5 / 7. Сокровище улиц
15 января 2020 г., 14:06
— 24 ноября 2017
— Сейчас! — рявкнул Борис. Борис — в чёрном, с чёрными волосами, с ярчайшим взглядом. Борис, полный энергии и силы, полный мужества и решимости, тот, за кем куда угодно шагнёшь, хоть раз увидев это выражение в пылу битвы. Круценко, которого все уважали, превратился в Круценко, за которым все шли, потому что он умел вести людей, он сам был таким же воином — тем боевым предводителем, что не сидит в безопасности, пока гибнут другие, а шагает в первом ряду, рискуя тем же, подставляясь даже больше остальных. Борис, который вёл их в бой, действительно был хозяином территории. Сердце сжимала ярость, дыхание вырывалось промежутками. Михаил смотрел на лабораторию, смотрел, как обычный человек; он был смертен, он не мог защититься странностью, но он предпочитал действие слабости, он переступал через мыслимые и немыслимые доводы логики, потому что эта война — то, во что он ввязался добровольно. Всё имело смысл, и участие — в первую очередь; эти дети, то, что с ними сделали, то, что сейчас внутри находилась Оля, а за неё и своих собратьев сражалась Настя, что NOTE — этот дьявольски расчётливый механизм — детали собирала не из простых металлов — Михаил бросился вперёд следом за Каспером. Навыков достаточно, манёврам обучен; он знал, чем рисковал, он даже помнил всё до мелочей, как в прошлый раз. Михаил глядел вокруг, но уже не видел людей. Он видел воинов, бойцов, спасателей, он видел странности и потенциал, но не воспринимал их людьми. Так ли к ним относится Борис? Но Борис — другой человек, и Каринов не собирался его судить. Это было поле боя, они — пешки, и королём своим они избрали Бориса, чтобы он руководил передвижениями. Они не пожалеют. Волна на волну, коса на косу, скрещенные клинки; нейтралы, сливаясь с сотрудниками, дистанционная связь с Белль через её странность; приказы Бориса, слышимые лишь сотрудниками NOTE, и считанные враги перед собой. Отступила на задний план мораль, отступила чёртова беспомощность, собственные возможности, характеристики перестали иметь значение. Михаил ринулся вперёд, потому что он за это и бился, у него был свой смысл, своя тактика, своя цель. Михаил ненавидел проект. От начала до конца. Он уже обещал его разрушить — он исполнит своё обещание.— Бейся, если знаешь, за что.
Вспышки странностей расчерчивали пространство — десятки, сотни залпов, самые разные мощность и сила, самые нелогичные повороты, импульсы и молнии, всё смешивалось в гремучесть, разносившуюся живым потоком среди отчаянных людей. NOTE — единый механизм, странности не вредили друг другу, даже будь их много в одном месте, но здесь всё обстояло иначе. Здесь были боевые единицы Лектория, направленные против них силы иной группировки, серьёзнее и больше; здесь были неуправляемые нейтралы, чьи странности существовали наравне с ними, потому и разрывали теперь воздух бесконтрольными провалами и взлётами. Любая локация, где уличных слишком много, сама превращалась в улицы — вся их жестокость, темнота и грязь, необузданный неисчислимый резерв энергии, струившейся через них всех, как единый мост, и в то же время дробившийся по степени силы. Нейтралы — даже с самыми лёгкими странностями — были дикими и мощными, сражаться что с ними, что против них одинаково опасно. Они могут всё погубить. Но Лекторий украл Олю. Уличные, не способные любить кого-либо, её полюбить смогли — девушку, отдававшую всё им, старавшуюся ради них, выручавшую, связывавшую. Им нужен был человек, который отвечал бы на зов, даже если не мог спасти. Оля, ставшая этим звеном всеобщего объединения, хранилась нейтралами, как нечто драгоценное — вот оно что, она действительно стала для них сокровищем, они берегли её с любовью, той, на которую только хватало чувств бездушным улицам. Лекторий покусился на единственное светлое, что ещё оставалось, и нейтралы обрушились скопом, даже междоусобные передряги позабыв — сейчас весь смысл — это их связующий, а не их разборки. Михаил хотел то ли кричать, то ли смеяться. В груди безудержно горело, и он выдыхал в такт бегу, и вновь и вновь — раскаты яростные над головой, вспышки и мерцания, потоки сил, удары и отражения, он тоже сражался, не за Олю, не за NOTE, не за лиф даже — за себя, но не из трусости, не из желания похвалиться или себя испытать, ведь он давно знал, кто и что он… Ха-а-а, как всё, оказывается, просто. Если хочешь вызвать бурю — просто явись в открытое поле без зонта. «Пошёл ты к чёрту, Лекторий. Правила этого мира пишем мы, — подумал Михаил, врываясь в лабораторию и тут же слыша звук наводимого ствола. — Так всегда было и всегда будет». Задачей Йорека была не битва. Хоть он и умел сражаться, умел, как мало кто ещё умеет, он не причислялся к боевому отряду и вообще предпочитал напрямую в драки не лезть. Порой было не избежать передряг, особенно когда дело касалось необходимости посетить нейтралов, но обычно он сторонился стычек — прекрасно помнил, кто он сам такой. Однако теперь… теперь всё было ещё более странным. Потому что он не сражался против нейтралов и не обходил их стороной. Он был с ними наравне. Так, как когда-то уже случалось. Йорек нырнул в пустоту, привычно растворяясь в каждом элементе, и, оглядываясь, видел ручейками стекавшиеся стайки беспризорников, давно забывших кодексы чести — они пришли сюда, отчего-то их было много, и некоторых он помнил, а некоторые помнили его. Почему нейтралы пришли? Они же не суются без повода! Но вот они были тут — люди с горящими глазами, голодными усмешками, готовыми впиться в тёплые артерии, ненавистью ко всему и себе, и Йорек — бывший такой же, он тоже был одним из их числа. Но он не врал, что мотивов их не мог уловить; здесь были самые разные группировки — почему они пришли? Что их сподвигло?! — Йорек! — позвал с хриплым весельем кто-то. — Йорек, — протянул другой. — Йорек? — прошептал третий. Они помнили его, а он помнил их. Разный сброд, отбросы общества, неформалы, гики и уроды, аморалы, бандиты и преступники, воры, дворовые хулиганы и бездомные. Вся грязь городских окраин, умноженная на разрушающие способности и отсутствие самоконтроля. Целый стаи с чёткими иерархиями и расстановкой приоритетов, на одну битву заключившие договор не нападать друг на друга. Насколько сильным должен быть толчок, вызвавший в них такую ярость? Что Лекторий сделал им всего за день, что они хлынули волной? Юноша не наклонился, когда в него выстрелили, и не отшатнулся в сторону; прошла насквозь пуля, не оцарапав кожу, рёбра не задев; Йорек прыгнул вперёд, в кошачьем скачке выхватывая один из ножей — одного меткого удара в сухожилие достаточно, чтобы рука безвольно обвисла, второй удар пришёлся на горло. Хлынувшая кровь не запачкала Йорека, вновь ставшего прозрачным — он использовал странность сразу, быстро управляясь с её состоянием. Враг повалился на колени, свободной рукой пытаясь пережать рану; Йореку хватило толкнуть его в спину, чтобы тут же помчаться дальше. Один. В современном обществе убийство — это плохо, да? Вот только Йорек себя к обществу не относил. Его приоритеты были иными, и убийство чем-то неправильным он не считал. Сейчас, по крайней мере. Он не стал бы убивать кого-то просто так, но ведь здесь идёт сражение, это — враги; Йорек не останавливался в раздумьях над ценностью их жизней. Он пришёл спасать, спасать через сражение — ладно, он будет бороться. Это не трудно, если семь лет не замирал в передышках между всплесками крови. Почему пришли нейтралы?.. Они занимались защитой, защитой, грамотно выстроенной, отличной, надёжной. Йорек скользнул через все барьеры — странности тоже не были ему границами. Йорек, первый из всех, прорвался за линию обороны, призрачным обликом мелькнув в отражениях неба. Оно раскрывалось хлопковыми облаками, грозя первым за осень снегопадом, но кому что — а Йорек торопился внутрь. Первый этаж его сразу встретил огнестрелом; Йорек нырнул в первое же помещение, зорко оглядываясь. Эта лаборатория тоже была белоснежной, всё до идеала выскобленное, словно все краски выпиты до основания. У него оставались драгоценные мгновения форы, и Йорек помчался, проскакивая стены, но не падая через пол. Замелькали помещения — кабинеты, кабинеты, кабинеты; переходы и коридоры, запутанные пути с одинаковыми дверьми; ни одного ребёнка, много взрослых. Кинжал испачкался в крови; Йорек стряхивал её на ходу: кровь была материальной, он не хотел тащить её под влияние своей странности. Ещё прыжок — здесь всё пусто. На уровень вниз — тут уже боевые странности. — Ты, сволочь чёртова! — визг знакомый, словно вчера услышанный. Йорек резко обернулся, мелькнув в белизне коридора неожиданно очерченным силуэтом; он так давно не слышал её, что забыл почти до ноты, почти до глупого смешка и этой звонкой хрипотцы вечно яростного торжества. — Кали, — присвистнул он, щуря серо-металлические глаза. — Вот так встреча.*
Мир для Оли всегда был чем-то чудесным. Каждая его мелочь, простая с виду, но глубокая в сути, раскрывающая свои тайны, если правильно смотреть и слушать, мириады загадок столь же понятных, сколь и свободных. Пусть путей для познания было не так много, Оля пользовалась любой возможностью. Она много гуляла когда-то, она постоянно приглядывалась к людям, а потом, после травмы, пристрастилась к чтению. Без людей рядом — которыми стали нейтралы — она бы не протянула долго, потому что без людей мир хоть и прекрасен, но довольно тих. Однако с тех пор, как она ещё могла ходить, осталось тоже много ярких воспоминаний. Зимнее утро, когда едва проснулся, но уже нужно собираться в школу, и белая дорога, когда под ногами похрустывает выпавший ночью невинно-чистый снег. Потрескивание костра, вокруг которого собираются другие ребята из кружка, когда вокруг шумит лес — пикник, песни под гитару, настроение полной связи со всеми присутствующими, даже с теми, с кем не особо ладишь. Поигрывающие волны, разбивающиеся о причал, и вид с высокого моста на широкую реку, когда по берегам загораются огоньки, отражаясь на вечернем зеркале воды, и ласковый голос над ухом, зовущий тебя домой. Сам дом — семья, стены, в которых ты невольно расслабляешься, потому что здесь те, кто тебя любит, и ты их любишь, всё в порядке и всё хорошо. Сухие переплёты книг. Заботливые руки друга, поддерживающие тебя, даже если ты не собираешься просить об этом открыто. Улыбка родного человека, искрящееся счастье в его глазах, когда ты благодаришь, зная, что не ради благодарности всё делается. Мелодия, льющаяся из стареньких потёртых колонок. Найденные на чердаке кассеты с записанными видео из детства матери, лицо которой ты уже не помнишь, но периодически встречаешь во снах. Осенний холодный ветер за окнами, но на тебе — плед, в руках — чай, напротив — тот, кто тебя слушает и слышит. В этом мире всегда было много потрясающего и красочного. Оно скрывалось в каждом вздохе, в каждом оглядывании, каждом простом жесте. Как двигаются зрачки читающего. Как перебирают пальцы длинные волосы, оттягивая по пряди. Как смешно кривляются губы, когда смеётся человек. Как тревожно покачиваются ветви елей в шторм. Как белочки снуют в листве, щёлкая шишками и осыпая пыль вниз. Как постукивают колёса поезда, проносящего мимо чьи-то иные заботы и мечты. В каждом мгновении — целая жизнь. Каждая минута ценою в вечность. Оля понимала всё это как никогда ясно. Должно быть, отсчитывалось её собственное время, и потому она успевала взглянуть на всё сразу, не деля на сиюминутные беспокойства, охватывавшие её в настоящем, но растаявшие в дымке прошлого. Оля вспоминала всё, что чувствовала и наблюдала, и рассказ её, поначалу простой, обретал оттенки, захватывал всё больше. Она расписывала то, что любила. Она рассказывала о близких. Она вспоминала строчки прочитанных историй. Она говорила о чувствах, обо всех, какие вспоминала, уделяя каждому внимание, даже если они были горькими. Смех над шуткой — боль в спине. Робость и нерешительность — спокойное принятие. Отчаяние и страх загнанного в ловушку — надежда и вера в тех, чьи помыслы всегда были благороднее. Оля рассказывала, и мальчик рядом слушал, не перебивая, затаив дыхание, и глаза его сияли, словно маленький мир — такой же разный и сложный, как тот, что описывала девушка. Она прожила всего восемнадцать лет, но эти восемнадцать лет были замечательными. Закончив, Оля сама поразилась стоявшей в камере полной тишине. Настолько полной, что даже звон в ушах отразился от белизны равнодушных стен; мгновение краткой остановки, когда всё замерло, потеряв её голос. Игорь молчал — много, больше десяти минут, если она правильно считала время, и неотрывно смотрел на неё. Бельчонок на его плече тоже замер, сверкая тёмными глазёнками. Оля улыбнулась, губы её дрожали. Выложить всё — так странно. Она и не знала, что столько всего в себе хранит. Надо же, как вовремя открылось. Если её рассказ чем-то поможет Игорю, значит, она не исчезает напрасно. — Мне, лифе, всегда говорили, что я не человек, — очень сухо от волнения, неловко, сбивчиво начал Игорь. Детский его голос нёс в себе выражение, которое Оля доселе не слышала, и она вздрогнула: столько неестественно взрослого было в интонации. — Ты рассказала о других лифах, первом поколении… Мы не такие. Мы все. Нас хорошо обучили всему, чему можно, и никогда не останавливали в знаниях. Ты говорила об интересе и о книгах, но мои книги интереса не вызывают. Ты говорила об историях людей, но в моих историях только законы и правила. Ты говорила о чувствах, но в нас никогда их не растили. Я не знаю, что это такое. Но если то, что я ощущаю сейчас — это потрясение, значит, они нам не чужды. — Они никому не чужды. — Оля смотрела на него ласково, желая хоть так передать своё отношение. Возможно, «Сю» уловил это, потому что вновь повторил лёгкую улыбку, пойманную с её выражения и сохранённую в памяти. Девушка повторила: — Никому. Даже если вас не воспитывали как людей, суть всегда одна. Это естественная склонность. Ты человек, Игорь, и никому иное не позволяй утверждать. — Я понимаю. — Мальчик улыбнулся опять. — Вернее, я понимаю не всё, но я хочу попробовать. Это звучит… интересно. — Жизнь интересна. У тебя впереди ещё много более увлекательного. — Хорошо. — Он посерьёзнел. — Информация о лифах нам дана сполна, потому что, как говорилось, мы уже не оружие. В предыдущих опытах детей со странностями пытались сделать целиком послушными сосудами для сил, однако опыт провалился из-за их очеловеченности и естественного стремления человеческой сущности к свободе. Нас растили иначе. Мы все получили подготовку и целиком управляем своими способностями, но мы никогда не контактировали между собой. Я знаю коды всех остальных, но я никогда их не встречал. И… Он замолк, соображая. Оля не торопила его, понимая — для него она всё такая же чужая и непонятная, как руководители опытов. Это ведь они её сюда закинули. Но она хотя бы открыто доверилась мальчику, распахнув душу, и он это почувствовал, значит, она ему не враг, как и он ей. Игорь косо взглянул на неё, вздохнул и продолжил тише: — У нас есть универсальный язык. Между собой мы общаемся с помощью сигналов… стучим или ещё как-то. — Это запланировано? — вскинулась Оля. — Нет. Нас всех научил один человек. — Игорь покачал головой. — Он пошёл против законов центра, как мы узнали позже, но так как шифр нельзя вычислить самим — он не использовал известные — а никто из лиф не сдался даже под усиленными пытками, наша речь осталась секретной. Странности взломать систему шифра не смогли. Мы всё ещё связываемся друг с другом, а они не могут просечь. Это смешно, полагаю. — Понятно. Детей всего восемь? — И да, и нет. — «Сю» нахмурился. Затем снял с плеча бельчонка и показал Оле; зверёк повёл хвостом. Игорь заговорил ещё тише, ещё серьёзнее: — Моя способность оказалась не такой действенной, как ожидалось. Хотя теоретически я могу брать контроль над сознанием и чувствами любых животных, с одним постоянно выходила накладка. Они не понимают. Поэтому и тебя притащили, видимо. Но… ещё когда шёл отбор, нас принуждали к испытаниям. Один ребёнок погиб. Его странность была в перемещении души на место чьей-то другой… Оля смотрела на бельчонка. Тот кивнул маленькой мордашкой. Вот оно что. Всё это время их в камере было не двое, а… — На самом деле он не умер, а обменялся телами с одним из лабораторных зверей, которые предназначены для моих тренировок. Его оставили со мной, полагая, что это будет удобная тренировка, потому что одного из животных я никогда не мог контролировать. Это животное — девятая лифа. Они же считают, что это мой дефект. Это Гин. Его душа сейчас в теле белки, но потом он может переместиться в другое, если так будет удобнее. Бельчонок по имени Гин приветливо фыркнул. Оля кивнула. Было бы глупо притворяться удивлённой, всё равно она на многие странности насмотрелась за годы своей «практики». Однако ребёнок в теле зверушки — что-то новое. — Видимо, они что-то подозревали, — раздельно проговорила она. — Потому что моя странность — «Контроль влияния», и взаимодействие разных способностей я также могу редактировать. — Если ты сделаешь, что они просят, тебя отпустят? Оля горько улыбнулась. — Нет. Да я и в любом случае не буду этого делать. — Она оглянулась. Ни часов, ни календаря. Как же долго она уже тут? Стало неожиданно больно, но она мотнула головой, прогоняя тоску, и посмотрела в глаза мальчику. — Слушай внимательно, Игорь. Я не знаю точно, через какое время, но сюда придут другие люди. Хорошие люди. Они придут за вами. Не бойся их и скажи другим лифам не бояться. Они придут, чтобы спасти вас, забрать туда, где вы будете в безопасности. Они обещали вас защитить. Постарайся не ввязываться в бой и не подставляйся под удар; будет хаос и паника. Но ты держись людей, которые тебя выведут, и всё будет хорошо, ладно? «Сю» прищурился. — Моя странность не боевая, — сказал он. — Однако остальных готовили к бою. — Пусть не сражаются! Это важно, иначе всё обрушится! Ты веришь мне, Игорь? — Верю, — он не усомнился. — Ты первая, кто позволил мне что-то почувствовать. Поэтому я тебе верю. И остальные тоже поверят. Хорошо, я передам им всё… А что насчёт тебя? Ты ведь не можешь ходить. Улыбка получилась немного кривой. — Не беспокойся, — покачала головой Оля, — главное — спасись сам и спаси ребят. Всё будет в порядке.*
Как пользоваться револьвером, Каспер ей объяснил. Как держать, как перезаряжать, в какие моменты использовать. Кроме огнестрела ещё и короткий кинжал в изящных ножнах — для совсем экстремальных случаев или ближнего боя. Настя никогда не держала в руках подобное, однако не тревожилась насчёт отсутствия навыков; она рассматривала рукоять с безразличием и представляла, как нужно перехватывать его, чтобы было удобнее. Её тело ещё помнило быстрые, точные реакции уличной лифы, она достаточно ловкая и шустрая, чтобы успеть ударить до собственного поражения. Да и голос есть, как-никак. Не пропадёт. За себя Настя не беспокоилась. — Слушаете приказы и не дёргаетесь раньше назначенного, — говорил Борис, заряжая кольт. Он использовал и обычное оружие, хотя при его странности можно было не переживать насчёт пустых рук — ему хватало лишь приказа, чтобы проломить даже бетон. Круценко смерил её мрачным взглядом. — Умирать запрещено. — Так точно. — Она решила ответить чётче, подстраиваясь под его стиль выражения, но лидер только махнул рукой. Антон рядом не издал ни звука; с самого начала он был предельно тих и никак не указывал на своё присутствие, хотя всё равно был заметен — угрюмая тень, шагающая рядом. Настя оглянулась на него, их глаза встретились — ярко-сиреневые и тёмно-винные, с интонацией почти одинаковой, но одновременно и несхожей. — Ударный отряд — серьёзное дело, — заметил Борис. — Не забывайтесь. Ни к чему это говорить, она и так знает. Настя сама это выбрала. Девушка сжала рукоять кинжала, кончиками пальцев ощущая вибрацию воздуха — материя гудела, пронизываясь насквозь, и лифе, чьё ощущение проходило звуками, было это особенно ясно. Бой уже начался. …Они вышагнули из темноты и бликов, и Борис отреагировал мгновенно; ничто даже не задело воздуха, и Вера пожала плечиками без особого разочарования — отправленный дротик из сплочённого света так и не достиг цели, и девочка позволила ему раствориться, возвращаясь в свою стихию. Тимур рядом вертел в руках чернейшую косу. Взглянув на Антона, он хмыкнул, тот кивнул в ответ. Вера, привстав на носочки, взяла напарника за запястье и, поставив собственное на одном уровне, быстро и чётко провела материализованным жалом — ювелирная работа. Тончайшая полоска через два предплечья; Антон подцепил кожу на собственной ладони и прорезал одолженным у Насти кинжалом. Она тоже потянулась, но Антон покачал головой, запрещая. Настя опустила глаза. Ей стало больно. Борис молча наблюдал, как кровь перетекала из трёх ран, сливаясь в нечто прочное, крепкое, пока что бесформенно выгнувшееся в руке Антона. Тимур зализывал царапину, Вера налепила поверх своей чистейше белый пластырь, партнёру тоже. — Кровь за защиту, — сказала она Борису, чуть улыбнувшись. — Лифы сегодня сражаются за лиф. Прекрасный день, чтобы дать собрату силу, ему необходимую. — Пошли, Вер! — окликнул её Тимур. Его усмешка посвёркивала, разрезая лицо остротой, словно лезвие. Первый из лиф протянул руку Семнадцатой, и она, приняв её, легко ступила к нему навстречу, белая в противовес его черноте. Позванивали последние минуты перед началом вторжения. — Насть, — позвал Антон, но тут же замолк. У него было странное выражение в глазах — полная, кромешная темнота, и Настя, не испугавшись этого взгляда, повернулась, взяла его лицо в ладони. Антон смотрел на неё, и в какой-то момент она почти поняла, что… — Вперёд, — отчётливо, не превысив тона сказал Борис. Молодые лифы вчетвером подскочили на ноги. Пора было атаковать. Они быстро разделились. «Тени» скользнули в сторону, бело-чёрными сполохами разрезая ряды; первые разведчики уже доложили обстановку внутри, так что не было смысла беспокоиться о неизвестности. Врываясь в оборонную линию, Антон вертелся, словно смерч, плотной лезвие густой крови вертелось в его руках, словно живое, крутилось вихрем багровых отблесков — оно становилось плотнее, подпитываясь иной кровью, и он резал и резал, так легко, словно танцевал, без промедлений — клинок не застревал в плоти, проходя насквозь и задевая лишь то, что нужно, и люди падали, как подкошенные, не успевая отвернуться от бушующей способности молодой яростной лифы. «Ограничение» — вот как охарактеризовал Борис то, что сейчас приказывал. Он отдавал распоряжения своей странности… нет, он отдавал распоряжения миру через свою странность, устанавливая условия, которые считал приемлемыми и необходимыми. Ограничение звуковых волн, посылаемых силой Насти, для него ничего не стоило. Теперь её странность не раскалывала землю, не разбивала сознание и не сбивало с ног всех людей в округе, а Настя могла не беспокоиться: её атака не затрагивала союзников, потому что сейчас, на сокращённом действии, она контролировала, кого и как бить. Криков своих девушка не слышала. Это были, собственно, не визги и не вопли, и на слух они не воспринимались — это было легко, как дыхание, и пронзительно, как лазер, и оно раскатывалось само, сотрясая воздух разрядами энергии — ударные волны, которым Настя знала имя. Имя — то, что крылось в каждой печатной строке, то, что нестираемой меткой значилось на её затылке — 6FL, странность «Форму звука», её проклятие и её особенность. Разделились вновь. — Второй уровень! — скомандовал Борис, на ходу успевая схватиться с кем-то, но его приказ отозвался в ушах, повторяемый Белль. Антон кивнул и силуэтом, пахнущим кровью, с багрянцево сверкавшим в руках лезвием исчез из вида; Настя поймала взгляд светящийся, ядовито-лимонный, вздрогнула и отпрыгнула — вовремя, как раз когда нечто огромное, очерченное по форме человеком, хотя представляло собой страшного зверя — пронеслось над ней, чуть не придавив гигантской силой к земле, но вместо этого лишь задев стену коридора, оставив на ней внушительную вмятину; тут же посыпалась пыль. В краткий миг Настя охватила взглядом смуглую кожу, гору мускулов и клык на подвеске на мощной шее; человек-тигр повернулся к ней с взором хищным и безжалостным, но она не успела и звука издать — человека откинуло от неё незримым, ощутимым лишь как порыв ветра взрывом, проволокло по пыльной земле, превращая ровный пол в борозду смявшейся материи. — Я твой противник, — отчеканил Борис, властно поднимая руку и впечатывая человека, зарычавшего в ответ, в потолок. — Со мной сражайся. — Он бросил краткий взгляд на Настю и кивнул, разжал кулак — враг упал, но тут же вскочил, большой и сильный… Настя скользнула прочь, ловя дыхание на шаге; за её спиной человек с повадками животного присел, глядя на своего неприятеля так же яростно и ненасытно, однако его бешенство не могло сломить барьера крепкой уверенности в себе. Борис с намёком на иронию приподнял брови, и противник кинулся на него — в этот раз Круценко не поставил барьера, встретил неприятеля грудью, сцепился с ним. Странность, покорная и сильная, отозвалась в каждой кости; они сходились и расходились вновь, по негласным правилам боя без правил человек-зверь набрасывался на него, встречал отпор, но сам уворачивался от ударов и вовремя увиливал в сторону с потрясающей ловкостью, невозможной для человека даже самого закалённого. Однако Борис никогда не проигрывал. «Территория» с размаху общей стеной сплющила соседний кабинет со всем оборудованием, швырнула во врага поломанный компьютер; неприятель без колебаний оттолкнул его от себя и метнул обратно, но Борис лишь повёл плечом — груда металлолома врезалась за его спиной в коридор и расплющилась от давления. Круценко скакнул вперёд — на близких дистанциях против боевой странности непременного контакта он не так боеспособен — однако же, Борис никогда не проигрывал. Удар и контратака. Выбить пыль; не пропустить защитой удар — когтей, такой длины и толщины не ногти — быстрее ветра промчавшаяся тень со скоростью гепарда не затронет, он всегда начеку; порыв ветра, давление и удар по вискам, отшатнуться, едва переступив провал в полу, над головой вспышка, но их дуэли никто сейчас не помешает, никто, кроме… Борис вырубил одним ударом по затылку человека-зверя, и в следующий момент поперёк его странности скользнул силуэт стройного юноши со светло-пшеничными волосами… — Победа твоя, — проговорил Роан быстро, спокойно. Он остановился, раскинув руки, заслонив собой врага, поваленного без чувств и памяти на изломанный, испещрённый трещинами пол. Странность Бориса подчиняла себе всё — кроме бессмертия; «Территория» столкнулась с тем, чему не могла противостоять, и растворилась в своём сокрушительном ударе, как капля вина растворяется в океане. Роан же не замолк: — Не убивай его. Борис нахмурился. — Это естественная сторона войны, — раздражённо заметил он. Полыхавший азарт, наткнувшись на мягкое, обтекаемое свечение, приугас, и по позвоночнику побежал холодок, морозными иглами касаясь лопаток. Битва раззадоривала, заставляла играть нервы, возвращала ощущение жизни — полное, глубинное — однако желания убивать у Бориса на самом деле не было. Он остановился, глядя прямо на Роана, но тот не дрогнул под пронзительным холодным взором. — Я не воюю, — заметил он беззаботно. — И насилие — не тот метод, что поможет достигнуть мира. Не было времени разбираться! Каждая минута прикосновением леденящим отпечатывалась под кожей, часы механизмами перестукивали и напоминали трескуче о каждом мгновении утерянном, и возиться с заморочками бессмертного — не сейчас, не сейчас! Борис издал сухое «тц». — Ладно. — Спасибо. — Роан чуть улыбнулся. На фоне разрушений и всё мелькавших боёв он казался неуместным и самым странным из всего, что можно было описать. Борис быстро направился дальше, возобновляя действие «Территории» и заодно откидывая от Найры из отделения её противника, раза в два превышавшего худощавую девушку. Роан проводил его глазами — светлый очерк тёмного мира, такой решительный, с неясными мотивами и запутанным мышлением. К чему приведёт это его милосердие?..
