то чувствовать.        Среди обычных людей проносились странные; замирали, чуя его, узнавая его, ненавидя его, но Роан ничем не выказывал того, что их замечал. Он шёл спокойно, помня, где стоял штаб Лектория, а среди псов передавалась весть о его прибытии, словно импульс по нервам. Роан шагал налегке. Свернул в переулок, остановился. Снял куртку и отдал какому-то свернувшемуся там бездомному. Нейтрал взглянул на него тёмными-тёмными глазами, в которых радужка сливалась со зрачком, и умыкнул в тень. Дерзкие нейтралы, посещавшие даже чужую территорию — чей он? Алсу? Не суть.        В штабе Лектория все расступались, когда он проходил. Смотрели настороженно, кто-то даже сунулся было с оружием, но его разумно остановили. Ни к чему тратить пули, всё равно бессмертный и не почешется. Люди смотрели на него, как на самое удивительное в жизни, на нечто выдающееся, но Роан не обращал на них внимания. Он обошёл первый этаж, заглядывая в каждую комнату. За ним следовала толпа, какие-то странные, считавшие себя охранниками, кто-то от псов — Льюис явно будет в курсе.        — Бессмертный.        Вот и знакомые ноты прозвучали. Роан поднял голову. По широкой светлой лестнице к нему быстро спускался человек в строгом костюме, с короткими тёмными волосами и изогнутым шрамом на правой щеке. Верран. Тридцать… какая там вторая цифра? Роан насчёт возраста человеческого почти не задумывался. Он не судил людей по прожитым годам: иные в краткий срок вмещают больше, чем старшие.        — Доброго утра, Верран, — отозвался Роан, — ты и ночью работаешь?        — Что Вы тут забыли?!        Надо же, на «Вы». Некоторые привычки не исчезают.        — Сдаюсь в плен, как видишь.        Непонимание. Свист. Мелькнула белая макушка Льюиса. Из углов хмуро наблюдали зрители. Брови Веррана сошлись на переносице.        — Зачем? — спросил он жёстко.        — Отдохнуть хочу от спокойствия, — фыркнул Роан, но тут же мотнул головой, отметая беспечность. — Послушай меня. Гарант — неделя. Затем я не отвечаю за действия NOTE. Но сам сопротивляться не буду, делай, что хочешь.        — Зачем?        Бессмертный усмехнулся — и лицо Веррана разгладилось, приняв выражение сосредоточенное, но уже не мрачное. Прикидывал варианты. Знал, что это большая выгода. Представлял, какой это шаг.        — Мы можем Вас убить, — злорадно ухмыльнулся он.        — Попробуйте, — пожал плечами Роан. — Будет круто, если у вас получится. А, и ещё: лиф больше никто не тронет. Ник-то. Я не люблю угрожать, а нейтралы не любят терпеть.        Верран не умел улыбаться, но в нём так звенело торжество… Роан позволил опасливо подошедшим охранникам нацепить на себя наручники и покорно последовал за ними. Здесь его, конечно, не оставят — слишком понятная цель. Запрячут далеко. Зато бессмертный — хороший дар за то, ради чего он пришёл. С Верраном прокатит. С другими бы не прокатило, но это Верран.        «Неделя, — повторил Роан себе с лёгкой улыбкой. — Извини, Кас. Если мы всё-таки больше не увидимся, я хотя бы извинился».