Лицо твоего несчастья

Кайгаку и Зенитсу расселяют в разные комнаты. Танджиро лично решает этот вопрос накануне, явно предчувствуя что-то нехорошее — запах крови, всегда извещающий о злополучном событии, — какую-то беду с его другом, потому просит Шинобу о том, чтобы ученики Шихана лечились отдельно и не виделись на тренировках. Камадо крепко сжимает ладонь Зенитсу, пока тот немигающим взглядом провожает старшего. Девочки помогают Кайгаку встать и уводят из помещения, придерживая с обеих сторон. Он даже не оборачивается, чтобы заглянуть в янтарные глаза последний раз. Лечение продолжается менее интенсивно, травяные настойки с каждым днем все слаще, и Зенитсу уже почти не хнычет. Аой настаивает на восстановительных тренировках, и Зенитсу нехотя соглашается. Через пару дней Зенитсу говорят, что его состояние удовлетворительное, и он может быть свободен. Мечник всматривается в затянувшиеся раны на руках, ставшие шрамами, и боль больше не ощущается, разве что самую малость. От Танджиро он слышит о самочувствии Кайгаку, потому что не может удержаться от вопросов о нем. Зенитсу очень хочет увидеть его, но Камадо строго запрещает навещать Кайгаку, говорит, что сам будет передавать информацию, если другу так необходимо это знать, спрашивая у Аой или других девочек. Зенитсу догадывается: Танджиро лично с ним видится, приходит к койке Кайгаку и разговаривает о чем-то — он слышит недоговоренность в голосе друга. Боясь, что визиты Танджиро могут спровоцировать новые ранения, ведь Кайгаку нетерпим не только к младшему преемнику, но и его друзьям, Зенитсу каждый раз проверяет свое тело, подолгу стоя у зеркала. Но новых повреждений нет. Зенитсу чувствует себя намного лучше, почти здоровым, когда Танджиро обнимает его — без боли в ребрах, не боясь причинить страдания. С каждым днем в нем из-под толстенной оболочки прорываются прежние яркие эмоции, которые он без страха за свою жизнь может проявлять. Агацума понемногу отстраняется от терзаний, силится забыть о произошедшем, надеясь, что Кайгаку оставит его в покое, прекратит забивать себе голову мыслями о ненужном мальчишке. Он больше не спрашивает у Танджиро о старшем ученике своего наставника. Будет лучше, если они оба сделают вид, что просто не знакомы, начнут жить, как хочется самим. Агацума Зенитсу выкидывает из головы Кайгаку. На задания он ходит вместе с Танджиро и Иноске — они не оставляют его одного. Зенитсу улыбается искренне и почти не плачет, говоря тихое «спасибо». Как прежде, напарники злят его своим безрассудством, смешат глупыми шутками, подбадривают в тяжелые моменты, и эта зелено-желтая палитра эмоций нравится, очень нравится Зенитсу. По-настоящему теплое время начинается с цветения сакуры. Танджиро охает, когда ему на нос опускается розовый лепесток, отчего Зенитсу заливисто смеётся. Камадо с тоскливой улыбкой вспоминает о своей умершей семье, как они отмечали ханами. Стоит лишь Зенитсу начать волнительно спрашивать в порядке ли тот, как Танджиро успокаивающе целует его в кончик носа, говорит тем самым нежным голосом, заставляющим трепетать: «У меня все еще есть Незуко… И ты». За спиной Танджиро ярко светит солнце, словно каймой заливает его силуэт. Агацума расцветает вместе с сакурой от этих невероятных слов, увлекая Камадо в нежный поцелуй. Впервые за долгое время нормального самочувствия Зенитсу плюется кровью в губы Танджиро. Они смотрят друг на друга в немом ужасе. Зенитсу ощущает кинжальную боль, которая разносится по всему телу — от мочек ушей до пят, скручивается пополам и падает на колени, закрывая руками рот; между пальцев вытекает алая жидкость, падая на хакама. Внутри гноем и едкой кислотой заплывают органы, лопаются сосуды, отмирают ткани — он слышит, и это пугает его до застывшего в глазах страха. Танджиро опускается к нему, говорит что-то громко, неразборчиво для идеального слуха Зенитсу — он слышит лишь себя самого. Камадо ладонями прижимается к щекам Зенитсу, поднимая его лицо. В рубиновых глазах полное неведение, тревога и накатывающая злость. — Это опять он?! Зенитсу не отвечает, всматриваясь в капли крови на отведенных ото рта руках. Он? Кайгаку? Зенитсу вздрагивает от воспоминаний о нем. — Эй, ты слышишь меня? — Танджиро мягко встряхивает Агацуму за плечи, когда тот наконец-то поднимает взгляд на мечника напротив. Зенитсу не может сказать, что происходит. Единственная догадка — изменения в организме необратимы, процесс разрушения зашел слишком далеко, так что теперь его невозможно излечить. Раны, нанесенные чужими ненавистными помыслами, остались там навечно, продолжая разъедать, в основном, лёгкие, ведь боли он не ощущал до последнего, пока остальные органы не начали умирать в одночасье. Жгучее ощущение внутри распространяется слишком быстро, пронизывает иголками каждую клетку организма. Он глотает сгусток ихора, который случайно попадает ему в гортань, застревая там; дыхание сбивается, и он начинает приступообразно кашлять. Лицо от нехватки воздуха и пустых попыток вдохнуть или выдохнуть становится красным, на висках вздуваются вены, а из носа сочится кровь. Он задыхается. Танджиро испуганно вскакивает, поднимая Зенитсу на ноги, становится ему за спину и крепко сжимает руки в замок на его животе, надавливая, чтобы помочь вытолкнуть комок из дыхательных путей. Зенитсу отхаркивает кровь черного цвета, и они с Камадо изнеможенно оседают на землю, оба не в силах вымолвить хоть слово. Танджиро поворачивает Зенитсу к себе: в янтарных глазах он видит собственное искаженное выражение лица. — Скажи, что ты чувствуешь, — просит он надломленным голосом. Дорогой ему человек чуть не умер — снова, благо Танджиро смог ему помочь. Он пытается медленно дышать, чтобы не поддаваться панике и здраво мыслить. Перед глазами плывет чужой силуэт, растворяется туманом вдоль горизонта. Зенитсу качает головой и обессилено падает в объятия Танджиро, лицом утыкаясь ему в шею, пачкая теплой жидкостью смуглую кожу. Слезы смешиваются с кровью — Зенитсу пахнет смертью; Танджиро хочет зажать себе нос пальцами, чтобы не знать этого. — Я чувствую, что умираю. И правда, думает Зенитсу, жизнь стремительно покидает его. Он уже почти не ощущает стук своего сердца, не может пошевелиться, будто тело налилось свинцом, стало тяжелым и неуправляемым. Все, что он может — дышать, и это благодаря Танджиро, иначе и этого бы не было. Зенитсу всегда так страшился смерти, до визгов отказывался ходить на задания, даже собственная тень пугала его, а сейчас он настолько спокоен, что даже не узнает сам себя. Наверное, так оно и случается? Когда энергия вытекает, эмоции притупляются, и разум смиренно принимает неизбежное. — Ты не умираешь, Зенитсу. Все будет хорошо. Все будет в полном порядке, обещаю. — Ты никогда не умел врать, — сипло смеется Агацума, опаляя металлическим дыханием, отчего у Камадо кожа покрывается мурашками. — Нет… — голос Танджиро дрожит. Он из последних сил пытается подбодрить то ли Зенитсу, то ли себя самого. — Я столько всего не успел тебе сказать. Тан… — У нас еще много времени — целая жизнь. Ты успеешь мне все сказать. Мы завтра идем на задание, не забыл? В последнее время демоны стали сильнее, тебе так не кажется? Но мы отлично справляемся, а ты особенно! Даже когда плачешь и кричишь, что слабый — это не так, ты большой молодец! — тараторит он, улыбаясь в светлую макушку. — А еще Иноске, как всегда, предложил посоревноваться в силе. Он такой неуправляемый и гиперактивный, прямо как ребенок. И Незуко показывала мне венки, которые ты сделал для нее. Это очень красиво! Сделаешь и мне тоже? Танджиро нервно сглатывает образовавшийся ком в горле, дрожащими пальцами ведет по плечам Агацумы, успокаивающе поглаживая. — Хэй, Зенитсу? Ответа не следует. В голове пульсирует навязчивая паника, отбивая рокочущим звуком в затылок. Танджиро боится, до дрожи в коленках боится осознавать, но… Но он больше не ощущает запах Агацумы Зенитсу. Он аккуратно отстраняет тело друга от себя, с застывшими слезами в уголках глаз всматривается в его удивительно умиротворенное лицо, не выражающее тех страданий, что он перенес за этот день, за последние несколько лет, за всю свою жизнь. Струйка крови застыла в области носа и подбородка, губы цианотичные, покрасневшая от недавней одышки кожа бледнеет, рот полуоткрыт, словно Зенитсу еще хотел было что-то сказать, но не успел. Танджиро обнимает тело Зенитсу, не веря в происходящее. Грудная клетка мечника застыла, прекратив дыхательные движения. Камадо отчаянно пытается нащупать пульс на еще теплом запястье, но его он тоже не ощущает, что заставляет взвыть в плечо Агацумы, крепче сжимая родное тело. Камадо Танджиро хоронит Агацуму Зенитсу через несколько дней.

***

Весна выдается на удивление теплой. Сладкие ароматы трав и цветов витают в воздухе, разносятся по округе, проникают в нос трепетным ощущением радости и спокойствия. Зеленая поляна так и манит прилечь, отдохнуть, забыть все заботы. Кайгаку впервые за долгое время вдыхает полной грудью: свежий воздух со свистом проникает через нос в лёгкие, а горечь от гнилой ткани на слизистой оболочке глотки не ощущается — ядовитый ком растворяется насовсем. Он поднимает глаза к небу и жмурится от яркого солнца. И все же где-то на уровне живота все сжимается тугим узлом, воссоздавая чувство тревожной неопределенности. Уже несколько месяцев он не вспоминает о нём. Ходит на задания один, отказываясь от компаньонов, чтобы те не мешались под ногами, сносит головы демонам одной из пяти изученных техник Дыхания. Люди думают о его безграничном высокомерии, как и прежде, не желая вступать в контакт, на что Кайгаку только усмехается. Его жизнь возвращается в прежнее русло, привычное ему до перманентного отвращения к миру. Эрозии на теле превратились в рубцы — ничего не болит, лишь некоторые самые глубокие трещины еще немного саднят. Он идет по дороге вдоль рисового поля. Вчера прошел мелкий дождь, оставляя после себя еще невысохшие лужи на земле. Кайгаку расстегивает верхнюю пуговицу на воротнике униформы — ему жарко от солнца, пригревшего макушку, то ли от тяжелых мыслей в голове. Они больше не виделись с того момента, принудительно разобщенные заботливыми друзьями Агацумы, да и сами не желали общения. Сколько уже? Месяц? Три? Полгода? Кайгаку думает, что так гораздо лучше для него, а Агацума пусть делает, что хочет, лишь бы не лез к нему. Ненависть потихоньку остывает, ведь не приходится видеть это заплаканное лицо каждый день. С Шиханом он тоже не общается, лишь изредка получает от него письма. Он и сам не может объяснить причину, по которой остыл, будто выгорел. Делает свои дела, разучивая попутно первую кату — не опускает рук в попытках освоить ее. Завистливые мысли о двух преемниках все еще злят, но не так сильно, потому как изменить он ничего не может, решение наставника оспаривать глупо и всё-таки неуважительно. Остаётся тешиться ничем — Кайгаку больше никому не нужен. Под ногами слышится плеск воды. Кайгаку опускает голову и широко открывает глаза в удивлении, видя свое отражение в мутной луже. Лицо кажется чужим, до отвращения потерянным, жалостливым в своем непобежденном гневе, мерзким из-за бесконтрольно стекающих по щекам слез. Как же он все-таки ненавидит людей, демонов, Агацуму Зенитсу. Он видит в зеркальной поверхности мальчишку — яростного, покинутого и бесконечно слабого. Резкий стук разбитого стекла звучит над самым ухом, будто наяву. Уничтожающее изнутри чувство кричит, что часть души беспощадно вырвана — единственное светлое пятно в его теле, огонек надежды, не дающий замерзнуть намертво в своем ледяном гневе. Кайгаку не может понять — почему? Он дышит размеренно, вдыхает глубоко и полно, словно воздух становится в разы легче, словно веревка, натуго стягивающая горло, не дающая говорить нужные слова и выражать истинные чувства, наконец-то рвется, падая в общую кучу грязи, которая ссыплется с Кайгаку килограммами. Он ощущает себя освобожденным, так почему? Жгучие соленые капли скользят вдоль рубцов на скулах, затекая за шиворот. Слабый запах гнили растворяется в цветении сакуры, уносится вместе с розовыми лепестками вдаль — навсегда. Почему? Кайгаку ощущает себя еще более одиноким, чем был раньше. Он расчёсывает до крови не до конца зажившие ранки на щеках, глубоко проникает ногтями в ткани, собирая под ними застывшую лимфу. Водная гладь рябит от дуновения ветра; прохладные порывы колыхают темные пряди из стороны в сторону, подсушивают следы от слез на коже. В глазах щиплет. Кайгаку не может отвести взгляда от своего отражения, пытаясь выискать там что-то, похожее на ответы. Почему, черт возьми?! Бельмо в глазу искрится желтыми молниями, которые стремятся проникнуть в самое сердце — уже проникли. Он считал свое мнение правильным, слабых — ничтожными, а Зенитсу — обузой в его жизни; теперь что-то вытекает из коробки, льется со скоростью света в глубокую пропасть. Он ощущает себя жалким в своих попытках сбежать от привязанности, яростью отстраняя людей, которые пытаются быть с ним, вопреки всему. Выстроенная стена из стали и крови, высоко вздымающаяся до кончиков волос, почему-то даёт пробоину. Он испытывал озлобленность на тех, кто делал его жизнь ужасной, но почему перенёс это на человека, который всего-то хотел внести в его существование немного света? Кайгаку понимает, что потерял что-то очень-очень важное. Навсегда. Как давно? Он обессиленно падает на колени, припадая руками к луже. Разводы в воде кажутся ему ответом. Он видит там лицо своего несчастья, словно первый раз за жизнь, а в голове прокручивается судьбоносный сон. Кайгаку всегда злился на участь, предназначенную многим людям свыше — кем? Он отрекался от предначертания, хотел вырвать из нутра узы, сжечь их к чертям — они были не нужны ему. А теперь, вдыхая аромат пришедшей весны, он не может сдержать противные ему эмоции, неожиданно таящиеся в самых глубинах его черного существа. Он ненавидел Агацуму Зенитсу. Он ненавидит его до сих пор. Правда же?.. Сомнения рвут его плоть на части, отчего он взрывается и тухнет, роняя в дождевые разводы соленые капли, даже не пытается вытереть щеки, зажмурить глаза. Внутри сгорает тонкая, невидимая нить. Кайгаку бьет кулаком по воде: брызги разносятся по земле, прилипают к лицу, перемешиваются со слезами, зудят на коже. Он желал уничтожить эту связь, сделать жизнь Зенитсу невозможной, чтобы он сам осознал единственный исход этого бремя — смерть, ведь это верный способ избавиться от предначертания. И теперь, когда связывающая их крупица сна растворилась, в душе осталась лишь сквозная дыра, которая никогда не затянется. Вовек. И он останется один, как и хотел того. Кайгаку видит лицо своего счастья в водной глади лужи. Последнюю солнечную улыбку судьбы, которую он утопил в ненависти.