Лицо твоего несчастья

Настоящее перестает существовать. Внешний мир замирает: картинка сначала плывет серыми тучами перед глазами, затем стекленеет и с противным ненастоящим хрустом трескается на кончиках ресниц. Тишина взрывается в оглушающее нечто, давит на барабанные перепонки, оставляя после себя хаос и беспрерывный звон. Зенитсу в ужасе зажимает себе рот руками, врезаясь ногтями в кожу, будто пытается доказать себе, что это происходит на самом деле, что выжженое на сетчатке изображение мира незыблемо. Но осколки продолжают сыпаться в коробочку, накапливаясь в голове черным градом, пока он не моргает. Чужое тело неподвижно, бездыханно лежит лицом вниз на половицах, киснет в маленькой лужице откашлянной крови с комочками отмершей ткани лёгких, ало-черной материей растекаясь в сознании Зенитсу. Он вновь моргает и долго-долго трет глаза в надежде, что сможет справиться с безумством разума, который желает покинуть его и уступить место страху. Как же страшно ощущать запах гнили, как страшно не слышать тоны сердца, как страшно наблюдать смерть, как страшнострашнострашно… Страшно потерять его. Он понимает, что не дышит с момента глухого удара тела о поверхность пола, пока иголки внутри не заполняют лёгкие в режущей боли от нехватки воздуха; жгучий кислород плавно идет по трахее, только стоит Зенитсу открыть рот, чтобы вдохнуть. Неожиданные, сорвавшиеся с цепи помысли о ненависти к человеку, ставшим ему родной погибелью, внезапно исчезают, освобождая бесконтрольную панику. — К-кайгаку? Собственный голос ускользает — он не слышит его, только медленно подползает на коленях к Кайгаку, застывая в неведении о своих дальнейших действиях. Он всматривается в капельки крови, слившиеся в единое багровое пятно под головой. Зенитсу видит там смутный силуэт: испуганное и до чертиков искаженное в отчаянии лицо, залитое слезами вперемешку с подсохшей кровью, корочкой покрывающей ранки на щеках и шее. Зенитсу опять заставляет себя не забывать о том, что нужно дышать, судорожно вбирая ртом металлический воздух. Он опускается к черной макушке, невесомо дотрагивается до кончиков волос. — Кайгаку? Зенитсу наклоняется к нему, ухом прислоняется к белым иероглифам на униформе и слушает. Ничего, кроме собственного сбившегося дыхания и трения светлой челки о ткань он не может уловить, потому зажмуривает глаза, сосредотачиваясь лучше, усерднее. Должно же быть хоть что-то! Зенитсу сжимает в кулак его форму и кричит, захлебываясь нахлынувшим потоком слез. Кайгаку желал его уничтожить, заставлял мучиться от безумной боли рвущегося на куски сердца, корчиться в агонии, покрываться уродствами, до исчезновения жидкости в глазах рыдать днями напролет. А теперь Зенитсу воет его имя в спину, не в силах остановиться, перестать мысленно прощать и извиняться в ответ. Какой же он отброс, как и твердит изо дня в день Кайгаку. Он не обращает внимания на то, что перестает вообще слышать звуки: ни вдоха, ни выдоха, ни пульса, ни хруста ребер, ни скрипа половиц; он чувствует соль во рту и камни в грудной клетке, тянущие в самую глубь бездонного океана. Шестнадцать лет никчемной жизни, три из которых он помнит лучше всего, проносятся перед глазами черно-белыми полосами. Шихан положил руку Зенитсу на плечо, сообщая о том, что в нем кроется большой потенциал, нужно не сдаваться и искать в себе силы раскрыть его. Он не находит. Танджиро нежно прикасался кончиками пальцев к улыбке Зенитсу, отчего тот краснел в смущении. Он сказал: «Пожалуйста, улыбайся чаще». Он не может. Кайгаку кричал, что не нужна ему такая судьба, что лучше бы Агацума был мертв, ведь так бы их связь была разорвана навсегда. Он не умирает первым. Блеклые картинки проносятся одна за другой, оставляя после себя неприятный осадок, словно тяжелые частицы скверны оседают в сознании. Зенитсу медленно отстраняется, дрожащими руками невесомо ведет вдоль увеченных скул, аккуратно переворачивая голову набок. Он закусывает губу в изумлении: белоснежное лицо Кайгаку покрыто красными разводами, как измазанное полотно художника, и Зенитсу хочется стереть эту грязь. Он не осознает, как шкрябает кончиком ногтя сукровицу на его треснувшей губе, всматриваясь в очертания посмертно застывшей ненависти. В пятнадцать Агацума Зенитсу видит сон, который разрушает их жизни: испуганный мальчишка падает в пропасть, где встречает свою родственную душу в мутных разводах зеркала. — Пре… прекрати. Зенитсу жует внутреннюю сторону щеки, цепляя зубами оторванные участки сгнившей ткани, со слюной прогладывает застывшие комки крови. В голове мечется мысль, как он хотел отомстить, показать Кайгаку, что тот не прав, что все можно исправить, нужно отпустить свою ненавистную идею о глупом предначертании, о ничтожном слабаке, который портит жизнь. Он был обязан увидеть и оценить то, насколько старался Агацума быть с ним. — …ше. Неудовлетворение собственным состоянием надломило структуру и без того хрупкой коробки, а ненависть изнутри выжгла все самое лучшее, что могло бы когда-либо случиться с ними, на корню похоронила их будущее — раздельное или общее. Кайгаку сгорел в своей ярости, втаптывая Агацуму в бережно выкопанную яму, засыпая чернотой гнева. И Зенитсу ответил тем же. Он много думал о том, как Кайгаку должен поплатиться, должен ответить за свои деяния, как бы он мучался, не мог спать от боли в груди и мышцах, как смотрел бы каждый день в зеркало и видел все новые незаживающие трещины на теле. И Танджиро без лжи говорил, что Кайгаку заслуживал такого же, целуя каждую эрозию на молочной коже, поглаживая пшеничные волосы шершавыми ладонями. И теперь вот он — лежит перед ним, смотрит на него с привычно сведенными к переносице бровями и сжатыми в тонкую полоску губами, произносящими невнятные предложения. Зенитсу широко распахивает глаза и подскакивает, словно его вырывает невидимой лапой из своих же мыслей, одергивая руку от чужих губ. — Ах! Кайгаку пытается вновь говорить, но лишь булькает алой жидкостью во рту в безнадежных потугах. Зенитсу не шевелится и, кажется, не дышит. Слов не разобрать, а звуки в голове рассеиваются, не достигая разума. Агацума вздрагивает, когда чужая рука крепко хватает его за запястье. Кайгаку шевелит губами в попытках сказать хоть что-нибудь, но Зенитсу не понимает, не слышит, не видит. Перед глазами мелькают мушки и расплывчатое выражение чужого лица. Кайгаку дергает Зенитсу за рукав рубашки и громко кашляет при малейшем вдохе. — Я не понимаю, Кайгаку. Не слышу, я не слышу тебя. — Зенитсу наклоняется низко-низко, смотрит внимательно в заплывшие кровью глазные яблоки, ловит тусклый блеск бирюзы. В ответ он получает презрение и нечто похожее на страх, смешанный с физически ощутимой болью раздирающих горло хрипов. Слухового прохода наконец-то достигает невероятно резкий стук сердца, ударяющий по вискам. Кайгаку откашливает кровь и выплевывает сгустки на пол, а несколько несвернувшихся капель вниз стекают по подбородку. Зенитсу охает и резко разворачивает его тело на спину. — Твою ж… Зенитсу остервенело припадает ухом к чужой груди, чутко вслушиваясь в ритмы — неровные и почему-то слишком тихие. Он мог слышать и так, безусловно, но что-то мешает, не дает звуку быть столь громким, как и всегда, словно его чуткий слух исчез. Зенитсу все еще чувствует острое покалывание где-то внутри уха, отдающее в виски и лоб, но продолжает уже неуместные попытки определить жив ли Кайгаку. Тот рычит, не в силах отстранить от себя Агацуму, что бесит его еще больше, чем пронзающая насквозь боль в области гортани. Он из всех сил пытается не глотать комки застывшей крови, чтобы не подавиться ею. Зенитсу вдруг слышит поток чужих мыслей, будто его прошибает током — резкие, грязные, отчаянные. Янтарные глаза устремляются к лицу Кайгаку, который создал иной способ достучаться до его сознания, будучи осведомленным о странной особенности младшего слышать чужие мысли, если они достаточно громкие и четкие. Зенитсу ведет себя как человек, лишившийся рассудка: голову забивают чужой и свой голос, наполняя каждую клеточку мозга информацией без ответов. Отстань от меня. — Нет! Исчезни, ничтожество. — Кай… Доведи дело до конца хотя бы этот раз! — Я не хотел ранить тебя! И ненавидеть тебя не могу. Смог. — Я не чувствую эмоций, подобных твоим. Почувствовал. И вот, что произошло! И правда, все изменения в организме Кайгаку — заслуга Зенитсу, как и наоборот. Опять пробирает злостное оцепенение, и он позволяет себе метаться в собственных мыслях, как ошпаренный дергаться то в сторону одного, то другого решения. Зенитсу пристально рассматривает каждую рану на лице Кайгаку — от царапин до глубоких дефектов, чернотой врезающихся в кожу. — В тот момент… — Агацума нервозно покусывает нижнюю губу, сглатывая. — В тот момент я, действительно, ненавидел. Каждый раз, когда я смотрю в зеркало и вижу эти уродства, то мне хочется показать тебе, насколько это больно, насколько мучительно, но еще хуже то, что ты видишь, как я страдаю и… И ничего не предпринимаешь, лишь позволяешь своей ненависти поглощать самого себя. И меня заодно. Одна половина меня, правда, не жалеет о том, что ты лежишь в луже собственной крови, а вторая… Зенитсу опускает глаза, пытаясь совладать с эмоциями. Потоки размышлений терзают и так изувеченную душу. Голос в голове молчит; Кайгаку ждет окончания фразы — это настораживает. — Вторая половина надеется, что все в дальнейшем будет лучше, наладиться. Ведь я знаю, прекрасно знаю, каким ты можешь быть, если освободишься от гнетущей ненависти. Заткнись. — Ты ведь тоже!.. — Заткнись! Зенитсу шарахается и отпрыгивает от тела. В ушах стоит звон чужого крика — длительный, бьющий по барабанным перепонкам. Он сжимает кулаки, хмурит густые брови в настигнувшем ощущении правильности. — Я не хочу верить, что судьба сплела наши жизни из злой шутки! Это все не просто так, но почему ты этого не понимаешь? Почему делаешь только хуже? — Зенитсу непозволительно громко говорит, срываясь на крик, когда его голос надламывается, скрежетом в горле не выплевывается наружу. — Если бы хоть на минуту ты смог понять, насколько дорог мне, насколько особенный для меня… — Неужели, — шепчет Кайгаку, не отводя пристального взгляда, кривит лицо от необычно яркого света луны. Говорить все еще сложно, и он может еле слышно откашливать неразборчивые слова. Тело словно стократно потяжелело — он не мог пошевелиться, а единственные движения рукой и губами даются с огромным трудом. — Ты знаешь, я восхищался тобой. Твоим упорством, силой, талантом. Твое Дыхание безупречно, вопреки тому, что первую кату осилить ты не смог, но это неважно, — взгляд Зенитсу поднять не может. В грудной клетке жалостливо трепыхается сердце, силясь не вырваться, не убежать к человеку, которому Агацума больше не имеет права отдать свою жизнь. — Когда я увидел сон, то мне стало столь дурно, что я рыдал несколько дней напролет. Уже тогда ты показывал, насколько не рад мне, насколько презираешь и готов задушить при любом удобном случае. А я закрывал на это глаза. Проще было разойтись, забыть друг о друге, если ты не хочешь принять свою судьбу. Но ты выбрал ненависть, губительную нам обоим. Кайгаку, я… — Слишком омерзительно добрый, чтобы ненавидеть меня? — усмехается Кайгаку, обнажая бело-алые зубы, но промолвленных слов оказывается слишком много, потому он снова заходится в приступе булькающего кашля, а на его губах пузырится кровь. Разговор лечит и убивает его одновременно. Он, как и Зенитсу, силится совладать с разношерстными мыслями о правильном и желаемом. Ярость плесенью цветет в его сердце; солнечный поток, излучаемый Зенитсу, не проникает туда. Унизительное сожаление ютится на кончиках пальцев, которыми он тянется к чужой руке. Агацума вздрагивает и поднимает голову: он выглядит совсем мальчишкой в своих искренних эмоциях, прямо как в тот день, когда его привел Джигоро Куваджима. Слезы катятся по его щекам, и у Кайгаку до одури болезненно щемит в груди. Зенитсу неуверенно подползает достаточно близко, чтобы одной рукой коснуться спины Кайгаку, а второй вцепиться в плечо, помогая подняться. Тот хрипит, ругаясь сквозь зубы, но садится с чужой помощью. — Так тебе будет легче дышать и говорить. Кайгаку отмечает про себя, что ему неимоверно легче. Может, виной тому попытки Зенитсу помочь, его доброта, а может правильная техника Дыхания, позволяющая отсрочить даже смерть. — Я не хочу тебя видеть, но и смерти твоей не желаю. Прости, — лицо Зенитсу совсем близко. Смотрит он уверенно, заглядывая в тусклые изумруды, словно в самую душу — настолько его взгляд полон решительности. — Не хотел причинять тебе такой боли, я — не ты. Внутри Кайгаку закипает лава, брызгает ядовитыми каплями на язык. Он хмурит лицо от подкатывающей к горлу злобы, готовой вот-вот вырваться в резких словах. Остатками сил он отталкивает от себя Зенитсу. — Да, ты не такой, как я. И никогда таким не будешь. Твоя доброта отвратительна мне. Даже ненавидеть не в силах. Это просто смешно! — Кайгаку заливается осипшим смехом. Во рту больше нет крови, и чувствует он себя намного лучше. Кайгаку выбило из равновесия в тот день, когда он увидел эрозии на своем теле. Он не понимал, как такое возможно? А когда трещины расползались под униформой со стремительной скоростью, то осознание вылилось в желание сделать Зенитсу больно не только мыслями, но и собственноручно. Потому он нашел его в поместье Бабочки, потому с упоением грыз губы, потому втаптывал в пол, приглушая скверные, лезущие в самую душу помыслы о возможном примирении. Сейчас же оба осознают, что это невозможно. Кайгаку не может побороть своих демонов внутри. Зенитсу не может решиться выпустить своих демонов наружу. Зенитсу оборачивается на приближающийся звук раньше, чем Танджиро и Аой входят в комнату.