Лицо твоего несчастья

Зенитсу девять. Он тянет руку к свёртку с онигири, предложенным доброй девушкой. Она мило улыбается и гладит мальчика по макушке. Тот расцветает улыбкой в ответ, берет ее за ладонь и несет какую-то пургу про вечное одиночество, сам не осознавая, зачем отпугивает ее. Она меняется в лице, отстраняется. Он слышит звук натягивающейся струны неприязни, стук отвращения, похожий на удары барабанных палочек по стеклу, хотя девушка и пытается быть вежливой до последнего. Все вновь обрывается, когда она извиняется и убегает в толпу. Зенитсу снова остается один. В двенадцать он опять ведется на человеческую манипуляцию, сокрытую сладкой добротой. Он знает, знает, прекрасно осознает, что это ложь, но тянется к чужим обещаниям, как к спасательному кругу, лишь бы не оставаться одному всю жизнь. И его обманывают, растаптывают надежды, а он продолжает верить, перестраивая мерзкие шумы чужих мыслей под искренность, игнорируя скрежет стали за ухом — так звучит обман. Зенитсу тринадцать, и он лежит заплаканный в пыли, притоптанный ногой увесистого мужчины, выслушивая крики и нотации о своей личности, о его спасительнице, о всякой ерунде. До органа слуха доносится мелодия ко́то, как приближающиеся капли дождя, уверенно орошающие сухую дорожку. Его забирает к себе очень-очень настоящий человек, в существовании которого сложно убедиться. А еще Зенитсу слышит исходящий от чужого сердца звук раздражения, вопреки дружелюбной улыбке. Он смахивает соленые капли с уголков глаз и пытается улыбнуться в ответ, вымученно, но боится до дрожи в коленках. В груди что-то отчаянно трепыхается, готовое выскочить наружу, залить округу солнечным светом. Зенитсу расслабляется от мыслей, что, возможно, он обрел дом. Дедушка своими тренировками выбивает из него всю душу, отчего хочется постоянно рыдать и бежать куда подальше. Куваджима колотит тростью так сильно, что синяки не сходят по нескольку недель, а голова раскалывается каждую ночь. Зенитсу благодарен, даже слишком, он больше всего на свете желает оправдать ожидания человека, который стал ему очень дорог, но не может. Он труслив и бесполезен. И старший ученик дедушки это знает, регулярно напоминая, словно этим он добьется исчезновения страха в чужой голове. И, наверное, поэтому они почти не общаются. Едят всегда в полной тишине, а тренироваться с ним он перестает со временем, будто стыдно и тратить время на него не желает. И Зенитсу понимает почему, но продолжает попытки не отстраняться. Жить вместе — это значит общение. Он наматывает сопли на кулак, продолжая терпеть колкие слова в свой адрес, но не перестает предпринимать попытки сблизиться. Ведь это его новая семья, он дорожит ими, даже если слишком слаб, чтобы оправдать надежды обоих. Однако Кайгаку вряд ли чего-либо ждет от него. Впервые Зенитсу чувствует это в области запястья: беспричинную острую боль, как будто что-то очень хочет вырваться наружу, обмотать его руку, все тело, вжать в пол и заставить рассмотреть поближе. Он вглядывается в очертания выступающих сосудов, в царапины от веток и клинка, но они не беспокоят. Вероятно, это что-то другое, под кожей, и оно зудит и сжигает, как раскаленный меч, прижатый к руке. Он сжимает губы, терпеливо сносит боль пару недель, пока она не проходит на некоторое время. В пятнадцать Зенитсу долго-долго лежит на футоне, по-дурацки улыбается в потолок. Он теребит пальцы от нервозности, а кровь пульсирует в сосудах в ожидании того самого события, что он ждет уже давно. В ушах стоит звон собственного голоса «спи, спи, засни уже», эхом ударяющий по голове. И Зенитсу пытается закрыть глаза, но чертов страх не даёт волнительному ритму сердца замедлиться, заставляя ладони потеть, а дыхание сбиться. Он зажмуривается, накидывая одеяло на лицо. От нехватки воздуха он засыпает. Пусто. Непроглядная тьма, без единого источника света. Зенитсу протягивает руки перед собой и не видит их. Он идет на отдаляющийся звук вытекающей воды из разбитого сосуда, раздающийся где-то далеко. Под ногами хрустят сухие листья. Страшно. И противный шелест маленьких лапок букашек он тоже слышит, но старается не обращать внимания. Сколько бы Зенитсу не шел — впереди ничего. Звук все дальше и дальше, он не может уловить его, схватить и спрятать в ладони, чтобы не исчез больше. Он ускоряет шаг, сменяет его на бег, пока не кашляет от холодного воздуха, резко наполняющего горло, словно внутри все стремительно покрывается коркой льда. Агацума падает на колени, чувствует жгучую боль на коже, слышит, как собственные капельки крови стекают вниз и впитываются в землю. Он закрывает глаза в попытке не зарыдать, потому что соль выжигает глаза. Поверхность под ногами пропадает, будто испаряется. Зенитсу кричит, ожидает падения, стук разбитого черепа и сломанных костей, но вместо этого он останавливается в сантиметрах от старинного зеркала, где видит лицо. Густые нахмуренные брови, стеклянный взгляд бирюзовых огоньков, поджатые губы и черные волосы в отражении заставляют Зенитсу дрожать от неимоверного страха. Он делает шаг назад, когда бледная рука с длинными черными когтями тянется к его горлу и властно сжимает его. Легкие горят от нехватки кислорода, и Зенитсу судорожно хватает ртом воздух, который кажется ему ядовитым спасением. Он задыхается от слез сквозь сон. Он не встает весь день, не выходит из комнаты, даже дедушка не может уговорить его пойти на тренировки или хотя бы покушать. Зенитсу понимает, что тот догадывается, и он хочет рассказать, спросить, что ему делать, как поступить, но пока не готов. Он думает, перебирает каждую деталь в голове, пока не осознает, что нужно лишь ждать. Зенитсу пытается убедить самого себя, что ему не страшно. И это ложь. Агацума кутается в одеяло с головой от ощущения, что его внутренности горят, а ноги протыкает тысячами толстых иголок, вкручивающими движениями загоняют в кости. Он всхлипывает, приподнимается и заплаканными глазами рассматривает очертания стоп и пальцев, пытаясь сфокусировать взгляд, пока наконец не обнаруживает многочисленные трещины, идущие до подколенной ямки, рассеивающиеся по голени. Они не выступают над поверхностью кожи, а проникают вглубь, отдаваясь мучительной болью. Зенитсу пробивает дрожь. Он выпрыгивает с футона, стягивает с себя одежду, пододвигается к зеркалу и выискивает новые признаки странной болезни. В памяти всплывает горечь на запястьях, потому он суетливо бросает взгляд на них. Перед взором открываются глубокие эрозии, покрывшиеся сукровицей, а под ногтевым ложем виднеются мерзкие черные пятна, похожие на застывшую кровь. Его мысли были заняты сном и самоистязаниями, что он даже не заметил, как всего за один день после сна его тело решило сгнить. Зенитсу не может вымолвить слова, только стягивает найденными бинтами ноги и руки, которые моментально повреждают подсохшие ранки и пропитываются кровью. Он убеждает себя, что это пройдет. Фраза, шепотом брошенная мечниками, проскальзывает в разум и остается там сидеть еще долгое время, прогрызая острыми клыками каждую ячейку мыслей, назойливо ударяет болью в голове до слез в уголках глаз. Ненависть? Смерть? Что? Зенитсу смотрит куда-то в пустоту, пытается глубоко и размеренно дышать, чтобы не сорваться, так что уходит как можно дальше от взора чужих глаз. Он пугается так сильно того, что слышит, что ноги невольно подкашиваются, потому Зенитсу падает на колени и закрывает рот рукой, чтобы не закричать от эмоций и раздирающего плоть треска под ухом. Как же сильно он боится смерти, а она таки преследует его. И, самое странное, что удивления никакого нет, только поглощающий здравый рассудок страх. Агацума всегда знал — так оно и будет; умрет бесславно, мучительно и никто о нем не вспомнит. И каждая фраза в голове проявлялась солеными каплями, орошающими сухую землю. Зенитсу стоит посреди поля ночью. Немногочисленные звезды освещают бесконечное пространство вокруг, тусклый свет падает на листья деревьев, на каждую травинку, на его руки, сжимающие катану. Он делает пятьсот махов, чтобы в памяти были лишь отточенные движения, чтобы мышцы помнили каждый взмах клинка. Кайгаку ведь знает обо всем? И знает давно, но так ничего и не говорит. После сновидения болезнь прогрессирует, черные кровоточащие раны покрывают конечности, въедаются аж до мышечного слоя. Зенитсу жмурится, становится в стойку, старается контролировать глубину дыхания, напрягает мускулатуру. Где-то в глубине души он так сильно злится, что хочет поколотить Кайгаку, потому что тот молчит. Ведь обсуди они это, то стало бы легче, но он погряз в своих ненавистных мыслях после предвидения, это очевидно. Непрошеные горячие слезы катятся по щекам, но Зенитсу продолжает тренировку. Он прыгает на дерево, делает кувырок в воздухе и плавно приземляется, попутно рассекая клинком бамбуковые доски. Они глухим звуком падают на траву, а Зенитсу плюхается рядом и поднимает голову к небу. Он слышит, как с каждым днем все больше и больше трескается его кожа. Странный звук, сравнимый с рваными листами, с раскатом молнии, со скрипом пера по бумаге. Зенитсу мрачно улыбается в пустоту от подтвердившихся предположений о скорой смерти, о правдивых слухах. Лучше бы какой-нибудь демон быстрым движением клыков закончил его страдания, чем так обреченно сгнивать заживо. В свои шестнадцать он встречает Танджиро. Это второе лучшее событие в его никчемной жизни, которое заставляет его сердце сжиматься от неудержимой радости, а скулы сводит от постоянной улыбки. Он повторяет вслух и про себя, что звук этого человека похож на языки пламенных колец солнца, прилипающие к щекам в морозный вечер, согревая нежную кожу, настолько добрый, что он смеется каждый раз в присутствии Камадо. Тот делится едой без чувства отвращения, говорит наставления, подбадривает, лишь изредка проявляя легкое раздражение от постоянного нытья, и это заставляет Зенитсу поверить, что он тоже человек, что его терпение не безгранично. Но Танджиро привыкает, потому что тоже ощущает истинную доброту своего нового друга. Он говорит, что Зенитсу пахнет пыльцой и дождем, сравнивает его аромат с цветущими одуванчиками, с сочными плодами, с каплями росы, с перьями маленькой птички, с рисовыми шариками. Зенитсу краснеет, ведь никто никогда не был так честен и добр с ним. И он терпит удары по затылку, когда Камадо хочет усмирить буйный нрав Зенитсу, чтобы тот поменьше плакал в истериках, но взамен делится теплом рук, сжимает тонкие пальцы и улыбается. Агацума не может понять, в какой сказке он очутился, что в его жизни одновременно появилось так много хороших людей, ставших ему друзьями и верными напарниками, готовыми прикрыть спину в любой момент. Он забывает о боли в груди, о ломающихся ребрах, о хрусте в спине и звуке трескающейся кожи, когда Танджиро мягко целует ему перебинтованные пальцы и обреченно говорит, что чувствует запах страха и безнадежности, а в мыслях добавляет «крови», что означает его самое нехорошее предчувствие. Зенитсу слышит это, выдергивает ладони и натянуто улыбается, старясь сокрыть в себе страдания, спрятать их под замок и никогда не показывать. Лучше он будет без причины хныкать, что для всех привычно и не воспринимается всерьез. У Танджиро своих проблем по горло, а Зенитсу хочет помочь ему, а не прибавлять новых. Но Камадо настойчив, он много говорит, убедительно просит, чтобы Зенитсу смог довериться ему, попутно стягивая желтое хаори, расстегивая пуговицы на форме. Его взору открываются многочисленные незаживающие дефекты на коже, трещины, а в местах, куда эрозии не добрались виднеются выступившие сосудистые узоры-звездочки сине-фиолетового цвета, уродливо опоясывающие живот и шею. Танджиро охает и шокировано мечется взглядом по телу, боясь прикоснуться, чтобы не навредить еще больше. Он слышит, как Зенитсу всхлипывает, закрывая рот рукой. — Все нормально, — глухо говорит Зенитсу, не поднимая головы. — Думаю, ты уже понял, что это. — Нет, не называй это нормальным! Ты же видишь, что с тобой происходит, — Танджиро невесомо ведет пальцем вдоль багровых пятен, останавливается на уже омертвевшей коже, покрывшейся черной пленкой. Зенитсу молчит, отстраняясь. Ему не больно почему-то, но в глубине его души все сгорает и печет, словно ненависть добралась до внутренних органов и теперь цветет там мозаикой в алых оттенках. — Кто это? Зенитсу видит молящий взгляд Танджиро, чувствует, как он аккуратно еле-еле сжимает его ладони, как взволнованно стучит его сердце. Он сдается, разрешает себе тысячный раз дать слабину и рассказывает. За сон, за старшего ученика его наставника, о котором не говорил до сих пор. О том, что оба молчат и за несколько лет даже не попытались обсудить это. Кайгаку старше, потому Зенитсу знает, что сон ему приходил раньше, но он предпочел убийство ненавистью разговору. — И я не понимаю за что, не могу понять… — уголки губ подрагивают в искривленной улыбке, а голос надламывается. Зенитсу плавится от удивительно приятной боли, пока Танджиро аккуратно вытирает кровоподтеки смоченной в теплой воде тряпкой, помогает перебинтовать ему спину, руки, ноги. — Спасибо, спасибо тебе. Танджиро убеждает Зенитсу, что ему стоит попытаться самому поговорить с Кайгаку. Возможно, он не знает о поверии, не предполагает, чем обернулась мелкая неприязнь, переросшая в откровенную вражду. Агацума вынужденно соглашается, но лишь потому, что хочет верить только Танджиро, довериться его мнению насчет доброты людей, хоть и говорит, что в Кайгаку ее не существует. И это не в стиле Кайгаку — говорить первым. Агацума настраивает себя, перевязывает пальцы, глубоко пронизанные противными язвами с черным дном и белесоватый каймой; кожа вокруг отслаивается, а места отхождения тканей покрываются темным красным струпом. Клинок в руках держать становится невыносимо больно. Он толком и на ногах не стоит, если бы не техника Дыхания, помогающая выдержать мучительную ломоту в коленях. И не такое терпел, так теперь есть для кого. Попытки проваливаются, когда ему в лицо летит переспевший персик с криком «исчезни». Зенитсу не удивлен, даже не обижен, лишь немного разочарован в правдивости своих суждений, что до Кайгаку невозможно достучаться. Знает он о поверии, принимает ли факт, что его родственная душа — это Зенитсу? Все это так хотелось спросить, заранее зная ответы. Он судорожно глотает ртом воздух и айкает, когда его припечатывают ногой к земле, без нажима проводят острием катаны вдоль хаори. Кайгаку хмурит брови, приседает рядом на корточки, приподнимает ткань формы. В нос ударяет кроваво-гнилостный запах, а до ушей доносится истошное «нет, не смотри», и он рассекает клинком бинты, видит покрывшуюся уродливыми черными узорами спину, а на плечах и лопатках вовсе виднеются участки омертвевшей ткани, распространяющейся все дальше и дальше по телу, словно пожирая его смоляными клыками. Неожиданно для себя Зенитсу противно смеется охрипшим голосом, когда слышит, как громко и испуганно бьется сердце Кайгаку, как стекают капли пота с его лба, как он кривит лицо в ужасе. Понимание застает того врасплох, и он сжимает кулаки. — Как давно это с тобой? — тихо произносит Кайгаку на выдохе. — С того момента, как ты стал меня ненавидеть, полагаю, — Зенитсу не ощущает себя прежним, будто за ниточки дергает другой человек — смелый, честный, язвительный. — Но как давно ты меня ненавидишь, Кайгаку? Тот молчит, потупив взгляд на чужом теле, всматриваясь в незаживающие раны. Все его мысли крутятся вокруг лживого предначертания, о котором он узнает только по слухам, так почему они? Он проклинает каждый миг существования этого поверья, испепеляющего судьбы многих людей. Кайгаку закрывает лицо рукой. — У тебя ни характера, ни уверенности, ничего. Слабак! Вечно ноешь, будто у тебя жизнь плохая. Сидишь на шее у учителя, так он тебя еще и преемником сделал! — рычит Кайгаку, отчаянно пытаясь не сорваться, потому что замечает, как сочится кровь под повязками на шее, словно в ответ на его слова. — Я не понимаю, почему именно ты! — Будто я этого желаю. Все, чего я хочу — это быть счастливым, скромно жить с людьми, которым я дорог. Я не знал, что дедушка настолько верит в меня, чтобы сделать преемником. Но я не жалею, что упорные тренировки окупились. И я хотел бы работать вместе, доказать, что тоже чего-то стою, быть с тобой без ненависти в твоей душе, Кайгаку. Она раздирает не только меня, но я слышу, как чернота грызет и тебя изнутри. — Взгляд у Зенитсу пустой, глаза сухие. Он вздыхает. — Извини уж, что судьба так пошутила над тобой. Мне жаль. Кайгаку подскакивает с земли, гневно кричит и ударяет катаной о ствол дерева, рассекая его. Оно шумно падает, но оба мечника будто ничего не замечают. Кайгаку последний раз кидает взгляд на изувеченное тело, плотно сжимая губы. Ему нечего ответить. Он уходит. Зенитсу кажется, что он делает все только хуже, потому что на следующий день его пронзает боль в области сердца, а из носа сочится вишневая кровь, противно попадающая в пищевод, отчего там все пылает ядовитой гнилью. Он давится вкусом железа и солености слез, но упорно продолжает делать вид, что все в порядке, даже когда Танджиро просит не идти на задание, ненароком боясь дотронуться до израненных конечностей, даже когда Иноске кричит «дурак, не смей подвергать себя опасности еще больше!», даже когда Незуко обеспокоенно ластится рядом, аккуратно переплетая их пальцы в немом вопросе. Но Зенитсу отмахивается, находит в себе остатки сил, хотя обычно он бы отлежался где-нибудь в лазарете, лишь бы не идти на тренировки и задания, а теперь строит из себя героя. Чего он этим добьется? Возможно, он хочет умереть? Он лежит на траве, вдыхая свежий запах зелени, вслушивается в пение птиц, ёрзание лягушек по камушкам рядом с озером, думает, что будет лучше оставить все, как есть. Одиночество отпустило руку из крепкой хватки, нечто иное улыбалось ему, подталкивая в направлении новообретенных связей. Танджиро сидит рядом, перебирает шершавыми пальцами стебли цветов, пытаясь сплести венок, как показывал Агацума. Он говорит, что всегда будет с Зенитсу, что бы не случилось, и тот верит в эти слова, цепляется за них, словно это последняя возможность вылезти из пучины отчаяния, что так и было. И Камадо целует его мягко в лоб, надевает на голову неаккуратный, но очень старательно сделанный венок, а Зенитсу широко улыбается — это главное. Танджиро теперь сам помогает ему бинтоваться, ухаживает за ранками, радостно сообщает, что некоторые превратились в красновато-бежевые рубцы. Зенитсу не понимает, как такое возможно, но ему слишком хорошо с Танджиро, и он не хочет думать ни о чем другом, кроме этого, напрочь игнорируя прогрессирующую боль в области сердца, будто внутри ткань рвется на лоскуты. И даже если на коже видны изменения в лучшую сторону — все еще не ясно почему, — то внутренности горят, что хочется кричать от агонии. Почему он должен терпеть это? Почему Кайгаку так жесток с ним? Что он делает не так? Чем заслуживает такую мучительную смерть? Зенитсу сжимает ладонь Танджиро, который вытирает его влажные щеки с почерневшими трещинками на коже. Зенитсу часто всхлипывает и жалуется, даже ласковый звук, исходящий от мечника, обрамляющий сознание, его не успокаивает. Накопившееся угнетает, подавляет, не дает сдвинуться с места, но становится немного легче, когда Камадо улыбается, но очень серьезно говорит: — Ненавидеть людей — плохо, тем более без причины. Я не хочу желать старшему ученику твоего учителя такой же участи, но он так поступает с тобой… — Танджиро замолкает под пристальным взором друга, словно в пустоту смотрящего. В Зенитсу что-то щелкает. Он сжимает кулаки и кривит губы в ярости, такой непривычной и чуждой, боль в груди медленно сдирает светлую оболочку с сердца, кровавыми руками ведет вдоль и пробирается в самую душу. Зенитсу знает: Танджиро прав, хоть и сострадает обоим, такое свойственно лишь этому человеку. И впервые Зенитсу думает, что ему рано умирать, заглядывая в печальные рубиновые глаза. Маленький островок свободного пространства медленно заполняется чернотой. Кайгаку жмурится от боли в области щек. Проводя пальцами по зудящему месту, он обнаруживает две глубокие царапины, пахнущие гнилостью и металлом.