Волчьи ягоды

— 11 октября 2017

       — Борис! Это срочно. Роан сдался Лекторию.        — Что?        7:23. За плотно задёрнутыми шторами разливалась заря. Сработавший автоответчик разносил по комнате встревоженный голос коллеги, подёргиваясь шипением — с улицы звонил? Борис рывком сел, без тоски расставшись с тёплым одеялом, и пошарил пальцами по тумбочке, набрёл на телефон и взял трубку.        — Что? — повторил он уже более осмысленно. В серой дымке разорванного утра очерчивались цифры на электронном будильнике. Как ни странно, Бориса всегда дёргали раньше звонка, даже если на семь минут всего. Обычно Борис вставал раньше, но сегодняшние планы дали ему возможность выспаться… должны были дать. Однако, видимо, не судьба. Впрочем, чего он ожидал? Авельск — место бушующих штормов, здесь всегда нужно быть наготове.        — Роан сдался Лекторию, — повторил собеседник. Он сонливостью явно не страдал.        — Причины объяснил?        В звонке Борис был уверен: никто не прослушивал. Он включил громкую связь, благодаря новое поколение за изобретение столь полезной функции, а сам принялся со всей возможной поспешностью, не превращая её в балаган, собираться. У него была трёхкомнатная квартира — не потому что нужно было место, наоборот, он предпочёл бы одну комнату или студию, однако в удобной локации продавалась только она. Спальня, кабинет, гостиная. Вещей у Бориса было не так много, он умел умно распоряжаться во всём, включая быт; кое-как квартиру обставил и даже постарался превратить её в строгое убежище адекватного человека.        — Вы знаете Роана! Он бы вовек не попытался объяснить, что задумал, если ещё до конца не определил. Или определил, но не хочет пугать.        Борис уже покинул ванную, на ходу пытался причесаться; с вечера поглаженную рубашку снял с вешалки, попутно выискивая взглядом ремень брюк.        — Итак, опять ринулся вперёд, не оглянувшись на соратников, — подытожил Борис.        — Именно. — В голосе собеседника сквозило раздражение, смешанное с тем, что он не пытался даже прятать. Волнение. Борису дела не было до эмоций подчинённых, пока они работали усердно и хорошо, но Каспер под его руководством не находился.        — Ладно, я подъеду и всё обговорим. Куда?        — Я сейчас у Оли.        Они собираются сделать это место базой? Так себе идея. Нейтралов нельзя вмешивать. Каспер вздохнул, точно почувствовав немое недовольство лидера, и заметил:        — Потому что тут сейчас и Михаил, и Настя.        — Понял. В городе кто?        — Люси, Йорек, моя версия.        — Ключи от квартиры Роана есть?        — Э, с чего это?        — Есть или нет?        — Есть.        — Заберите вещи девочки.        — Окей.        Борис отключился от звонка. Он разобрался с галстуком, в прихожей быстро оделся, закрыл за собой квартиру на ключ. Спустился к машине. Утро только начиналось, но он привык вставать в любое время суток, коль так требовалось коллегам. Михаил не ошибался: жизнь Бориса была в работе. Но он вовсе не был против.        Он делал то, что получалось у него лучше всего. И это, думается, являлось правильным выбором.        — Девочка должна остаться здесь, — говорил Борис. Он не имел привычки расхаживать во время разговора, сам раздражался, когда кто-то нагнетал атмосферу, так вышагивая. Вот и стоял Круценко, не прислоняясь к стене, и все взгляды были устремлены в его сторону. — Здесь максимально безопасно для неё.        — Присмотрим, — кивнул Михаил, бросив своей несостоявшейся племяннице тёплую улыбку.        Тая полусидела в кровати. Настя сидела на другом её краю, скрестив ноги. Школьная форма сменилась позаимствованными у Кати домашними шортами и футболкой; тёмные испуганные глаза за фиолетовыми разводами.        — Значит, есть срок? — поинтересовалась Оля. Её это не касалось, но почему-то она была здесь. Расплата за гостеприимство.        — Неделя. — Каспер стоял спиной к окну. Обычно улыбчивый и в целом положительный, сейчас он выглядел иным. Проступила резкими чертами постоянная сдержанность. То, что NOTE вкладывает в каждого сотрудника, та необходимость носить маску, та решительная закреплённость в своих пределах — Каспер умел прятать всё это, не подавал виду, но был таким же. NOTE, вырастив его, оставила на нём свою печать. Каспер — вечная сдержанность, но её не видно из-за манер и хорошего характера. Вот как. Вот она, больная струна седьмого человека в Десятке.        — Неделя? Что это значит? — Настя переводила затравленный взгляд с одного человека на другого.        — Неделю не вмешиваться, — отозвался Борис. — Никаких шагов в сторону Лектория. Никакой самодеятельности. Никакой, верно, Каспер?        Жёлтые соколиные глаза в этот момент, должно быть, могли пронзить насквозь — кого угодно, но не Бориса. Не для того Борис нервны свои укреплял этак с подростковых лет. Он только отразил удар щитом собственной серьёзности и повторил: «Никакой».        Послышалось хлопанье двери. В гостевой комнате показалась Катя, с самым беззаботным видом проталкивая гостя. Тот с отчаянным шипением сопротивлялся, но, показавшись, остолбенел, обведя помещение глазами. Парень с тёмными волосами на висках и золотистыми на макушке. Йорек, шестая категория «Призрачность». Вот только взор его застыл, и сам он словно превратился в недвижимую статую.        Оля в мягком кресле, помещённая туда Михаилом, словно стала его отражением. Напрягшаяся, но окаменевшая в этом напряжении. Вытянувшаяся, с пустым взглядом, пересёкшимся со взглядом Йорека. В краткий миг Борис заметил всё до мелочей: как у Оли дрогнули губы и ресницы, как у Йорека дёрнулся край рта и плечо. Словно всё застыло вместе с ними. А потом ожило, и словно ничего не произошло.        — Я вещи Настины принёс, — голосом сухим, словно осенняя трава, сообщил Йорек. Взгляд отвёл. — Не собирался… заходить.        — Ничего, — на ноту выше, чем обычно, отозвалась Оля, её тон дрогнул. — Можешь остаться.        Борис вздохнул, скрестив руки на груди. Йореку следует сохранять концентрацию, что бы его там ни терзало. Из собравшихся больше внимания никто не обратил, очевидно; Михаил и Тая смотрели на Настю, Каспер смотрел в стену, сверля в ней нематериальную дырку, Люси смотрела на Каспера. Что ж, эта компания на работу с ним претендует. Не то чтобы Борис любил трудности, но всегда приставлялся к ним, потому что все знали — если не знаешь, что делать, отдай дело Борису, он знает.        — Верран лично охотился за Роаном, — сказал Каспер, ни на кого не глядя. Борис не ориентировался на возраст, но только сейчас вспомнил: этому юноше двадцать пять лет, и двенадцать из них он провёл в организации под опекой бессмертного. Его версии раскиданы по стране. Если кто и знает, как дела обстоят во всех областях одновременно, то он. Каспер выдохнул и продолжил: — Лекторию нужна сила бессмертия, они и не скрывали. Вот Роан и пошёл к ним.        — Они попытаются вытянуть его странность? — нахмурилась Оля.        — На него не действует ничего, мы же проверяли, — протянула Люси. — Только вот… подождите, он так просто заявится? Ради чего?        В комнате было светло, но от каждого силуэта ложились тени. Каспер взглянул на Настю без презрения, злости или любого отрицательного чувства, уловил её непроизнесённый вопрос и кивнул.        — Ради лиф, — обронил он в пустоту.        — В штаб сообщать нельзя, — сказал Борис. — Ждём неделю. А пока начинаем поиски. Роан точно не в их штабе, я бы его там не оставил. Ищите везде, где можно, но не показывайтесь и не раскрывайтесь. Ольга?        — Ничего, — отозвалась девушка-нейтрал. — Я не буду об этом рассказывать, только Дмитрию. — Она прикусила губу. — Роан всегда был добр ко мне. Я не подставлю его.        Что за очередной фокус, бессмертный?        Часы на комоде указывали на занимавшийся день, но никому не было дела до минут и секунд. Все жили часами. Все рассчитывали по часам, не опираясь на краткие мгновения неизбежности. Вновь открылась дверь, и все взглянули туда. Настя подскочила, брови Таи изогнулись, Михаил улыбнулся.        — Что произошло? — негромко спросил удивлённый Антон, окидывая их непонимающим взглядом. — В квартире никого не было, телефоны молчат…        Здесь было всё ещё много людей, но ни на кого не получилось обратить внимание. Антон поймал бросившуюся к нему Настю, прижал к себе, тщетно ловя отголоски мыслей, и — ярость, его и его странности, вмиг погасла, словно задутая спичка. Остался только дымок слабости и жжение в венах. Всё перестало быть значимым; мир ничего не значит, пока они здесь вдвоём.        Антон рассказал и услышал всё то же. Мало информации. Много загадок. Известно, что есть ещё лаборатория — это Тая им рассказала, и Антон был рад, что ему не пришлось. Нужно было решать все вопросы, и они старались их решить. Но не сейчас. Сейчас ещё утро, но утро одного из следующих семи дней, каждый из которых будет труднее предыдущего.        Кто-то ушёл. Каспер остался. Люси подёргала его за рукав, но всё-таки выскользнула прочь за Олей и Йореком. Михаил поспешил к жене. Антон поверх головы Насти, уткнувшейся ему в грудь, разглядывал девушку на кровати, укрытую одеялом, а она рассматривала его. Затем склонила голову. Благодарность. Всё уже узнала? Ах, да, способность Михаила — проецирование воспоминаний…        Тая проснулась, и Антон не узнавал её прежнюю в её синих глазах. Много времени прошло. Она выглядела лучше, чем когда-то. Тогда, когда они все были невинными детьми, чудовищами, порождёнными ради того, чтобы сражаться.        — Я говорил с «тенями», — сказал Антон.        Настя разжала объятия, кивнула. Бледная. Почему? И здесь нет Роана.        — Они придут на сражение, — добавил Антон. Посмотрел в глаза Касперу. — NOTE ведь?..        — Конечно.        Антон бросил флешку. Каспер легко поймал её, повертел в пальцах. У него по плечам и предплечьям вились татуировки, едва затрагивая запястья и тыльные стороны ладоней, но до пальцев узор не доходил.        — Мы посмотрим её позже, — сообщил Каспер. Его глаза отливали палёным золотом. — Вместе с Роаном.        — А где он?        Настя отшатнулась было; он поймал её на запястье, тут же ослабив хватку, уловив, как она дёрнулась. Под пальцами ощущалась немягкая ткань бинта. Настя опустила глаза.        — Это из-за меня, да? — неожиданно севшим голосом произнесла она. Уставилась вроде на свою руку, но далеко сквозь неё; уставилась с внезапным ужасом. Резко повернулась к Касперу, побелела. — Из-за меня?..        — Роан поступил так по своей воле, — сказал тот мягко, но сухо. — Он делает это, чтобы вас защитить.        — Что произошло? — спросил Антон, уже почти не надеясь на объяснение, но неожиданно получил его.        — Бессмертный отправился в Лекторий сдаваться, — заявила Тая. — И сказал ждать неделю. Ничего не предпринимая. Не знаю, что за Лекторий у вас, но это, кажется, что-то плохое?        Очень плохое. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Настя не пискнула, но он сам опомнился и отпустил её. Спросил, что это значит. Объяснили. Роан пошёл в Лекторий, предложил себя им. На смерть, на попытки смерти или что ещё такое, но предложил. Просто так…        — Это из-за меня, — повторила Настя. — Он предложил мне им сдаться… и… я испугалась…        Антон взял её за плечи и легонько встряхнул. Девушка взглянула на него с недоумением и виной, он покачал головой. Настя сжала губы, болезненно напряглась: не хотела плакать на глазах посторонних.        — Всё в порядке, — сказал Каспер, хотя не придал голосу утешающую интонацию. — Роан знал, что ты откажешься.        — Откуда? Почему Вы знаете? — повернулась к нему Настя. Остальные молчали, ловя каждое слово.        — Потому что это Роан. Потому что он никогда бы не поставил тебя под угрозу. А предложил из-за того, что Лекторию лифы нужнее, чем бессмертный, и было бы легче. Вряд ли он рассчитывал на твоё согласие. — Соколиные глаза Каспера блеснули. — Помнишь, мы говорили про доверие?        — Никогда бы не поставил под угрозу, — повторила девушка. Её лицо было потерянным. — Неужели…        Её никто не прервал. Тая откинулась на подушки с мрачным выражением. Антон стоял, как и стоял, держа Настю за плечи. Та дрожала, и её глаза были темны. Она опустила голову.        — Он всегда говорил доверять ему, — прошептала она, но даже тихий шёпот повис в воздухе, сделавшись отчётливым. — Но я никогда не замечала… Когда я предложила разбудить Таю. И когда вызвался оберегать меня от лица NOTE. И когда на Охоте вступился. И теперь ещё. Я не замечала… он ведь всегда мне верил. Мне, в меня. Всегда, всегда, с самого начала…        — Роан решил защищать лиф, потому что это то, для чего он нужен, — сказал Каспер.        — Я никогда ему не верила, а он всё это время…        — Видишь. Он не хитрый. Он даже не эгоист. Роан старался сделать так, чтобы вы были в безопасности, поэтому и сейчас туда пошёл. А то, что всё делал незаметно — его заморочки.        — Ох… — Настя закусила губу. Её зрачки мерцали дрожью. Она, наверно, никогда не чувствовала себя такой виноватой. Антон бережно привлёк её к себе — интуитивно, не раздумывая. Но она освободилась и покачала головой. Резко. Болезненно. Ещё больше вины. Ещё больше ответственности.        — Подумай над этим. — Теперь голос Каспера действительно был мягок. — Но не убивайся так. Роаново безрассудство — это проявление его готовности. Он знал, на что шёл. Осталось нам тоже это понять.        Они остались в гостиной. Телевизор пестрел каким-то шоу с отключенным звуком. Широкие окна пропускали беловатый дневной свет. Небо снаружи затягивалось тучами, грозя пролить долгожданные осенние ливни, но пока только время от времени накрапывало — мерзкая погодка.        — Послушайте, — заговорила Люси, дёргая Бориса за рукав рубашки, — мы можем попытаться его вытащить! Уже сейчас!        — Во-первых, отпусти, во-вторых, мы даже не знаем его местоположение. Это исключено. — Он поморщился. Слишком шумная.        Девушка-метаморф негодующе изогнула брови. Она и так была на взводе — все эти события, Роан ушёл, вернулся Антон. Открытие третьей лаборатории. Там, сказали, ещё восемь детей.        — Я сама могу попробовать! — горячо заявила она. — Я и Йорек. Мы хороший тандем! Мы справимся!        — Люси, сколько раз повторять? Это исключено. Ты либо подчиняешься моим приказам, либо останешься здесь заперта без возможности выйти, понятно?        Девушка вздрогнула. Борис, рассерженно выдохнув, повернулся к Михаилу и послал в него мрачный взгляд: «Что?» Друг, на лице которого только что промелькнула странная мысль, пожал плечами. Костюм шёл ему больше домашней одежды, но даже так он был предельно собран. Да уж, Каринов хватку не теряет. Что-то в нём остаётся неизменным.        Люси умчалась, сверкнув пёстрой шевелюрой, обиженная и злая. Стоявший тут же Йорек проводил её глазами и шагнул было следом, но замер. Оглянулся. Оля, не отрывавшая от него взгляда, тут же отвела глаза. Они так и остановились. Михаил поглядывал на обоих с ожиданием. Борис, равнодушный до всего этого, в мобильном телефоне составлял новый график.        — Как… лето прошло? — спросила Оля подозрительно нестройным тоном. Чтобы заговорить, ей требовалось много храбрости. Михаил ощутил укол грусти. Эти дети…        — Хорошо. — Йорек смотрел на неё; тоска и нерешительность. Они словно отражали друг друга, два идеальных зеркала. Эти эмоции у них общие. Мысли, однако, разные. — А ты?        — Хорошо.        Никто не сказал того, что хотел. Михаил прикрыл глаза. Он не имел права вмешиваться в эту путаницу, он к ней не относился. Йорек из его отделения, Оля — часть его семьи. И всё же он не имел права. Вот и стоял молча. Не пытаясь как-то им помочь, хотя это и решило бы проблему.        — Можешь приходить, — сказала Оля, смущаясь. — Если захочешь.        — Ага, — невнятно отозвался Йорек, опуская взгляд в пол. Не придёт. Оля, наверно, тоже это поняла, потому что съёжилась и уставилась в стену, словно интереснее ничего не видела. На скулах её догорал румянец. Йорек, наоборот, был бледен. — Ну, удачи.        Он поспешил за своей вечной соратницей. Люси уже в коридоре убеждала Катю со всей искренностью, что она благодарна за гостеприимство, но завтракать не будет, рано, у неё ещё дела есть. Там же, судя по эхо, она подхватила Йорека и, шумно извиняясь, утащила его на улицу. Поедут отдельно. Задетая Люси и подавленный Йорек.        — Ты бы поаккуратнее с ней, — посоветовал Михаил со вздохом. — Девушка всё же.        — Сотрудник NOTE, — отозвался холодно Борис. — Который ведёт себя слишком беспечно. И так Роана лишились, больше неприятностей не нужно.        — Как знаешь.        Оля смотрела в окно. От дома быстро удалялись два силуэта; оба в куртках, один выше и несчастнее второго. «Что за поколение», — подумал Михаил.        — Я могу спросить нейтралов, — вдруг заговорила Оля, по-прежнему не глядя на взрослых. — Но тогда придётся объяснять, что им нужно искать. Вас устроит?        — Нет. Нельзя сейчас вмешивать никого. — Борис убрал телефон. — Сейчас и без того хватит проблем. Возможно, от поиска лаборатории их не удастся отговорить, но пока что даже отделение не будет в курсе исчезновения Роана. Он дал чёткий срок. До тех пор — никакого шума.        Все так полагаются на план бессмертного. Михаил тоже, пожалуй.        Остаётся надеяться, что Лекторий не получит от Роана то, что ему нужно — точно всему конец.

*

       — Ребятки, вы осторожнее с волосами. Они быстро отрастают, если их подрезать. И постарайтесь сильно не задевать мясо, это неприятно.        Беззаботно болтая, он шагал перед двумя приставленными к нему охранниками. Это выглядело бы понятнее, если б при этом у него не были сцеплены руки за спиной, а глаза перевязаны чёрной тканью; впрочем, его это не особо беспокоило. Как и то, к чему он приближался. Итак, долго везли, куда-то спускали — у Лектория странная симпатия к подземным этажам.        Повернули, сняли наручники, сказали лечь. Жёсткая холодная поверхность. Роан ловко устроился; его запястья тут же перехватили металлом, заставив его раскинуть руки. Он не сопротивлялся. Стянули повязку; он заморгал, ослеплённый светившей прямо в лицо лампой. О, да это лабораторный стол.        — Лиф вы так же держали? — спросил он.        — Заткнись, — сказали ему.        Роан повертел головой, присматриваясь к помещению. Коробка. Коробка — это первая ассоциация. Картонно-серые стены, словно включённая программа 3D-моделирования, неокрашенные и равнодушные. Много розеток. Вдоль этой их фоновой серости — лабораторное оборудование. Мотки разноцветных проводов, кабели, экраны со скакавшими показаниями. Всё это — белое, лампы тоже.        — Там всё белое, — повторяет девочка, сворачиваясь среди одеял. — Белое, белое… — Она дрожит. Он садится на край кровати и поглаживает её по волосам. Завтра она уже не вспомнит, что он прогонял её кошмары. Ничего. Он не ради этого. Он ради неё.        Но это не прежняя лаборатория лиф, если судить по рассказам деток. Да и от того места ничего не осталось. Хм, значит, притащили в какое-то новое убежище; тяжко будет его искать. Ну, при условии, что Роан выживет. Даже сейчас он питал слабые надежды на то, что его всё-таки смогут убить.        Бессмертие… можно расценивать как дар. Многие расценивают. Роан не из них. Но и проклятием он свою странность не считал. Он так плотно сросся со своей особенностью, что перестал придавать ей значение. А вот смерть стала для него недостижимой мечтой — единственной мечтой, подпущенной близко. Он хранил её, даже наблюдая за потоками крови, тут же прерывавшихся регенерацией, когда разорванные руки принимали прежний вид, сшиваясь жилами, словно нитками, и растворяясь в невидимых швах. Он берёг её, даже когда только что отрубленная нога прирастала на глазах, словно ничего и не было. Он, даже в петле болтаясь, вспоминал, что должен верить. Хоть во что-то. Но верить не мог — только мечтал.        Люди в белых костюмах и с масками, закрывавшими нижние части лица. Какой-то молодой ассистент — Роан почувствовал, что молодой, у него глаз намётан — дрожал. Резать живого человека, ещё бы. Волнуется, боится.        — Не парься, зайчонок, — весело заявил бессмертный, — мне это как щекотка.        Тот вздрогнул и отвёл взгляд.        Ну, так-то не щекотка. Не совсем. То, что Роан не мог умереть, не значило, что он не мог умирать. Он умирал много раз, и это было даже больно. Отказ от гибели не вёл за собой отказ от ощущений; очень даже всё чувствовалось, и Роан, если честно, был этому рад. Хоть какое-то чувство. Хоть что-то. Он цеплялся за боль, но с годами привыкал к ней, и вот теперь окончательно привык. Никакая физическая боль не могла его потревожить. Ну, неприятно. Ну, проблемно. Но вообще не мешает. Можно сказать, неплохая встряска.        — Я могу петь? — поинтересовался Роан у руководителя опыта. Понять просто: у него на рукаве желтела повязка. Хотя вот Роан полагал, что Лекторию больше идёт тёмно-фиолетовый. В противовес глубокому синему оттенку NOTE.        — Попробуй, — отозвался безразлично руководитель, насаживая на какой-то прибор заострённое лезвие, но откладывая получившееся оружие в сторону. Он одёрнул высокие белые перчатки. — Начнём с яда, пожалуй. Описывай ощущения, бессмертный.        Что бы им спеть, хах?..        Люди в белых костюмах и серые стены. Роан направил взгляд на лампу, так, чтобы потерять ориентацию в пространстве. Ему предстояло потерпеть. Что ж, такова цена… цена, которую платить будет он. Через неделю встретимся, ребята. Извините уж, что так мало говорю.        В вену воткнулось дрожавшими руками жало шприца. По жилам тут же растеклась живая, хлёсткая боль.        Роан запел.

*

— 13 октября 2017

       В студии почти никого не было. Малый зал пустовал — помещение равнодушного оттенка, с протянутыми рядами зеркал вдоль стен, скользким ламинатом и музыкальным центром в углу. Звуки, ударяясь о стекло, возвращались и гуляли свободным эхом, превращая незатейливые мелодии в подобие шедевров. Здесь не было окон, а потолок был расчерчен симметрично, как по сетке, лампами с приятным, но тоже равнодушным светом. Одна дверь — в маленький коридорчик, коридорчик внутри общего коридора спортивного центра, точно картина в картине; этот коридорчик выводил либо в набитую шкафчиками и совершенно неудобную раздевалку, либо в тот самый Большой Коридор. Большой Коридор жил своей жизнью и на младшего брата внимания не обращал: звукоизоляция была гордостью здешних стен, никто никому не мешал.        Здесь проходили те редкие репетиции, когда их не снимали на видео. Занимавшиеся в группе девушки кривлялись в зеркала, шустрые малолетки, чьи уроки изредка проводились здесь, баловались, крича друг другу из углов. Тренеры не любили это место: отсутствие окон их напрягало. В принципе, сюда старались и не заглядывать, так что теперь, когда воцарился сонный час — перерыв между занятиями секций — здесь было целиком пусто. Ни души. То, что нужно, если хочешь расслабиться и подумать.        Пришедшая на два часа раньше тренировки девушка была тут пока единственной посетительницей. Короткие джинсовые шорты, свободный и объёмный, наполовину прикрывавший их белый свитер, к низу его цвет перетекал в бледно-розовый. Незаплетённые густые локоны пронзительно-нефритовыми волнами падали ниже лопаток, немного раскосые ярко-жёлтые глаза смотрели лукаво и весело, не слишком прекрасные, но явно привлекательные черты лица, хорошая фигура… Она нравилась себе. Правда, нравилась. Это та внешность, которую она подбирала тщательно, придирчиво перебирая каждую деталь. Это был результат её стараний, за который она заплатила правдой.        Люси была метаморфом и могла применять любой облик, но… но свой потеряла. Впрочем, не так это и важно, верно? Всё равно нынешний образ её полностью устраивал. Девушка убрала плеер в задний карман шорт, покрутила ногами в новых белых кроссовках и показала себе язык. Она была в студии одна, и некому было одёрнуть её за дурачество. Змеиные проводки наушников ярко-розовым вились, путаясь с не лежавшими спокойно волосами. Малиновую чёлку всё-таки пришлось закрепить, хотя творческий бардак на голове Люси тоже любила.        Она собиралась репетировать. Люси занималась многими видами танцев; в этом году ей полюбились современные корейские, те, которые не имеют смысла без команды; команда пряталась по домам, готовясь к тренировке, но Люси уже была здесь.        Разминка. Вытягиваться, наклоняться, вертеть всеми частями тела. Музыкальный центр глох, не имея возможности отражать эхо. Музыка в наушниках заглушала собственные шаги, так Люси казалась себе почти невесомой. Вес она, кстати, тоже контролировала, как и мышечную массу — но куда приятнее было всего добиваться самой. Хоть чего-то.        Раз, два, три, четыре. Чёрт бы тебя побрал, старикашка, ни с кем не посоветовался. Пять, шесть, семь, восемь. Почему нельзя было хотя бы?..        В отражении она поймала настойчивый соколиный взгляд; он делался пронзительнее, отбиваясь зеркалами. Остановилась. Прошёл припев. Люси выдернула шнуры из ушей, не поморщившись и не обернувшись. Вентиляция в студии работала исправно, и ей ещё не было жарко. Взгляд был направлен на неё, и он был таким же — она могла тоже делать такое выражение, просто у неё не было на то причин. У него, должно быть, их множество. Просто он их не раскрывает.        — Если окажется, что ты мне чип поставил — кофе отравлю, — пригрозила она громко. Вообще-то страх был не в яде, а в покушении на любимый напиток.        Парень в зеркале хмыкнул. У него были чуть взъерошенные чёрные волосы, частично перевязанные в хвостик, и вообще привлекательная наружность — девчонки на такую клевали. Они многих деталей просто не знали. Зато знала Люси. Как и то, что ему сейчас очень непросто. Он был в куртке, под ней клетками вырисовывалась рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, а уже там белела футболка. Одевается всегда обычно, а куртку всё равно не застёгивает. Дурная привычка.        — Так что? Чип? — спросила она. Любопытно же, ну.        — Не-а, просто я хорошо знаю твоё расписание. И то, где ты гасишь тревоги.        «Гасишь тревоги», хорошее выражение. Почти что книжное. Люси демонстративно фыркнула, усаживаясь на пол, но по-прежнему глядя в отражение. Так было интереснее. Зеркала имеют странное свойство искажать видимость, и вот каждый день она наблюдает за братом, а сейчас видит его совсем иным. Свет рикошетом ложился непривычным ракурсом. Брат выглядел очень напряжённым, как будто вернулось старое время… то, которое лучше не вспоминать. Люси вздрогнула и оглянулась, сбрасывая наваждение.        — Знаешь, что ты сейчас напомнил? — недовольно спросила она, не требуя ответа. — Каким был раньше. Ну, до всего. До четырнадцатого года. И до двенадцатого, кажется.        — Почему? — Каспер действительно хотел это знать.        — Взгляд такой же. Блин, Кир, почему ты вечно берёшь на себя больше, чем можешь?!        Он выглядел удивлённым. Не тем, что она обратилась к нему по родному имени — они оба предпочитали клички — а скорее бившей не в бровь, а в глаз правдой. Это напоминало что-то из «тех времён». Всё, что сейчас происходило, тащило за собой напоминания. Люси опустила веки, чтобы вообще не видеть, и погрузилась в сквозившие по ресницам блики, спасаясь от горестных сравнений. Не в её характере было поддаваться плохим впечатлениям. И плохим размышлениям — тоже.        — Это вовсе не «больше», — сказал он. — Это «недостаточно».        — Ума у тебя недостаточно, братец!        — Жестоко. — Кончики губ его приподнялись: зоркая Люси с идеальным зрением это разглядела. Поморщилась. Помахала рукой, предлагая пройтись. Он, вроде, не в уличной обуви. Бахилы поверх кроссовок. Каспер — смесь человека почти взрослого с подростком, и стиль его одежды колеблется от официальной формы до таких уличных шмоток.        Он всё-таки подошёл. Уселся на блестящий пол, согнув колени. Люси уставилась на него, но не разозлила этим; Каспер терпел, пока она пристально разглядывала его, пока не сказала:        — Сколько ты спал?        — Что?        — Часов. Сколько часов ты спал? А, нет, поняла. Хотя бы сколько минут?        — Так заметно? Хм. — Парень подпёр подбородок рукой. Под его глазами не залегали круги, но Люси всё-таки с ним выросла, кто-кто, а она распознает усталость, спрятанную за вечной манерой казаться сильнее, чем есть на самом деле. — Ну, я почти уверен, что минимум сорок…        — Ври больше. Двадцать?        — Я не считал.        — Кас, беречь себя надо!        — Зачем? — сухо усмехнулся брат. Действительно сухо. Недовольно. Он не был зол на Люси, не раздражался на её ругань и возмущение, и его плохое настроение угрожало совсем другой особе. — Если он себя не бережёт, то почему должен я?        Люси не понимала своего брата. Никогда не могла угадать, что за бурю он в себе хранил. По Касперу вообще ничего сказать было нельзя, и он не подпускал к своему миру близко никого — в том числе её. Даже если она хотела помочь. Даже если могла. Он не умел принимать поддержку, наверно, в том большинство проблем.        — Пошли прогуляемся, — вздохнула она.        — А твои девочки?        — И без меня справятся.        Особо переодеваться не хотелось, да и иммунитет человека, управлявшего собственным организмом, был куда крепче возможного. Пока Каспер ждал, Люси сменила кроссовки на сапожки, тоже в бахилах — в центре была суровая гардеробщица. Уже внизу накинула куртку, представив из себя зрелище вряд ли нормальное: девушка в верхней одежде, но с голыми ногами. Да и всё равно. Взяла Каспера под руку, вышагивая по мёрзлому асфальту, ёжившемуся трещинами.        — Когда приходят девочки, я меняюсь, — призналась она. — Не хочу, чтобы меня узнавали все, кому не лень. Я зелёная только когда работаю. А так просто блондинка. Чтобы выделяться. Мой-то цвет естественный, а они все крашеные.        Спортивный центр стоял где-то между восточной рекой и окраиной города, посреди правого куска Авельска. Не очень удобное расположение, зато крупные торговые центры рядом, тут же — много людей. Развлекательная часть города раскидывала здесь сети витрин и местечек для посиделок. Правда, осенью всё это смотрелось довольно уныло, откашливая машинными выхлопами мелкую ржавую листву и смешиваясь утренним туманом с неоновым свечением вывесок.        — Я полгорода облазал, — сказал Каспер, в ровном тоне мелькнула точёным остриём грусть. — Всё, что принадлежит нам, и зашёл к нейтралам.        Она дёрнула его за рукав.        — Ты что, совсем? — почти выкрикнула. — Серьёзно! Ты что?        — Не рассказывай только про безрассудство, — поморщился брат. — И сам знаю. Но я не могу сидеть. Ты представляешь, что они там делают?        Представляет. Люси опустила глаза, следя за мельканием носков обуви — чёрные сапожки, чёрно-белые кроссовки. Они шли в такт. Они привыкли так ходить, потому что от команд всегда требовали слаженность. Каспер, Люси и Йорек, образовывавшие здесь цельную группу, быстро выработали собственный ритм. Роан посмеивался и говорил, что им стоит станцевать как-нибудь вместе — поставят Люси как девушку в центр, а парни будут по краям. Роан… любил проводить с ними время. Люси знала, по каким причинам и какая из них была главной.        — Он справится, — вздохнула она. Но это брат понимал и сам. Это все понимали. Роан — тот, кто может справиться со всем. Но Каспер-то не такой же.        — На нём будут испытывать оружие, — жёстко, не замечая — или не желая замечать — выражение лица сестры, сказал парень. — Оружие, яды. Будут пытаться убить. Семь дней без перерыва. А если мы не поймём, где его держат, то ещё дольше…        — Они не убьют его.        — Они будут пытаться. И пытать.        — Каспер, они не убьют его. Он вернётся. Опять будет шуметь. И шутить. И стараться с собой покончить. Всё будет в порядке.        Ах, хотелось бы ей самой быть в этом уверенной. Но она верила в Роана. В Роана и в то, что он никогда бы не пошёл куда-то без определённой цели. Если так бессмертный пытается защитить лиф, перевести огонь на себя, привлечь кару Лектория — это его право. Если бы под ударом врагов был Каспер, Люси поступила бы так же, плевать, смертная или нет. Это всё понятно. Как и то, что глодало Каспера изнутри, разрывая его и без того нестойкие основы самоконтроля.        — Я хотел предупредить, — покачал головой брат, — что ночевать дома не буду. Буду искать.        — Эй…        — Погоди ты. Понимаю, рискованно, но я просто не могу так сидеть.        — Мы ищем. Мы все ищем!        — Знаю. — Он улыбнулся. Устало. Взъерошил её и без того беспорядочную причёску. — Если что-то случится, позвони версии из южной столицы. Из верхней я уже уехал, всё равно здесь события важнее.        — И перед Борисом выгородить? — фыркнула она, намекая на шутку, но веселья не прозвучало. Она волновалась. Цеплялась за его плечо и спешно пыталась придумать что-то, что переубедило бы упрямого братца.        — Прости, Люси, — он всё ещё улыбался. — Сплошные неприятности, да?        — Тяжело смириться.        С тем, что он никогда не принимал помощь, хотя так в ней нуждался. С тем, что Каспер готов был рискнуть головой — всеми головами всех своих тел — чтобы вытащить из западни Роана. С тем, что Люси оставалось действовать своими методами, и в этих методах она не была свободна.        — Если умрёшь… — начала она, собираясь чем-то пригрозить, но замолчала на полуслове. Да и что говорить? Если она сейчас скажет: «Пожалуйста, не уходи», она только причинит ему боль, а не изменит его решение. Бесполезно. Как же она бесполезна.        Каспер наклонился и поцеловал её в макушку. Холодный ветер обдувал город. Нагонялись тучи.

*

       С чавканьем лезвие проходит по плоти, вспарывая красную мышцу, лопая связанные волокна, затапливая их в мерзкой багровой жиже с тяжёлым металлическим запахом. Сталь с хрустом рассекает кость, прорезает ровно пополам. Вниз, вниз. Снова мышца. Серебро лезвия испачкано в крови, но безжалостно прорывается дальше. Вновь и вновь, вновь и вновь. Лезвие застревает, не в силах перерезать последнюю жилку — ту, что соединяет конечность с туловищем. Гарант того, что никто не разделит их окончательно…        Роан смотрит, повернув голову. Он не кричит и не плачет. Боль для него — пустота; он принимает панические сигналы тела равнодушно. Когда становится невмоготу — говорит, поёт или читает ещё не забытые стихи. Когда лезвие с хлюпаньем выходит из его правого плеча, он только вздрагивает. Рану открытую бешено жжёт. Начинается регенерация.        Жилки — как нитки. Прозрачные паутинки нервов, тончайших сосудов сплетения. Сначала тянутся друг к другу, образуя сети. Восполняется вещество кости, желтовато мутнея. Поверх на глазах дорастает плоть, затем подёргивается гладкими слоями оболочек, наконец восстанавливается кожа, проступая защитой оголённого мяса. Сейчас восстановление замедленное, и всё можно разглядеть подробно.        Экспериментаторы снимают всё на камеру и ждут, пока порез затянется полностью. Руководитель подаёт знак. Лезвие опускается опять.

*

— 15 октября 2017

       — Смотрю, вы ещё не загнулись.        У серой Коробки был серый потолок. Он мельтешил белыми лампами и холодил воздух люминесцентом, но дышалось всё равно жарко. По помещению растекался мрачный спектр, похрустывавший, как старые фотографии. Тело нещадно кололо и жгло — зарастали переломы ста восьми костей.        — Сними кандалы, — сказал Роан сухо и шершаво; во рту разверзлась пустыня. — И воды.        Щёлканье пульта. Растянулись зажимы на руках и ногах. Двигаться всё равно не получалось, но свобода приятно бодрила. Роан слабо подтянулся, запрокинул голову, свесив её с края лабораторного стола. Всё виделось перевёрнутым. Перевёрнутый Верран, рядом перевёрнутая тележка с графином и стаканами. Вода. Роан вздохнул.        — А я всё ждал, когда ты вспомнишь о моей очереди, — заметил бессмертный. Срослись руки. Одновременная регенерация стольких ранений, ещё и после череды непрекращавшихся пыток, делала его вялым, плохо шевелившимся и неловким.        — Мы взяли все ткани на анализ. Скоро Ваше бессмертие будет в наших руках.        Верран подошёл. Роан лежал на столе, с переломанными ногами и позвоночником, в белых шортах и майке — так, чтобы плечи и колени были открыты. Выглядел он почти нормально и не соответствовал — во всяком случае, внешне — пережитому. Мужчина, правивший половиной Лектория, держал в руке графин. Перевёрнутый мужчина и перевёрнутый графин. Наклонил. Роан пил почти из его рук, не стесняясь положения, он жадно глотал холодную чистую воду. Напившись, отвернулся. Верран помог ему сесть и отступил.        — Мои ребята молчат? — почти мурлычущей интонацией поинтересовался бессмертный, хотя смысла в вопросе не было. Они оба знали: запрет Роана неприступен. Против его договора с Лекторием никто не пойдёт.        — Будут ещё удушающие газы, — сообщил Верран.        — Не могу дождаться, — хмыкнул Роан, щёлкнув коленом. Ноги почти срослись, и он мог двигаться, только не хотел. Коробка сжималась вокруг равнодушной полугаммой. — Может, ещё распятие устроите? Буду представлять себя святым.        — Вы верите в Бога?        — Сколько мне лет, как считаешь? — Молчание. — А, я не говорю обычно. Около двух тысяч. За такой срок успеваешь многое постичь. В том числе веру. Но я никому и ничему не препятствую. Так что насчёт мученической смерти?        — А Вы готовы умереть?        — Каждую минуту. — Роан слегка улыбался: его извечное выражение. И не поймёшь, когда он шутит, а когда серьёзен. Бросил любопытный взгляд на Веррана. — А тебя вот погубит Лекторий. Тоже повесят на кресте с проколотым нутром.        — Предсказываете? — взгляд его ужесточился.        — Не, так, размышляю. Мне нравится размышлять. Это заставляет чувствовать себя живым.        — А Вы что, мёртвый?        Верран не давал себе отчёта в том, почему ещё слушал эти элегии бессмертного. Роан не дурманил голову — ну, специально — и не увиливал, отвечал прямо, и всё-таки постоянно за его словами что-то крылось. Это завораживало. Разговоры с этим человеком в окровавленной одежде действительно завораживали.        — Живее всех живых. — Роан похлопал себя по колену, деланно поморщился и хрустнул лодыжкой, вправляя вывих. — Так что за ностальгия по беседам? Я не думал, что ты решишь к этому вернуться. Много воды утекло всё-таки.        Верран был раздражён — его постоянное настроение, видимо. Впрочем, Роан говорил без напряжения. Плюс его особенности крылся в том, что никакие угрозы не прокатывали. Угрозы, направленные непосредственно на него, во всяком случае. Бессмертный предпочитал разглядывать собеседника, а не серые стены Коробки — ему тут не нравилось.        — Меня могут повесить как предателя за то, что я отдал Вам копию информации, — мрачно сообщил Верран.        — Ну, тайны бессмертия тоже не дешёвка, — пожал плечами Роан. — Кстати, найдёте что-нибудь, мне тоже скажите. Интересно же, что за странность!        — За две тысячи лет не узнали?        Роан хмыкнул.        — Как видишь, я ещё жив, значит, нет. — Он вздохнул и махнул рукой. Идеально здоровой, целой, красивой юношеской рукой. — Жаль тебя, Верран. Но лиф жаль больше.        — Меня Вы спасти тогда даже не попытались, — зло, даже обиженно бросил мужчина.        — Да. Понимаешь ли, утопающего можно спасти, если он сам того хочет, а иначе никак. — Роан с той же мягкой улыбкой закрыл глаза. — Иди, дитя. Я не умею ненавидеть и тебя не ненавижу тоже. За все свои ошибки ты заплатишь сам.        Коробка сжималась вокруг, невидимая, но существовавшая. Она его не отпускала. Но навсегда сдержать не могла. Эх, ещё бы время хоть как-нибудь узнать…