Лицо твоего несчастья

Кайгаку восемь. Он зачерпывает грязную жидкость из лужи ладонями и прикладывает к губам. Горько-соленый вкус разъедает горло, во рту будто целая горсть камней и песка, неприятно хрустящих на зубах, царапающих десна. Он видит, как оборачиваются прохожие, с каким отвращением люди смотрят на него, кривят лица в жалости, но продолжают идти по своим делам, ведь им все равно на какого-то мальчишку-сироту. Он давится водой, сильно кашляет от ощущения тяжести, которую нельзя выплюнуть или проглотить, но продолжает жадно пить, прикрывая нос пальцами, чтобы не чувствовать омерзительный привкус. У него в голове исчезающая надежда, как звон колокола, что каждым громким ударом отсчитывает время до происшествия. И необратимым, исключительно важным событием в жизни Кайгаку становится Химеджима Гёмей, который дает крышу над головой и горячий ужин каждый день. В десять дети ловят Кайгаку на краже общих денег. Ему злостно и стыдно, ведь где-то на задворках сознания он до последнего не понимает причину своего поступка, пока его не выгоняют из храма. Он бесконечно ненавидит мир, людей, которые разрушают его жизнь, почти налаженную, но все равно не идеальную. Он презирает себя, что не может стать сильнее, идет на поводу у позывов выживая и сгорает в негативе, даже когда есть кров, еда и товарищи. И страх сковывает, толстыми стальными цепями обвивает ноги, шею, нити ушивают рот, и он не может вымолвить ни слова, когда существо из выдуманных рассказов тянет руку к его плечу, до крови врезаясь в кожу острыми когтями. Кайгаку падает на колени в мольбе, и демон выслушивает его. Той же ночью он бежит из деревни, долго-долго бредит мыслями о собственной слабости, захлебываясь слезами, потому что знает, на что обрек людей, приютивших его; он тонет в отчаянной злости и обиде, что сдал людей, которые прогнали его. Кайгаку тринадцать, и меч его наставника лежит в руках, как влитой, переливается яркими искрами на солнце вместе с гордой улыбкой Куваджимы. Он чувствует себя настоящим охотником, хочет улыбнуться в ответ, поблагодарить за доброту, но внутренние терзания тянут за горло, поселяются настолько глубоко внутри, что хочется лишь сжать рукоять крепче, до хруста костей. Он тренируется днями напролет, чтобы стать сильнее, чтобы защитить себя, чтобы избавиться от прошлого и гнетущих воспоминаний о собственной никчемности. На свое пятнадцатилетие Кайгаку не может уснуть. Он лихорадочно крутится на футоне, кутается в одеяло в попытке согреться, бесцельно смотрит в пустоту. Перед ним пугающая темнота — единственное настоящее, что есть в его жизни. Мысли о прошлом врываются в голову, рассеиваются в каждой извилине густым туманом, заполняя сознание отчаянными криками о помощи беспомощного мальчишки в черном кимоно. Кайгаку мучительно рычит от неприязни к себе, от своей слабости. Но он готов сделать все, что потребуется, чтобы выжить — этот постулат пока не дает ненависти поглотить душу в истязаниях. И учитель верит в силу Кайгаку, которую пока еще не видит он сам, но отчаянно пытается раскрыть потенциал. И он очень сильно уважает Куваджиму за то, что не принимает Кайгаку за слабака. Он отгоняет прошлое прочь. Кайгаку заглядывает в лужу и видит там отражение неряшливого мальчишки: испуганные большие глаза горят бирюзовым отливом, искаженное в гримасе боли и отчаяния лицо. Он вздрагивает всем телом, оступается и падает в мутную воду. Запах гнили и грязи ударяет в ноздри, когда он глубоко вдыхает морозный воздух. Он ощущает, как покалывают коленки от боли и холода, как немеют кончики пальцев, как маленькие камушки врезаются в ладони. Водная гладь плавно окрашивается в светло-золотистый цвет, отчего Кайгаку пробирает еще большее чувство страха, и он сжимает кулаки, вжимая ногти в кожу. Он вновь всматривается в зеркальную поверхность и видит там лицо незнакомого человека. Пшеничные волосы и неимоверно грустные глаза заставляют что-то омерзительное зашевелиться в черствой душе. Фигура смазывается, как нечеткая картина, которая выцвела с годами. Кайгаку отчаянно протягивает руку, чтобы схватить лицо и рассмотреть каждую деталь в нем, запомнить. Но силуэт полностью растворяется пылью по ветру, как и весь сон. Он просыпается от нехватки воздуха. Кайгаку хочет рвать волосы на голове, лишь бы прогнать из мыслей светлый образ из поверия, которое не должно было сбыться, ведь это сказки для детей. Его сердце сжимается, когда он вспоминает янтарные глаза, наполненные грустью. Человек может увидеть один сон за всю свою жизнь, потому они и кажутся такими пугающими, невероятными, особенно в ожидании того самого момента, в который верить Кайгаку не стремится. Да что уж там, он надеется, что это никогда не сбудется. Ему семнадцать. Учитель приводит замызганного мальчишку в ободранной одежде. Он смотрит себе под ноги, словно боясь поднять голову. Куваджима хлопает его по плечу, рассказывает что-то громко, пытается подбодрить и прогнать чужое уныние, но ничего не выходит. Кайгаку хмурится, когда сердце предательски колотится, будто пытается ему о чем-то сказать, но он облегченно вздыхает, всматриваясь в черные, как смоль волосы. В мыслях всплывают очертания себя из прошлого — слабого, неуверенного, побитого и грязного сироты, и он подходит к ребенку, говорит «привет», натягивая фальшивую улыбку. Когда мальчик поднимает взор янтарных глаз, то у Кайгаку перехватывает дыхание. Он наблюдает за тем, как проходит обучение того паренька, который теперь живет с ними втроем. Его зовут Агацума Зенитсу, и Кайгаку думает, что он самый жалкий человек на свете. Учитель твердит, что тот должен стать мечником, но Зенитсу только хнычет целыми днями, сбегает с тренировок, кричит о своей слабости и просит оставить его в покое. Кайгаку чувствует, как зарождается ненависть к этому мальчику. Кайгаку соглашается упражняться под грозные наставления Куваджимы, чтобы научить сопляка хоть чему-либо полезному. Впервые он слышит тихое «ай» от Зенитсу на тренировке, когда оба делают махи бамбуковыми мечами. Кайгаку морщится и закатывает глаза, ведь они даже не успели коснуться друг друга. Мальчишка удивленно хлопает ресницами и всматривается в запястье, пытаясь там что-то отыскать, а затем царапает кожу ногтями, снова смотрит. Кайгаку не выдерживает и бьет его по макушке, просит сосредоточиться, иначе следующий удар будет настоящей катаной в живот. Зенитсу хнычет, но кивает, крепко сжимая запястье левой рукой. На поляне красуется сгоревшее дерево. Порывы ветра терзают черные, обуглившиеся ветки, и они стремятся отколоться и упасть на траву. Кайгаку не может понять, что произошло, пока не заходит в дом. Глаза широко раскрываются, когда он видит пшеничные волосы и зарёванное лицо напротив учителя, который пытается успокоить Зенитсу, поглаживая по макушке. Он говорит что-то, но Кайгаку слышит ужасно неразборчиво, как сквозь воду. В сердце горит ядовитым пламенем злость, пробирается в голову, и он много думает, вспоминает свой чертов сон. В комнате раздаются звуки бьющегося стекла, когда Кайгаку швыряет зеркало — первое, что попалось под руку — об пол, топчет его босой ногой. Он слышит, как в комнату вбегает Агацума — шокированный, покрасневший от слез, побитый. От него пахнет дымом и грозой, будто несчастное мертвое деревце — его заслуга. Он кидается к Кайгаку, пытаясь оттолкнуть его от осколков, но тот вырывается, кричит, пока они оба не падают на пол. Зенитсу впервые злобно хмурит густые брови, и черное сердце пропускает удар. Зенитсу бежит за бинтами, а когда возвращается в комнату, то никого не обнаруживает. На полу красуются окровавленные осколки и разбитая рамка. Кайгаку смывает кровь ледяной водой ручья и морщится от боли. Перед глазами лишь печальный янтарный взгляд и светлые пряди, растрепанные ветром. Он сжимает кулаки, со злостью ударяет ими об водную гладь, отчего на него летят холодные брызги. Ненависть — самое родное чувство — распространяется по телу, проносится вдоль костей, впитывается в клетки. Он не хочет, до скрежета зубов не желает быть связанным с этим ничтожеством. Агацума даже меч боится в руках держать, что уж говорить о технике Дыхания, но учитель упорно продолжает его тренировать. Главное, что он искренне верит в него, будто бы тот чего-то стоит, но Кайгаку знает, что это не так. Не может быть такого! Сердце все еще разрывается, кричит о правильности, которую Кайгаку принимать не собирается. Он натягивает таби и хромает до дома. В комнате чисто, даже татами отмыто от крови, отчего он раздраженно цокает и сводит брови на переносице. Хочется разнести все вдребезги. В восемнадцать Кайгаку чуть не умирает на финальном отборе. Ему с трудом удается пройти его, будто все наставления учителя прошли впустую. В душе вновь расцветают черные лепестки отвращения к своей слабости, гнетет неудовлетворение, и он тренируется еще усерднее. Куваджима говорит о его силе и невероятных способностях, и Кайгаку немного успокаивается, восполняясь гордостью за свое новое положение преемника Дыхания Грома, рассматривая собственный выкованный меч, окрашенный в темный цвет с золотистыми узорами, похожими на раскаты молнии по ночному небу. Кайгаку двадцать. Он работает в одиночку, отрубает демонам головы с особым рвением и злостью, ходит на задания без подмоги, говорит, что ему это не нужно. Охотники шепчутся за спиной, осуждают его за гордость и тщеславие. Кайгаку почти плевать. Его сила растет, но все равно чувство неудовлетворения пронзает грудную клетку, тугим клубком сжимается где-то на уровне ребер, ведь из шести стилей он знает только пять. И сколько усилий он не пытается приложить изо дня в день — все тщетно. Зато сопляк Агацума знает только первый стиль. Куда он только смотрит? Тренировки впустую. Даже Кайгаку за него стыдно, а учитель хвалит ни за что, продолжает верить и вселять в того надежду. Какая может быть надежда у такого никчемного ребенка? И Кайгаку намеренно позволяет ненависти сочиться гнилостными словами в адрес Зенитсу, колкими фразами, пронзающими ударами по хребту. А тот терпит, как дурак. Кайгаку узнает, что Агацума проходит финальное испытание, сам не понимая как. Он считает это чистой случайностью: от момента появления Зенитсу на пороге дома до возникновения таких же сияющих узоров молнии на его собственной катане с клинком белого оттенка. А в светлых глазах он находит счастье, которое испаряется, стоит им встретиться взглядами. Зенитсу сжимает рукоять так сильно, что у него белеют костяшки. Он дрожит под пристальным взором потускневших изумрудов, словно думает о чем-то очень-очень ужасающем. Зенитсу что-то мямлит, но Кайгаку делает вид, что не слышит. Тот изрядно старается, чтобы объяснить нечто важное, растолковать истину, что Кайгаку не может принять даже под предлогом смерти. Он знает это, чёрт возьми, но кричит оскорбления, прогоняет, просит исчезнуть, как и всегда, но тот не уходит. Он сдерживает слезы, жмурит глаза, ругается в ответ, пока они не сталкиваются кулаками, что учителю приходится разнимать их. Зенитсу стоит за спиной Куваджимы, нервозно сжимает хаори, пальцами перебирая ткань, уже тише продолжает говорить что-то про восхищение, про силу, про совместную работу, но Кайгаку вытягивает руку в жесте «достаточно» и уходит. И он продолжает уничтожать Зенитсу, втаптывать его в грязь из раза в раз, пока тот наконец не осознает, что его бесполезность мешается под ногами, а учитель проявляет лишь жалость к бедному сиротке, который даже не может выучить остальные каты. Он сидит на камне под персиковыми деревьями и смотрит в наполненные слезами глаза, а затем на перебинтованные пальцы обеих рук. Кайгаку не придает этому значения. Он швыряет в угол подаренное учителем синее хаори, когда узнает, что теперь два преемника Дыхания Грома. Из-за этого четкого и неоспоримого заявления у Кайгаку сводит челюсть от злобы, он хочет собственноручно придушить Агацуму, забрать его катану и отрубить конечности, словно тот является демоном, а не слабым мальчишкой, глубоко привязанным к этому месту. Как столь умный, сильный и уважаемый человек, как Джигоро Куваджима смог разглядеть в Зенитсу что-то, кроме тонны нытья и беспомощности? Он не понимает. За совместным ужином, которые теперь стали редкостью, Кайгаку мельком замечает на шее Агацумы пропитанные алой жидкостью бинты, из-под которых виднеются черные эрозии, выступающие аж до правой щеки. Тонкие линии, разъедающие молочную кожу, врезающиеся лезвием до капелек крови. У того дрожат пальцы, и он почти ничего не ест. Сидит молча, потупив взгляд в полную тарелку риса, а палочки со стола даже не берет в руки. Они и без того мало общались, только когда учитель просил собраться втроем, чтобы увидеть своих преемников, узнать про их успехи, но даже если и говорили о чем-то, то Кайгаку предпочел это забыть, ведь зачем забивать голову ненужной информацией. Кайгаку видит, как друзья Зенитсу обеспокоенно вьются вокруг, расспрашивают о чем-то. Кайгаку кидает презрительный взгляд на мальчишку со шрамом на лбу, который смотрит недобро в ответ, гневно хмурит брови, словно вот-вот сорвется с места и отрубит ему голову, как десяткам демонам до этого. Кайгаку не может признать то, что его впервые самую малость заботит болезненный вид Агацумы, хоть и до ужаса противно. До него доходят слухи от охотников, которые он слышать не желает, но они отбиваются в сознание, острием вырезаются на подкорке: если ты ненавидишь свою родственную душу, то этот человек умрет. Ночью он колотит себя по груди кулаком, словно пытаясь выбить все то светлое дерьмо из сердца, которое безнадежно пытается обратить на себя внимание. Пшеничные волосы. Янтарные глаза, наполненные слезами. Полуулыбка, совсем вымученная. Дурацкий сон, неправдивое предначертание, лживые слова. Но Кайгаку не может забыть лицо, спрятанные под слоями бинтов уродства, ощущает ритм своего сердца в отклик на присутствие Зенитсу. Он впервые чувствует себя ужасно из-за того, что ненавидит другого человека. И ему все равно до покрасневших от злобы склер, до гнетущих мыслей на заданиях, до вопросов у Шихана о самочувствие его ученика. Где-то в глубине черной души, забрызганной ядом, который плотной плёнкой покрывает и сердце, Кайгаку понимает, что делает что-то не так.