Волчьи ягоды

— 23 ноября 2017

       Она стоит по пояс в высокой густой траве. Зелёное море простирается вокруг, шелестя тысячами голосов. Колосья прямые, с режущими острыми краями вытянутых листьев. За этим бесконечным океаном — силуэты далёких деревьев с пушистыми кронами и чернильные штрихи линий электропередач. Там же, видимо, проходит дорога. Она смотрит вдаль, на утреннее небо, где поверх пурпура расстилается голубизна, у самого горизонта же — ярко-золотая полоса. Она разливает щедро свой новый день, и звёзды молочными искрами тают в высокой синеве. Она стоит и смотрит на небо, на утро, ловит лицом порывы свежего ветра.        Нет. Стоп. Стой…        Она сглатывает слёзы, горячими дорожками стекающие по щекам. Она утирает лицо, закрывает его руками, срываясь во вздохах. Она не хочет смотреть вниз. Она не хочет знать, почему стоит. Почему у неё получается стоять. Спине холодно, ветер здесь материальный. Она плачет, слёзы уносятся порывами, отражаются в карих глазах разводы искусственной красоты застывшего в пойманном мгновении мира. Она даже со стороны себя видит — болезненно-худую девушку в цветастом платье, с распущенными тёмными волосами, смуглой кожей, всем телом дрожащую.        Жалкая такая. Просто ужас.        — Отпусти, — шепчет она в ладони, зная, что тот, кому нужно, услышит. — Отпусти меня…        Она не может разрушить эту иллюзию сама.        Пол ударил холодом по вискам. Она подавилась воздухом, хрипло взвыла, утыкаясь слепо лбом в холодную сталь. Действительно, просто пол. Бросили и не позаботились. Когда фургон потряхивало, Олю потряхивало вместе с ним, но она отчаянно вжималась в пол, словно больше ничего надёжного не существовало. Неистово болела спина. Ей было тяжело дышать, спазм сжимал лёгкие. Последствия били по вискам пылью.        Виас, сидевший напротив, скрестив ноги, разглядывал её с хищным любопытством. Его тоже потряхивало, но, казалось, его не беспокоило ничто в этом мире, кроме нынешнего положения дел: его и лежавшей на полу, как сломанная кукла, девушки. Оля приподнялась на локтях, кашляя, от слёз горело нёбо и жгло глаза.        — Это было то, чего ты хотела, почему тогда плохо? — протянул, не обращаясь к ней, Виас. В полумраке, разгоняемом лишь косо подвешенной лампой, его лица не было видно, а голос звучал, как старые страницы дряхлых книг. — Сила желания губительна в обоих направлениях, получается?..        Это было то, чего она хотела. Вот как. Странность Виаса — «Желание» — могла погружать человека в иллюзию самого желанного или самого нежеланного, что способно было выдать сознание, исходя из характера и опыта. Получается, потайная мечта Оли — снова ходить? В принципе, девушка не была удивлена. Она ожидала от себя чего-то такого, но действие подобной странности на себе испытывала впервые; она и не представляла, как тяжело это может быть! Оле хотелось свернуться прямо здесь и плакать, плакать, пока слёзы не закончатся и буря в душе не утихнет, но она умела держать себя в руках, поэтому сжала губы плотнее, оглядывалась, прикидывала варианты.        Виас погрузил её в иллюзию, видимо, из благодарности. Однажды она крупно его выручила, вот он и расплачивался честно: попытался скрасить её спонтанный переезд дивным сном, где сбылась бы её мечта. Одно только «но» — мечта эта была ужаснее худшего из кошмаров. Оля хотела бы снова ходить, да. Но она не хотела получать это как мгновенную поблажку. Дать на мгновение весь мир человеку — и тут же его отнять; слишком жестоко. Проглотив горечь, Оля стала думать дальше.        Ну, понятно. Лекторию она понадобилась в этот раз настолько резко, что они не удосужились даже предупредить кого-либо. Вытащили её из дома, даже коляску не взяли, оставив целиком беззащитной. Не позаботились даже о том, чтобы прикрыть её исчезновение, значит, в курсе даты атаки. Откуда? Как информация могла просочиться? Кроме «Атриума», лиф и неё с Дмитрием об операции никто не знал! Те нейтралы, с кем она успела связаться, не могли рассказать, им это было максимально невыгодно. Оля специально выбирала тех, кому Лекторий досадил больше всего. Первое предположение — предатель. Кто-то их сдал. Однако это должно волновать Бориса и Каспера, не Олю, так что она обратилась к настоящему.        Итак, её везли. Судя по тому, что её странность пригодилась неожиданно резко и что её украли за день до атаки, вывод напрашивался сам собой, и он Оле очень не нравился. Это было куда опаснее, чем если бы её притащили в штаб и оставили там; да, оттуда не выбраться нейтралу, её бы держали там взаперти, как птицу с голосом особенным. Но там, куда они направлялись, исходя из доводов рассудка, время не ограничивалось жизнью. Совсем нет. Оля тщательно подавила панику — ей нужен был ясный разум, чтобы что-либо предпринимать. Только вот в положении она крайне невыгодном. Даже если б могла убежать, куда тут унесёшься? Виасу хватит мгновения, чтобы погрузить её во что-то похуже ночного кошмара, а остальные тут же сцапали бы. Невесело. Даже мрачно.        Вот что она ненавидела больше всего — слабость. Полную невозможность дать отпор в случае угрозы. Да, её защищали все стороны раздираемого холодной войной Авельска. Да, по договору организации не имели права вымещать гнев на нейтралах. Да, да, да, Оля должна была быть в безопасности, однако вот её везли в самое пекло, туда, где уже завтра разразятся грозы, где неспособная сбежать девушка тут же станет — нет, не мишенью, даже для мишени слишком беспомощна, просто подвернётся на пути кому-нибудь. М-да, перспективы отстойные. И поделать тут что можно? Шанс на то, что её везут не в Третью лабораторию, мизерный, а Оля не тешила себя ложными надеждами. Оставалось верить, что её не поперёк коридора бросят, тем более, для чего-то же она понадобилась.        — Объясню мотивы, — кивнул Виас, точно угадав мысли. — Твой «Контроль влияния» весьма выгоден при операциях. Взаимодействие странностей не всегда проходит гладко, а с посредником вроде тебя это удобно и безопасно…        Это Оля помнила и сама. Да, способность у неё действительно полезная, особенно для чего-то организованного. NOTE, однако, не стало её принуждать участвовать, и в этом организация была справедливее Лектория. Плакал её нейтралитет горючими слезами.        — И, как ты уже могла догадаться, мы в курсе плана NOTE, поэтому готовимся. Не тревожься, из уважения к твоему авторитету мы не будем использовать тебя в операции. Твоя задача проще — наладить контакт одной странности с другими. Ты и сама поймёшь, о чём речь, когда мы прибудем на место.        Как из сна всплыли воспоминания об июне этого года. К ней тогда приезжал аж сам Верран, предложив поиграть с кем-то в Лектории. «Игрушка», которую он упоминал, — это и есть человек, к которому её сейчас везли? Оля усмехнулась. Действительно, Лектория упрям в достижении целей. Всё-таки забрали её силой.        Машина остановилась. Дальше шла череда никому не нужных действий, обязательных по регламенту. Ей сообщили о необходимости переодеться; Оля, сцепив зубы, заявила, что и сама справится. Принимать помощь в этом ей казалось отвратительным. Взгляды сопровождающих или даже Виаса её не смущали, но беспомощности и так слишком много, чтобы позволять себя касаться. Протянули какой-то балахон, Оля попросила резинку для волос, её вручили, тоже белую. Почему-то пленников здесь всегда переодевали. Наверно, это связано с охраняющей странностью — кажется, человек, контролировавший пленников, мог видеть всех людей в белом в пределе радиуса. Ха, неудивительно, что его в обитель лиф отправили. Здесь наверняка белых мишеней хоть отбавляй.        Белое прямое платье — «платье» в грубейшем округлении, просто широкая сорочка — сидело до колен. Оле перевязали глаза полоской чёрной ткани, но не стали сковывать руки: всё равно не могла сопротивляться. Оля сжалась, когда её подняли на руки. Её носил так папа, поднимал Михаил, бывали редчайшие случаи других — но прикосновения чужаков были ей противны, и она проглотила горечь, поднявшуюся из сердца. Терпи, девочка. Терпи. Ты сейчас не можешь ничего изменить. Но происходившее казалось мерзким, и Оля порадовалась, что глаза её закрыты — не хватало ещё, чтобы они поняли по взгляду, насколько она уязвлена. И ведь даже коляску не оставили. Угх.        Несли, несли, несли. Оля ничего не видела, держалась спокойно, хотя вся ситуация казалась ей хуже и хуже. Она нервно отсчитывала минуты, стараясь не сбиться. Сколько времени до операции? Её могут и не спасти. Скорее всего, не спасут. Оля не была ни оптимисткой, ни пессимисткой, и смотрела на мир трезво, прекрасно осознавая: когда начнутся боевые действия, до неё никому не будет дело. Возможно, её найдут, если не сожгут лабораторию целиком, но если нет — это её последний день. Оля не врала себе: ей было страшно. Но страх не отуплял её и не заставлял трястись; будь что будет. Может, она ещё на что-то способна. Только боялась, что доживёт без пользы.        — Удачи, — обронил голос Виаса где-то рядом. Повязка была небрежно сброшена прочь, Оля была небрежно сброшена на пол, за ней плотно закрылись двери; удар заставил охнуть — никакой заботы, жёсткий и холодный пол, ушиб на ключицах и плече. Оля проглотила стон, морщась, помотала головой, привыкая к яркому свету, часто моргая, и только тогда смогла чуть-чуть прийти в себя.        Всё болело и ныло. Неподвижные ноги лежали на полу и тянули вниз — давно нужно было их вообще отрезать, если они настолько бесполезны и лишь затрудняют жизнь. Оля поднялась на локтях, оглядываясь, и тут же столкнулась взглядом с другими глазами, глубокими и тёмно-зелёными, как диковинные изумруды.        На неё смотрел ребёнок… Нет, не так.        На неё смотрела лифа.        Оля застыла.        Это был мальчик лет одиннадцати-двенадцати, в белой футболке и шортах, с босыми ногами. На его бескровном заострённом, как у лисёнка, личике, ровном и нейтральном, как кукольное, не было никаких выражений. Высокий лоб, тёмно-рыжие брови, под ними сверкали, словно драгоценные камни, пронзительные тёмно-зелёные глаза. Немой, цепкий взор, ясный, но холодный. Широкий рот с тонкими светлыми губами, никакой улыбки или, наоборот, мрачности. Волосы у мальчика чуть вились, из-за чего выглядели неряшливо, и имели потрясающий яркий оттенок, настолько рыжий, что почти склонившийся к красному; они чёлкой прикрывали лоб и вовсе не были коротко подстрижены, как положено — передние пряди опускались чуть ниже ушей. Силуэт — нескладный, как у всех мальчишек его возраста. Ребёнок смотрел на новоприбывшую внимательно, но без радости или злости, и на мгновение это её серьёзно испугало.        По многочисленным рассказам она представляла лиф какими-то потерянными, сломанными, с болью и мраком во взглядах — но этот мальчик… Он был лифой. Несомненно, но разительно отличался от привычных образов. Он вовсе не был истощённым. И он не был забитым и загнанным. Он держался ровно, но без каких-либо эмоций, и его холодные изумрудные глаза пронизывали насквозь. Мальчик сидел на подушке, широкой, плоской, опираясь на стену. С разных сторон от него лежали вперемешку какие-то книги, и Оля, с трудом оторвавшись от разглядывания и пробежавшись глазами по корешкам, с удивлением обнаружила, что это справочники и учебники. Самые разные причём — она узнала энциклопедию по геологии и тут же — книгу по молекулярной биологии. Классики тут не было, зато полно учебного материала. К чему это?        Мальчик безмолвно смотрел на неё. Оля вновь взглянула на него, улавливая детали. На плече мальчика, помахивая пушистым хвостом, сидел нахальный рыжий бельчонок, неожиданный элемент жизни в окружении этого мира — стены, пол и вся мебель, заключавшаяся в подушке, низком столике на манер японских и низкой койке, были белыми. Только красноволосый мальчик с зелёными глазами и бельчонок казались броскими пятнами в этой чистейшей палитре.        Оля пока ничего не говорила. Вряд ли стоило начинать диалог с её положения, но чем его улучшить? Оля подтянулась и, медленно, но упорно, поползла на руках к стене. Мальчик наблюдал за ней с неусыпным вниманием, и её это смутило; вид человека, передвигающегося на руках и волочащего за собой безвольные ноги, вряд ли особо приятен. Тем не менее, у неё получилось прислониться к стене и кое-как вытянуться, усевшись. Босые ноги — костлявые до ужаса. Прикрыть их было нечем. Оля поморщилась и вновь повернулась к мальчику.        И — о чудо — он заговорил.        — Твои ноги не действуют?        Голос мальчика не был сиплым, хоть и отдавал хрипотцой: наверно, скоро ломаться будет. Оля слегка прищурилась.        — Да.        — Почему?        — У меня была травма позвоночника.        Странное начало для разговора. Мальчик кивнул, принимая к сведению. Бельчонок на его плече закопошился, но не упал. Оля, переведя дух, заговорила сама:        — Что ты знаешь о себе?        Он ничуть не изменился в лице.        — Код 2.4 «Сю», — сообщил мальчик равнодушно.        — «Сю» — это имя?        — Имя — часть речи, дающая название для человека, продукта, идеи или концепции… Тогда да. Предоставленной информации достаточно?        Оля склонила голову набок, разглядывая его пристально и непонимающе. Что-то было не так, и она даже понимала, что. Однако в словах было тяжелее, и она продолжила, аккуратно, внимательно:        — Расскажи о себе.        — Несанкционированный приказ. — Его тонкие брови нахмурились. — Меня не предупреждали о проверке.        Приказ? Всё же что-то прояснялось. Например, методика. Если первое поколение лиф растили в условиях постоянных испытаний, вытягивая из них способности за потенциалом, если их приучали к послушанию, но не сдерживали порывов человечности — потому что знакомые Оле лифы были человечны — то со вторыми, видимо, всё обстояло иначе. Перед ней был не мальчик. Это был не ребёнок. Это был солдат. Юный, нескладный, симпатичный парнишка с пустым взглядом и выучкой-дрессировкой. Он ждал точных инструкций, он был образован — вон сколько справочников.        Они кардинально поменяли подход. Ко всем ли новым лифам?        Однако дело крылось в том, что Оле не нужны были лифы, их поведение и способности её не волновали. Не сейчас, по крайней мере. Ей всё равно, кем был «Сю», если она видела — не совсем обычного, но — мальчишку ненамного её младше.        — Я не приказываю, — мягко произнесла она. — Я прошу.        — «Прошу»? — он не понял. Нахмурился сильнее. — Просьба — вежливое обращение. Я знаком с законами коммуникации.        — Да, просьба. Тебе только приказывают?        — Да.        — Вот, а я прошу. На просьбу ты можешь не отвечать, она сама по себе даёт выбор. Но обычно люди отвечают, если могут, потому что это хорошо.        — Хорошо, — повторил мальчик с кодом «Сю». — Как это?        Теперь Оля видела в нём кое-что помимо равнодушного понимания. Искорка во взгляде — то, что нужно было, потому что лишь оно могло ей сейчас дать сигнал продолжать. Оля улыбнулась, и мальчик отразил её улыбку, словно зеркало.        — Хорошо — это когда безопасно и не больно, когда у тебя всё в порядке, — проговорила девушка. — Хорошие люди не причиняют тебе вреда и не стремятся к этому. Они тебе помогают безвозмездно… не требуя что-то взамен.        — Ты хороший человек?        — Я? Не знаю. Я не желаю тебе зла и не хочу тебе навредить, как плохие люди. Так что да, наверно, для тебя я хорошая.        — А они — плохие. Я понял. — «Сю» чуть наклонил голову. Бельчонок, возмущённо запищав, вцепился коготками в ткань на плече, и мальчик снял его, бережно держа в ладонях. Ах, вот она, причина, по которой он ещё не растерял эмоции окончательно. Парнишка не был безнадёжен, потому что чувствовал что-то помимо того, к чему был приучен — он умел заботиться и беречь. Улыбка Оли стала теплее и шире.        — Расскажи о себе, пожалуйста, — попросила она снова.        «Сю» встал и подошёл, сел рядом, привалившись к стене. Было немного холодно, но Оля не зябла. Её закинули сюда, потому что хотели расширить возможности этой лифы, однако что ей до лиф? Её больше интересовал ребёнок, с которым она встретилась в белых стенах. Кто он такой? Что он из себя представляет? Поймав взгляд «Сю», она добавила:        — Сейчас мне интересно. Интерес и любопытство — это когда ты хочешь узнать что-то новое. Ты смотришь на меня с таким же выражением.        — Интерес и любопытство, — повторил «Сю». В глазах его было уже больше этого открытого чувства. Он шутливо прищурился, в точности копируя выражение Оли, уголки губ приподнялись. — Тогда заключим договор. Я рассказываю о себе, а ты рассказываешь о других…        — Чувствах.        — Да.        Белизна и страх отступили. Ситуация была всё ещё ужасна, Оля была всё ещё в огромной опасности, и вообще её ради другого сюда приволокли — но она не собиралась следовать чьим-то жестоким приказам, если её интересовало совсем другое. В данном случае — ребёнок, не понимавший простых интонаций и отличия в обращениях. Прежде всего она хочет поговорить с ним. И пусть Лекторий подавится своими планами.        — Тогда начнём с начала. Меня зовут Оля, а тебе, думаю, тоже нужно человеческое имя. Оно поможет сделать разговор проще.        — Человеческое имя? — Он смотрел снизу вверх зелёными глазами. — Ладно. Дай мне его.        — М-м… — Она немного растерялась, взглянула на него. Первая мысль слетела с губ: — Игорь? Как тебе?        — Ладно. — Красноволосый мальчик снова улыбнулся, видимо, поняв суть этого выражения. — Ладно, Оля. Рассказывай о чувствах. Мне интересно.

*

       Таю слегка трясло. Слегка — потому что на большее волнение она не была способна. Прорывался через сомкнутые плотно тучи тревоги энтузиазм, в ней бурлила энергия, требовавшая выхода. Вокруг здания лаборатории был возведён щит — не важно, чья странность, потому что Борис даже не остановился. Внесённые в план коррективы не предполагали тихого захода; Лекторий был готов к обороне, значит, им не придётся скрываться, всё равно их уже собирались «радушно» принять на штыки.        Настя крепко обняла её, глаза — мрачные, голос — тихий и внушительный.        — Выбирайся и спеши, — сказала она.        Тая обняла её в ответ. Чтобы обхватить руками Антона, ей уже пришлось подняться на носочки. Ребята кивнули и последовали за Борисом, шаг в шаг, словно тренировались так уже давно; синхронность, слаженность — и пропасть молчания между ними, которую никто не тропился преодолевать. Тая смотрела им в спины, затем закрыла глаза и позволила странности прокрасться в неё, протянуться от вдоха до кончиков пальцев, наполнить изнутри — всё холодком между артериями, всё щелчками электрического тока. Стая будет её ждать. Если она к ним вернётся, как-то ей влетит от мальчишек…        Эй, ей ещё есть, ради чего жить. Это не только спасение лиф, но и на спасение она сложит голову. Всё в порядке. Она выбрала свой путь и отступать не намерена.        Лаборатория — здание в один наземный корпус и несколько подземных. Защитное поле над ним, невидимое, надёжное, но что оно воинам, чьи странности сильнее? Борис поднял голову: чёрный силуэт на фоне прозрачной преграды — Тая не успела и моргнуть, как щит дрогнул, разошёлся волнами, прорисовав каждую косую осечку на поверхности. Ещё удар — как таран в ворота; трещины по пустоте, трещины по самому воздуху, они разбежались во все стороны. Несколько десятков странных, сюда сегодня пришедших, против целой лаборатории — смогут ли? Но у них нет иного решения.        Удара третьего не понадобилось. Надломилась защита, протяжный треск разрушил тишину, и Борис — единственная фигура на фоне этой пустоты — первый шагнул в щель, расширяя её и доламывая остатки барьера. Шагнул Борис, а за ним — тени, тени, тени, те, кто ныне ставил всё на карту. Тая отступила, пропуская их, следуя своей очереди, и всё смотрела на небо, потому что почти ждала момента, когда грянет бой.        Борис резко вскинул руку, и не долетевший до них пылающий валун пеплом рассыпался прямо в воздухе.        И началась осада.