Экстра / Дети темноты
15 января 2020 г., 14:06
Айзек, Леви
— 5 октября 2017
— Попробуй хотя бы улыбнуться. Она попробовала, повинуясь «Говорящим портретам». Айзек попытался придать картине роскоши, но всё равно получалось мрачно. В принципе, чего он ожидал? Хотя его натурщица была покорна и неподвижна, заставить её улыбнуться оказалось ему не под силу — даже теперь лицо девочки выражало полную отрешённость, и смех не проявлялся ни в чём. Плотно сжатые губы, такие бледные, что сливались с вытянутым личиком, большие, но тёмные глаза, полуприкрытые постоянно, но взгляд из-под недлинных ресниц казался подавленным, а вовсе не томным. Сделать из этой печальной в своём равнодушии девочки улыбчивое воспоминание для картины не было возможным. Айзек со вздохом прекратил попытки добавить света на холст и потянулся за чёрной краской. Пусть лучше так, чем совсем ничего не выразить. Кто знает, когда пригодится его странность? Так что пусть она запечатлена будет такой отрешённой, чем вообще никакой. Парень добавил теней, и портрет вмиг приобрёл больше сходства с реальностью. Девочка на стуле, не двигавшаяся уже достаточно долго, даже плечами не пошевелила; вот уж кто умеет держаться. Даже жаль её стало. — Эй, ты можешь пройтись, — позвал Айзек. — Разомни ноги, что ли. — Чем скорее закончим, тем скорее пройдусь, — раздался спокойный ответ. Идеальная дрессировка. Айзек окунул кисть в краску, поднёс к холсту, но не стал ничего добавлять. Только вздохнул и повернулся к окну, чтобы не видеть этого ровного выражения. Снаружи полыхала осень, яркая такая, по-настоящему осенняя, как в рассказах пишется. Ржаво-золотистая листва постепенно открывала своим опаданием всё больше голых ломких веточек, тротуары заметались вихрями отвергнутых листочков, и дворники шуршали мётлами, воюя с сезоном. Из студии открывался вид на маленькую площадь, окружённую ровно подстриженными кустами, в центре красовался памятник какому-то писателю или политическому деятелю — в истории Айзек не был силён. Автомобили стояли у дорожки, и там уже кто-то пытался выбить недружелюбному соседу по парковки фары; изредка объявлялись люди, запахнутые в пальто и куртки, хотя холода ещё не наступили. Обыденный вид, но Айзеку он всегда чем-то нравился. Наверно, как раз этой обыденностью. Ненормального в его жизни и так хватало. Например, эта девочка. Её вручили на весь день, сказали сделать портрет — и исчезли без следа. Ну и начальники, блин. Одевали её явно представители движения косплееров или слишком ярые фанаты Японии. Закос под японскую культуру с уклоном в аниме, этакое короткое кимоно, чёрное с синими и багровыми узорами; угольно-чёрные волосы в длинном высоком хвосте. Ещё и сама по себе мрачная, чем не занимательный персонаж? За таким в истории ты наблюдал бы с интересом, но в жизни это смотрится скорее странно. Если не странно — то точно подозрительно. Тем более, одежду такого типа девочка носила всегда. Леви, «оживающая тень», такая же узница Лектория, как Айзек. Он не мог похвастаться какой-то особенностью. Айзек носил обычную одежду, отдавая предпочтение рубашкам тёмных оттенком, и он всегда был в краске, даже на лице порой оставалось — но на том его оригинальность заканчивалась. Обыкновенный парень девятнадцати лет, чего уж тут мелочиться? Для Лектория это было необычно: традиция что ли, но в организации все выделывались, как могли. Что погибший этим летом Вильгельм, косивший под фокусника, что эта малютка-тень Леви, что седой Льюис. С такими на улице показаться может быть стрёмно. Благо, обществу Айзек предпочитал любимое дело, даже осквернённое клеймом рутины. — Всё-таки пройдись, — посоветовал он, отодвигая от себя мольберт. — Давай, не сидеть же вечно. Можем чаю попить, что скажешь? Леви пожала плечами, равнодушно смотря на него. Он никогда не видел её не отстранённой, точно в этом мире девочка не жила. Удручает. Она могла бы быть симпатичной, если бы не это мрачное безразличие. Чай он всё-таки пошёл готовить, чуть не перепутав кружку с использованной кистями водой. Пришлось на всякий случай сполоснуть всё, что было; его маленькая студия включала в себя кухонный закуток, а там уже хранились запасы чая и печенья: натуре творческой бывает нужно оторваться от увлекательного занятия и подкрепиться. На вопрос о предпочитаемой заварке Леви снова пожала плечами, но зато она уже стояла, разминая затёкшие ноги и потягиваясь. Айзек притащил к кофейному столику кружки, сахарницу, откопал нетронутую упаковку крекеров и даже джем в закупоренной баночке, только потом обнаружил, что девочка разглядывала свой незаконченный портрет. — Ну как? — полюбопытствовал он, подходя. Леви быстро взглянула на него. Затем протянула руку; кончики её пальцев замерли около нарисованного лица. Она вздохнула и покачала головой. — Красиво, — проронила. Дожидаться подробной рецензии Айзек не стал, приглашая её к столу, — всё равно она слишком сдержанна, чтобы полнее описывать эмоции. Даже если картина получилась плохо, вряд ли она об этом сказала бы. Что такое дитя делает в Лектории? Леви он усадил на промятый диван — здесь он отдыхал и спал, так что пружины совсем продавились и недовольно скрипели, зато всяко лучше сидеть там, чем на табуретке. Сам парень на ней и устроился, наклоняясь, чтобы достать со столика свою кружку. Только поднёс к губам — раздался звонок. Леви тут же вскочила и исчезла. Айзек, дёрнувшись и не обнаружив её нигде, взглянул себе под ноги — тень от него была чернее, чем должна быть при условии свободно лившегося дневного света из высоких и широких окон. — Вряд ли это враг, — заметил Айзек вслух. — Но если хочешь, можешь и так. Только не отставай. Он направился к двери, и тень перемещалась за ним, точно влитая. Помучавшись с дверной цепочкой, отворил Айзек врата в свою скромную обитель и тут же скривился. — Я за девчонкой, — без приветствия сообщил Льюис, вовсю оглядываясь. Нынешний главарь псов словно активнее стал за два с половиной месяца, прошедших со дня смерти предыдущего; он быстро прибрал к рукам власть над сворой, а там уже стал наглеть и изворачиваться, заметно метя в верхушку. Айзеку было всё равно, кто управляет Лекторием, но эту седую гончую всё равно видеть не хотелось. — Я ещё не закончил портрет, — сказал он. Тень под его ногами нервно пошевелилась. — Где эта мерзавка? На глаза хозяину нужно сразу показываться, — мрачно, точно не дослушав, изрёк Льюис. Леви тут же возникла, как будто вытекла из темноты, приняв облик той же двенадцатилетней девочки. Она стояла немного за Айзеком, и он краем глаза увидел, что она зацепилась пальцами за подол его кофты, незаметно для владельца. Льюис недовольно кивнул. — В следующий раз появляйся сразу. — Он обратился непосредственно к Айзеку: — Когда закончишь? — Сложно назвать время, — уклончиво протянул парень. — Может, к вечеру… Всё равно потом студию закрывать: у него дела дома, несколько дней так уже не появлялся. Вожак псов нахмурился, но даже так он не вызывал у молодого художника благоговейного страха. Поняв это, Льюис скривился и резко бросил, что зайдёт за девчонкой в конце дня. Айзек кивнул, и вожак вышел, хлопнув за собой дверью, чуть не задев, собственно, владельца студии. Со вздохом Айзек задвинул цепочку и повернулся к Леви. Девочка стояла, опустив глаза. — Зато точно сможем чай попить, — оптимистично заявил парень. Леви всё-таки подняла взгляд. — Пойдём, а то остынет. Тебе сахара класть? — Три ложки, — отозвалась Леви, и это был первый ответ не по теме, который от неё был услышан. Не очень всё-таки любезен Лекторий со своими подчинёнными. Может, и не вся организация, но некоторые типы точно. Айзек не так долго состоял в Лектории, но наслышан был многого, да и застал события последнего года, когда в NOTE изменилось что-то, что они обратили внимание на росшую группу врагов. А этим летом — Охота на лиф, завершившаяся совсем не так, как планировалось, гибель одного из верхушки, что взбаламутило воду в низах Лектория, вступление Льюиса в должность… Так себе сезон выдался. Прошёл сентябрь, более-менее свободный, а теперь Айзек нарывался на конфликт с влиятельным лицом и не мог остановиться. — Ты его боишься, — заметил он вслух. Леви, понемногу глотавшая обжигающий чай с химическим ароматом фруктов, напряглась. В её болезненной угловатой фигурке проскочило волнение, словно короткий ток, и художник испугался было, что её задел, но девочка никак агрессии не выказала. — Значит, я прав. И всё-таки мне интересно, почему? Он у неё доверия не вызывал. Что ж, вполне объяснимо — они первый день как знакомы, да и девчушка зашуганная какая-то, совсем потерянная. Сложно представить, что такой ребёнок попал в организацию по собственному желанию. Льюис вообще назвался её хозяином, а к псам девочка не относилась: Айзек интуитивно чувствовал. Что-то тут зарыто, причём довольно-таки серьёзное, раз она при появлении владельца спрятаться пытается. — Ты можешь попросить перевести тебя в другой отдел. — Он хотя бы предложил. — Я слышал, под командованием Веррана спокойнее. — Не могу. — Её мрачные глаза были печальны. — Я принадлежу Льюису. — Ты не из псов. — Не из псов. — Из какого ты отдела? — Никакого. — Леви посмотрела ему в глаза впервые с момента их встречи, и узловатые руки в странных перчатках, закрывавших кисть наполовину, потянулись к вороту платья-кимоно. Айзек, не ожидавший такого, не успел хотя бы отвернуться, но и не потребовалось: девочка слегка спустила ткань, обнажив область ниже ключиц с левой стороны. На ладонь выше места, где бьётся сердце, проступала чернильная метка странного геометрического узора. — Я принадлежу ему, — повторила девочка с тоской. Айзек такого ещё не встречал, но он рисовал многих сотрудников, много разговоров слышал, так что… — Он купил тебя? — удивлённо спросил он. Леви кивнула, натягивая ткань обратно и целиком обращая внимание на свой чай. Многое становилось понятным, но от этого Айзеку стало больно. Торговля странными… дело, за которое многие поплатились. Однако даже выравнивание ситуации не спасло детей, которых уже успели выгодно протолкнуть. Леви, видимо, из этих проданных ребят. Льюис — по-настоящему её хозяин, раз заплатил на чёрном рынке, или где там покупают невинные души. И неудивительно тогда, что она не улыбается. Бывает ли Лекторий милосерден? — Ты можешь приходить ко мне. — Айзек со стуком ставит кружку на стол. — Помогать, к примеру. Или просто посидишь. Это если хозяину будешь не нужна. Леви посмотрела на него с таким радостным изумлением, что он порадовался собственному предложению. Вообще-то он откровенно не знал, что с ней делать, да и помочь ничем не мог. Однако это хоть что-то. Может, одиночество малышки как-нибудь скрасится. Льюис забрал её в восемь вечера. Портрет оглядел снисходительно, согласился оставить его в студии вместе с другими, пока не будут востребованы, щёлкнул пальцами, призывая свою ручную тень. Леви бросила на Айзека последний взгляд, уголки губ её на мгновение приподнялись, и она растворилась в тени. Она должна была находиться рядом с хозяином, даже если не хотела. Ощущения от слития с тенями сложно было передать словами. Леви казалось, что она целиком растворяется в темноте — единственной материи, принимавшей её со всей готовностью, как свою естественную часть. Поначалу это кружило голову, но теперь она привыкла, легко входя и покидая черноту за очертаниями предметов. Не боевая, но всё-таки полезная странность, за которую её быстро стал ценить владелец. Ценил он её своеобразно, выражая это более мягким поведением относительно поведения с псами. Элементом его своры Леви не была. Она была тенью Льюиса. Она слушала то, что владелец говорил слушать, и следила за теми, за кем он велел следить, так что наказаний избегала почти всегда. Главное — послушание. Главное — не дать повода. — Здесь ещё? — обратился к ней Льюис. Из тени всплыла голова по плечи, взглянув на него тёмными очами, и мужчина кивнул: — Отлично. Сейчас будешь ловить каждое слово, ясно? Каждое. — Да, сэр, — отозвалась безразлично Леви, вновь погружаясь в родную стихию. Так было приятнее. Она ощущала себя по-настоящему целой. Встреча состоялась у моста через реку. Авельск делился на три почти равные части тремя реками — одна разделялась на две, и мосты красовались через эти синие линии карты. Хорошее место для переговоров было устроено как раз у первого, у самого берега. Вода лизала бережок — здесь было мелко, дорога спускалась к мини-пляжику, на котором всё равно никто не загорал. Пологий склон порос травой. На нём, глядя в быстро темневшее небо, устроился какой-то человек из Лектория. — Пришёл, — усмехнулся Льюис. — Вашими молитвами, — откликнулся человек. Его голос был похож на эхо, такой же туманный и далёкий. Человек даже не оглянулся. Леви аккуратным силуэтом, прячась в тенях травинок, подобралась ближе. Теперь голос человека звучал над ней. — Я не молился о смерти Вильгельма. — Даже если так, Небеса всё равно услышали. — Человека не интересовал собеседник, только облака на фоне темноты. Сидеть наверняка было холодно. Леви прощупала мелкими каплями теней его одежду — плотная ткань, частично мех. Ясно. Он не замёрз бы и так. Человек пошевелился, и зазвенькали какие-то металлические украшения, стукаясь друг о друга. — Ты ведь знаешь, почему я решил переговорить с глазу на глаз. — Мне карты уже подсказали, что доблестный вожак своры дикой будет нуждаться в совете. — Отставь свои формулировки, предсказатель. Мне нужна точность. В июне ты сказал Вильгельму, что его убьёт девчонка-лифа с силой звука? — Сказал, коль необходима точность. Леви вслушивалась в слова, но не задумывалась над ними. Её всё это не касается, а даже если бы касалось, то что ей тревожиться? Худшее, что могло произойти, произошло, и собственная судьба её не волновала. Были так, мелкие желания. Возможно, подавляемые мечты. Но надежды не было, а потому беспокойства о себе тоже. — И он пытался судьбу изменить? — Невозможно отречься от того, что тебе предначертано. — Однако он пытался? Теперь в голосе человека проскользнула тонкая, как стекольная пластинка, насмешка: — Фокусник выкинул последний трюк, решив пойти наперекор решению Неба, поймать дитя заранее, порешив её жизнь. Однако в той попытке голову он и потерял. — Он неожиданно сказал совсем тихо, так, что слова в воздухе растворились незаметно: — Приятно, что есть те, кто способен к изменениям без страха. Таких и судьба милует. — Человек поднялся на ноги, и Леви пришлось перетечь. — Совет, который Небо может дать, таков: если знаешь ты свою судьбу, так не пытайся предотвратить. А если есть возможность её не знать — не знай дальше. — Ты бесполезен, Миднайт, — хмуро сказал Льюис. — Как знать. Странный человек в мехах и с украшениями уже скрылся, и только тогда Леви приняла материальный облик. Хозяин выглядел раздосадованным, и она не решалась заговорить, чтобы не получить за своевольность. Он обратился к ней сам: — Он шептал что-нибудь помимо громкого? — Нет, — ответила Леви без промедления. Она боялась владельца и боялась ему лгать, но… Но у неё было ощущение, что фраза про изменения была адресована именно ей. И что с этим делать — она пока что не представляла. Хозяин с разочарованным лицом отвернулся от моста, и она скользнула в его тень — её постоянное место, из которого она не может выбраться. «Изменения без страха…»*
— 5 октября 2017
Бывают такие дни, когда нет никакого настроя работать. К величайшему сожалению, Айзек страдал таким время от времени: у него валились из рук кисти, выплёскивалась вода, засыхали краски, а сам он дулся и пытался что-либо сделать, чтобы окончательно не испортить работы, но… в общем, было разумным решением свернуться на сегодня и отправиться охладить голову. Он посидел на скамеечке в парке, потягивая кофе. Прошёлся по набережной реки, любуясь на волнистую от ветра воду. Помотался в торговом центре, разглядывая витрины. Вдохновение так и не появилось, зато ему захотелось есть. Жизнь человека, который работает не по определённому графику, грешит такими прорехами лени. Ни одного школьника вокруг, все по учебным заведениям заперлись; Айзек сам не так давно выпустился, но уже начинал забывать, каково это — учиться. Он любовью к образованию никогда не горел, хоть и поступил в местный институт; там не понравилось, он ушёл и открыл свою маленькую студию. А там уже добрался до него когтистыми лапами Лекторий, появились постоянные заказы на основе странности, удавалось жить стабильно. Кроме таких вот плохих дней. Совсем не зная уже, чем заняться, он устроился за дальним столиком на третьем этаже небольшого торгового центра. Это место славилось только шикарными панорамными окнами, из которых открывался вид на другие дома; кроме окон в нём не было достопримечательностей. Не особо популярные магазины, пробравшиеся и сюда корни кафешек быстрого обслуживания, минимум людей: в принципе, Айзеку здесь даже нравилось. Он не любил общество, толпу не переносил, а сейчас, в одиннадцать утра, всё казалось ему приятным и достаточно тихим, чтобы отдохнуть. Айзек даже достал скетчбук, от нечего делать принялся чирикать в нём карандашом, но вдохновение обидчиво пряталось в закромах души, и он бросил напрасные попытки. Взглянул на скетч — Леви. Даже похожа, хоть и набросочная. Льюис, этот человек… Псы никогда Айзеку не нравились. Его принудили рисовать всех их, но пока и половина не была закончена; тем не менее, на них Айзек насмотрелся на всю оставшуюся жизнь и встречать снова не хотел. Мерзкие люди. Вроде бы все разные, а лица одинаковые — из-за выражения, наверно. Художник умел вчитываться в лица, и псы его отторгали своей яркой кровожадностью, даже если находились с ним в одной лодке. Или не совсем. Айзек никого не убивал, а они это делали постоянно. Парень убрал скетчбук в рюкзак, закинул туда же карандаш, поглядывая в окно. Дома, довольно непримечательные в полудождливом зябком утре, серовато-белое небо над их крышами, но даже так была какая-то романтическая нотка в осеннем городе. Авельск был красив во всех своих проявлениях; Айзек любил рисовать его пейзажи из разных точек, здесь жить ему нравилось. В отражении оконного стекла он заметил чью-то фигуру и оглянулся. Зрачки расширились. Он что-то поздновато вспомнил, что это место под директивой врагов. И там же, в плену, он впервые увидел, что отношение к странным может быть совсем иным.*
— 6 октября 2017
Ей было тяжело идти. Дорогу Леви не запоминала, то и дело проваливаясь в небытие. Дома. Улицы. Её несло в транспорте. Она не заплатила за проезд, но кто-то вступился за измождённого ребёнка. Везли. Она выволокла слабое, точно дряхлое тело из чрева автобуса. Споткнулась. Упала. С трудом поднялась. Вновь пошла. Нужно было двигаться. Постепенно организм креп. Детское тело нуждалось в постоянной энергии, и потому перегрузка от использования странностей нередко доставляла проблемы. Лекторий, счастливо игнорировавший существование пределов, посылал своих пешек с менее полезными странностями, не беспокоясь об их выживании. Возможно, она была полезна Льюису, но последить за лифой ему было важнее, и наказ звучал так: «Не покидай его тени». Леви и не покидала. Её вынудило состояние. — Оп-па. Псова девчонка! — Смотри, щас окочурится прямо тут! — Разойдитесь. Скуление. Расступились. Леви не могла сфокусировать взгляд, и всё размывалось. Она нахмурилась, но тут же подогнулись ноги; тупая нывшая боль в теле не отпускала. Её вовремя подхватили. Под колени и за плечи. От земли оторвали. На руки? Наверно. Она бы вырвалась. Но не могла. Всё плыло. Всё болело. Перегрузка тоже убивает. Последствия ударили по ней пыльным мешком. Леви пришла в себя уже в каком-то незнакомом помещении, испугалась сначала. Светлые стены и чёрный кожаный диван; мягкий свет ламп; охранник у дверей сказал, что она вольна уйти. На вопрос дрожавших губ, кто её принёс, не ответил. Леви к теням прислушалась, на мгновение, окатившее её приступом слабости, погрузила ногу в тень дивана. Это Лекторий, явно Лекторий. Она там, где должна находиться. Голова истошно кричала о необходимости сна, и лопнувшие сосуды в глазах и носу отдавали металлом в сознании, но девочка поднялась и вышла. Охранник, не прикасаясь к ней, провёл в кабинет хозяина. Помещение, занятое Льюисом, нельзя было назвать псарней. Псарня — это штаб псов как таковых; в официальном здании Лектория не было места такому хаосу, и это помещение представляло собой странный зал. Столы окружали его, поднимаясь по уровням, точно по форме пирамиды. Место вожака — на самом верху. Там, на ступенях его возвышения, Леви уже бывала, сливаясь с тенью владельца. Сейчас он там и сидел; на него падал прямой свет лампы над головой, словно прожектор, делая седые волосы золотистыми и острое крысиное лицо ещё длиннее. Охранник вышел. Леви остановилась, трясясь, как осенний лист — и не только от истощения. Льюис смотрел на неё сверху вниз, и он был зол. По-настоящему зол. На какой-то момент Леви показалось, что лучше бы она осталась умирать в заброшенной школе. Или загнулась бы во время слежки за лифой. Лифе следовало избавить её от страданий. Перегрузка, смерть от переиспользования собственной странности — и то не так страшно, как гнев Льюиса. Хозяин не умел быть милосердным. Он не знал и простой покладистости. Он не кричал, но он источал яд: чёрный, густой смрад полной ярости. Леви не нужно было сливаться с тенями, чтобы чувствовать себя пустым местом — в тенях она чувствовала себя, наоборот, целой — и взгляд Льюиса также не давал скрыться. Он пригвоздил её к месту. Затем хозяин заговорил. — Ты осмелилась прийти? — Г-господин… — Я послал. Тебя. Следить. — Льюис выговаривал каждое слово с резавшей чёткостью. — Что ты здесь делаешь? — Перегрузка… я… — Побоялась смерти? — Владелец усмехнулся. Встал со стула, на котором сидел. Сделал властный мах рукой. — Сюда. Живо. Побоялась смерти, а меня не побоялась? Леви не могла сделать ни шагу, но всё решилось за неё. Девочку била дрожь. Захлёстнутыми мраком глазами она взирала снизу вверх на хозяина, казалась оттого ещё меньше; Льюис ещё раз махнул рукой, и теперь требовательности было больше. Леви заставила себя идти. Ещё. Ещё. У неё кружилась голова, мороз засел в позвоночнике, судорожно сжимались-разжимались лёгкие. Но она не издавала ни звука. Замерла на ступенях близ возвышения. Льюис завис над ней золотисто-седой тенью. — Надеть. — Он бросил ей ошейник. Леви поймала. Негнувшимися пальцами попыталась закрепить. Льюис вырвал его обратно и сам нацепил, перехватив горло так плотно, что Леви заглотила воздух отчаянно. — Больше не оступишься. На ресницах вскипали слёзы. — Хозяин… — Никаких иных ошибок. Дрянные шавки умирают первыми. Тебе крупно повезло, отродье, что странность полезна. Но больше никаких ошибок. Странность Льюиса для псов подходила идеально. Все под его полным контролем, никто не ступит без ведомости ни шагу. Льюис, может, умел драться, но никогда не применял навыки на практике: ему хватало способности. Ошейник пережимал шею, давил на вены. Лицо Леви мертвенно побелело. Потом она закричала. Девочка упала, подкосившись, ударилась о ступеньки, окропив их кровью рассечённой кожи, забилась, ослеплённая болью. Первый вопль перешёл в череду не прекращавшихся истеричных завываний. Оживавшая тень корчилась от судорог, в агонии орала, брыкалась, дёргалась, пытаясь перехватить пальцами ошейник, но только усиливая сопротивлением странность. Вой разносился по залу. Кашляя кровью, ударяясь то о стулья, то о ступени, терзалась адскими муками маленькая девочка цвета тени. Льюис смотрел на неё снизу вверх с выражением торжествующего превосходства. — Больше никакого непослушания, — едко проговорил он. Глаза остались холодными и колючими. — Ты моя собственность и исполняешь мои приказы, поняла? Леви выла в голос. Где-то за пределами штаба разгорался вечер.*
— 7 октября 2017
«NOTE лжива», — говорили всегда. «Лжива и опасна, и тех, кого она якобы спасает, она губит». Как понять, сколько правды в чужих словах? Фразы шумят помехами, сотни экранов окружают, заполняя пространство. Со всех сторон, со всех сторон, со всех сторон. Разными голосами, разными лицами — одним смыслом. Тотальная промывка мозгов, так это называется? Лекторию нужно, чтобы все подчинялись, чтобы шли одной дорогой, чтобы мыслили одинаково. Поэтому даже псы — такие разномастные — вместе превращаются в организм с коллективным сознанием; их так приучают. Айзек, возможно, один из немногих везунчиков, не подверженных давлению. Он закрывал уши, закрывал глаза, молчал. Он отгораживался от шума помех и сосредотачивался на собственных картинах, погружаясь в краску, а не в звуки. Возможно, это странность, связанная с любимым делом, помогла ему сохранить собственное мнение. И его мнение гласило, что Лекторию просто нужно стереть NOTE, и потому они ведут такую пропаганду. Тем не менее, нет-нет да и процеживались мысли. Может, NOTE заслужила ненависть. Может, она на самом деле лжива и опасна. Может, она ничуть не отличается от Лектория. А теперь оказалось, что нет, отличается. Не убили. Обращались вежливо. И Каспер, человек чужой и незнакомый, но решивший рискнуть авторитетом, чтобы забрать из вражеской компании хилого мальчишку-подростка с не самой полезной способностью. NOTE, возможно, и опасна, но удивительна. Удивительна! В сердце гулко стучала горячая надежда. Айзек шёл, почти подскакивая. Его подавленность, нагнанная жуткими разборками в штабе, улетучилась вместе с воспоминаниями о том, сколько теперь ждёт его ограничений. Главное — он будет в NOTE. Будет! Он будет там! Он покинет Лекторий, эту ненавистную группу, в которой власть давит каждое проявление самовольности, эту свору голодных людей, желающих отобрать у всех и каждого странности, чтобы превратиться во что-то большее, чем в правителей одного города. Ему не придётся им подчиняться. Не придётся! Конечно, художник осознавал: NOTE — тоже работа, и ему там придётся много стараться, чтобы оправдать доверие Каспера. Ещё и положение у него незавидное, бывший человек Лектория, как-никак. Зато не нужно будет прятаться. Не нужно будет каждый раз отшатываться при встрече с кем-то. Лекторий в своих методах жесток, и Айзек знал: к нему ещё милосердны были. Он состоял в отделе связи, и было бы куда хуже, являйся он сотрудником боевого отдела или одним из псов. Айзек рисовал многих таких. Айзек представлял, что с ними делают. Предательство? Возможно. Однако чувства вины художник не испытывал. Эта организация относилась к своим частям как к чему-то жалкому, её методы были жестокими, а ему хотелось свободы. Раньше он мог только мечтать. Теперь — жил верой. Айзек поймал отголосок мысли: даже если у Каспера не получится, он хотя бы подарил надежду. С этой надеждой можно жить. Она позволяла сейчас двигаться вперёд, почти подпрыгивая, всё ближе к своей студии. Всё получится. Айзек скоро будет свободен. Чуть ли не напевая, он возвращался домой. Открыл ключами дверь, переобулся, стянул мантию и, ёжась (слишком долго проветривалось — он же не знал, что угодит в передрягу), протопал в саму студию. Дорисованные и нет картины, портреты, ещё не оживлённые странностью. Ему придётся рисовать ещё, пока его не заберут. Может, растянуть это дело? Хотя нет, точно что-то заподозрят. Да и в штабе ему такой выговор в несколько часов сделали, что безопаснее будет не пробовать, а работать усердно. Больше, чем обычно. Ох, неудобно для NOTE будет. Ах, и всё же как хорошо!.. Айзек остановился. Помещение не было освещено: только догоравший вечер ломал тени. Клубился полумрак в углах. Посреди комнаты стояла маленькая девочка с худыми ногами, руками цепляясь за ткань платья напротив сердца, болезненно сгорбившись, сведя узкие плечи. Она вскинула — попыталась вскинуть, медленно и дёргано — голову. По спине, неровно, негладко, струились тёмные волосы, не убранные в привычный хвост. Под огромными тёмными глазами залегали круги. Она смотрела с ужасом, но что-то в её зрачках смягчилось и заблестело, когда она узнала Айзека. — Леви? — взволнованно позвал парень. — Что с тобой? Ты?.. Девочка попыталась улыбнуться. Пошатнулась. Он подоспел вовремя, поймал за плечи; совсем слабая и лёгкая. Леви била дрожь. Перехватив под колени, Айзек отнёс её на диван и положил, тут же щёлкая включателем. Загорелись лампы. Вспыхнул свет, мгновенно указав, что девочка была совсем бледной, почти до серости, и на шее её значился тёмно-синий, словно ленточный, ошейник. Льюис. — Что произошло? — непослушными губами выдавил Айзек, с содроганием оглядывая гостью. Леви всё ещё пыталась улыбаться. Страх в её глазах сменялся эмоцией, на которую смотреть было труднее — благоговение. Восхищение. Радость. Сведённое судорогой тело не отзывалось, но Леви по-настоящему была счастлива Айзека видеть. — Не послушалась, — выдыхала она понемногу, — хозяина. — Льюис наказал? — Да. — Боже… Давай я… не знаю, обезболивающее… Леви пискнула слабое «нет» и ухватила его за рукав. Айзек замер, с болью на неё глядя. Он знал, какая странность у Льюиса: он руководил полностью своими подчинёнными. Через ошейник он мог отдавать приказы, слышимые лишь псами, и наказывать их, если они не слушались. Однако он же не включал Леви в список подчинённых, так почему?.. — Лифа не убила меня, — прошептала девочка. В её зрачках отражались лампы и лицо встревоженного Айзека. — Ушёл. Перегрузка, и я чуть не… Я вернулась… — Хозяин наказал тебя за то, что ты чуть не умерла?! Леви зажмурилась, в уголках глаз вскипали слёзы. Айзек перехватил её холодную ладошку и сжал в своих руках. Такая маленькая. Такая слабая. Совершенно одинокая и не знавшая, что такое забота. Парень, едва дыша, сидел на коленях перед старым скрипучим диваном, где мучилась последствиями наказания ребёнок — один из тех, кого Лекторий не умел щадить. «В NOTE бы так не поступили?» Наверное, нет. — Куда бы я ни ушёл, — сипло сказал Айзек, глядя в её измученное лицо, — я заберу тебя с собой. У Леви дрожали губы. В поисках защиты она пришла к нему. А он и не мог помочь. — Прости… — Айзек коснулся её лба своим. Горячая. Совсем измотана. — В нужный момент не оказался тут… Ничего. Поспи, ладно? Сейчас ты не нужна Льюису. Можешь поспать. Леви не отозвалась. Дыхание её постепенно выравнивалось, и боль покидала личико. Айзек со вздохом отодвинулся, рассматривая её. Если Лекторий так жесток, его нужно покинуть в любом случае. Но сможет ли он уйти, так просто оставив её здесь? Умирать под гнётом владельца — что за судьба? Он же не может… Верно, не может. Значит, будет пытаться. Леви пробыла у него всё это время, и всё это время он не уходил. В студии оставались какие-то запасы еды, полно чая и заварки, и они проводили так часы. Иногда Айзек брался за картины, но настроение рисовать быстро иссякало. Тогда он сидел со скетчбуком и зарисовывал то, что видел. Леви, прислонившуюся обессилено к дивану. Или листавшую книгу. Или оглядывавшуюся, искавшую его глазами — и успокаивавшуюся, когда он оказывался рядом. Айзек смотрел на свои рисунки, но всё не узнавал её — девочка получалась, но чего-то не хватало в каждой зарисовке, в каждом наброске словно что-то пропадало. То, что он запечатлеть был не в силах. Почему? Перегрузка её чуть не убила, затем хозяин покарал — и сперва он всерьёз беспокоился, что она не выдержит. Серая, изорванная болью, неожиданно ставшая такой же тонкой и прозрачной, как тень, девочка у него на руках тлела, словно погашенный фитилёк. Но Льюис её не вызывал, ошейник не сжимался больнее, и она стала понемногу приходить в себя. Ошейник, кстати, разрезать не получилось, он только сильнее закрепился, и Айзек решил не рисковать. Поэтому он просто приглядывал за Леви и помогал ей, чем мог. Она спала тут же, на диване. Он — прислонившись к дивану спиной. Утром он просыпался с пледом на плечах, а она уже была на ногах. Только к окнам не подходила, боялась быть замеченной. Когда пришли Каспер и Йорек, Леви попыталась юркнуть в тень, но не смогла — собственная странность ограничила её. Тот разговор был долгим. Это была мольба, стон и просьба о помощи. Это было уверение, что они не могут узнать всё заранее. Что они могли вытащить одного человека, но не двух. И — вопреки всему произнесённому, Каспер не мог отказаться. Он смотрел на девочку и понимал, что Лекторий её убьёт, что ей не дадут прожить достаточно. Тогда Айзек сказал: «Возьмите не меня, а её». И Каспер ответил: «Не глупи». Но всё ещё не отказал. С тех пор они жили надеждой. Леви не спрашивала, откуда были эти люди: то ли сама понимала, то ли ей было всё равно. В любом случае, бросить её он не мог. Даже ради собственного счастья. Ради чего угодно. Айзек засыпал, чувствуя, как слабые тонкие пальчики сжимают краешек ткани на его плече, и понимал, что для Леви Лекторий куда более жесток. А ещё её хозяин Льюис, и лучше не жить вообще, чем жить так. Но Леви он этого, разумеется, не говорил. Он говорил только, что они справятся. Что всё будет в порядке. Леви, может быть, верила, а, может быть, нет. Но она закрывала глаза и клала голову ему на плечо, и он забывал обо всём окружавшем, отдаваясь кратким мгновениям покоя. Поэтому, когда покой треснул по швам, он не был к тому готов. Айзек убирал испещрённый попытками в пейзаж ватман, когда это случилось. Услышал странный хрип, обернулся. Леви, до этого стоявшая около окна, лежала на полу. Даже не лежала: она корчилась, билась, словно дикий зверь, хваталась за горло отчаянно. Губы посинели, глаза округлились. Айзек бросился к ней, но она его оттолкнула — то ли она, то ли что-то ещё. Извивалась, синела, неслышно кричала. Айзек попытался перехватить её руки, но она ему кожу разорвала на предплечьях, ногтями проделав борозды. Потом всё прошло. Он прижимал её к себе, покачивал на руках, словно ребёнка убаюкать пытался. Её сердце часто и бешено билось. Она молчала. Затем слабой, трясшейся рукой попыталась его отодвинуть, и он опустил её на пол, заботливо придерживая за плечи. Вечерние тени ложились в комнату. Единственная включенная лампочка над диваном мигала, угрожая погаснуть. Полумрак растекался густой гуашью, заливая робкую акварель. Портреты усмехались из своих углов. Леви смотрела на Айзека, и губы у неё были синими, а глаза — неожиданно чёрными, даже белки посерели. — Такой хороший, — тихо выдохнула она. Айзек глядел на неё. Слабая. Неспособная дать отпор. Загубленная в самом начале, невольная, одинокая. Он, должно быть, с ума сошёл, но он видел в ней себя — таким, каким на самом деле являлся. Они всё-таки одинаковы. Потому ли он так яростно пытался ей помочь, даже если знал, что не в его это власти? Леви приподняла руку, положила ему на щёку. От руки по рукаву стекало что-то невесомое, не жидкое и не воздушное, не материальное. Айзек содрогнулся, но мгновенное выражение в её взгляде приказало ему молчать, притушило всякие звуки. Он замер. Удлинялись тени. — Спасибо, — прошептала Леви. Это были последствия перегрузки. Это было стремительное наказание Льюиса, решившего, видимо, таким образом отыскать свою девчонку-рабыню. Это было последней гранью. Пальцы на его щеке не были ни холодными, ни тёплыми. Никакими. Её хрупкое тело было очень лёгким, словно он держал в руках клочок ночного неба, а не человека. — Леви… — он почти простонал. На серых белках проступали трещинки — мелкие, косые штрихи, заполнявшие всё чернотой. Кончики губ изогнулись в том, что для девочки считалось улыбкой. Платьице смешивалось тональностью с ногами. Сгущалась темнота, завоёвывая всё больше места в студии. Вот только в этой темноте нельзя было захлебнуться — это был не кромешный дурной сон, а реальность, но реальность, оберегавшая Айзека. Родная ему. — Леви… Это не было иллюзией. Это было правдой. Через неощутимое прикосновение перетекало нечто неосязаемое, такое же мягкое и ласковое, как накрывавшая город ночь. Леви смотрела на него и улыбалась. Скоро сложно было сконцентрироваться на чём-то, кроме её улыбки и быстро черневших глаз. Всё тонуло в тенях. Всё размывалось, возвращаясь к самому истоку. Айзек, кажется, разрывался. — Не грусти, — шептала Леви, и её голос, затихая, смешивался с бархатным пушистым вечером. — Я всегда буду жить в твоей тени. Айзек, кажется, никогда так не плакал. В голос, разрывая глотку негромким, но тяжёлым воем. Окунаясь в океанскую пустоту. Его укрывала мгла. Ночь спокойно грела его своим всесторонним участием. Лампа окончательно погасла, пряча от взгляда всё — стены, портреты, комнату, девочку. Когда свет вновь загорелся, в студии находился только один человек. И этот человек выл от горя.
