Прочь

      Я схожу с ума. Раньше, я полагал, что голоса в моей голове, просто особенности мыслительного процесса, ведь мы перманентно слушаем свои размышления. С детства у меня была забавная ассоциация, будто посередине черепной коробки установлен старинный граммофон, и диктор своим приятным, с хрипотцой голосом монотонно вещает о последних событиях внутреннего мира. Однако со временем арсенал пластинок значительно пополнился, и среди знакомого баритона, тишину сотрясали женские повизгивания, грубые ремарки и даже парочка старческих скрежетаний.       Я терял власть над ним. Невозможно было выбрать нужную композицию, переместив репродуктор к центру. Теперь они решали, о чём в этот раз будут мне нашёптывать. Один из них, самый настойчивый, рассказывал мне об искусстве. Его осведомлённость поражала и одновременно пугала. В деталях он рассказывал о каждом сантиметре холстов Клода Моне, разбирал по нотам «Токкату и фугу ре-минор» Баха, приводя несколько исторических доказательств, о том, что это произведение могло и не принадлежать знаменитому немецкому композитору.       Особенно завораживали его лекции о русском балете, и зачастую о весьма тяжелой и трагичной судьбе балерин, начиная со времён Алексея Михайловича Романова. Авдотья Истомина, воздушность и грациозность которой заставляла трепетать весь светский мир Российской империи; Ольга Спесивцева, построившая карьеру в смутное время своей страны; её тёска Ольга Глебова-Судейкина, чье фарфоровое личико сравнивали с Венерой Боттичелли. Они сияли, восхищали, освещали сумрак непросвещённости свои светом прекрасного, но потом провалились в пропасть болезней, бедности и безумия. Он говорил, что это была плата за миг пребывания на пьедестале успеха.       С его слов, Мишель была достойна пополнить их ряды. Моя хрупкая, пугливая и такая наивная Мартышка. Я был готов убрать любые препятствия на её пути, как убрал её родителей, планирующих отдать её учиться на юриста. Я был готов создать идеальную команду, из людей, прошедших через моральную и физическую боль, честных и верных. На мелких пакостях набивал руку, пока госпожа удача не улыбнулась мне. Танцевальный конкурс, где я смог присмотреть и отобрать несколько талантливых артистов.       Но ей нужен был он. Прокуренный голос какой-то девицы приходил ко мне каждую ночь и рассказывал байки о том, как Мишель отдаётся сладострастию с этим смазливым блондином, Брэндоном. Откуда вообще в моей голове возникали такие странные понятия, как сладострастие и соитие. Образ вычурно одетой барышни, восседающей на кресле-качалке, ярко вырисовывался в моих фантазиях, всегда как начинался монолог о похождениях Мишель. Она же и подсунула ему фотографии его Мартышки в объятьях этого стриптизёра.       Появился третий частый гость. Между оболочками моего головного мозга блуждал шепелявый голосок, намекающий о том, что лишний заработок им не помешает. Так у меня оказались контакты страховщика Тони, понятия не имею, как этому обладателю несовершенной дикции получилось достать номер пронырливого итальянца.       Но я начал понимать, что схожу с ума. Помимо искусствоведа, ревности и меркантильности ежедневно мелькал нескончаемый поток разнообразных интонаций. С каждым днём я терял контроль над своим телом, невидимые руки сами дёргали меня за ниточки, подталкивая к опрометчивым поступкам.       Я умолял их пойти прочь из моей головы, но всю ночь я слышал этот шелестящий шорох их перебранок. Прочь, пожалуйста. Но всё больше голосов врывались в мой воспалённый головной мозг и устраивали очередной дебош.       Вы читаете эти записи, значит, я уже мёртв. Я наивно полагал, что такое бывает только в фильмах, но единственное верное решение — это уничтожить себя. Биологическая смерть наступает через пять-шесть минут после клинической, мои голоса умрут чуть позже моего последнего вдоха. Я тщательно скрывал свой план от них, и лишь мой верный друг, любитель прекрасного знал мою тайну. Он поддержал меня, но попросил об одном — забрать Мишель с собой. Там, в мире пуховых облаков, высоких скал и морских драконов у нас был второй шанс обрести своё счастье. Мишель с негодованием отбросила блокнот в кожаном переплёте и спрятала лицо в ладони. С каждой строчкой почерк Чарльза становился всё размашистей, а мысли из красивого и стройного повествования кружились в пугающем сумбуре. Тошнота подкатила к горлу, выталкивая наружу рыдания. Она не смогла заново полюбить старого друга, как мужчину, но их платонические чувства были одними из самых тёплых воспоминаний. И тот Чарли Холл из далёкого прошлого останется в её памяти навсегда. Злодеяния, что здорово осквернили его репутацию, делал не он, а лишь его вырвавшееся на свободу «оно». Как в учениях Фрейда, сверх-я и я потеряли контроль на тёмной кипящей массой, тщательно спрятанной от любопытных, но осуждающих человеческих глаз. —Почему ты не попросил о помощи? — спросила Мишель и вытерла тыльной стороной ладони слёзы. В ответ лишь океан укоризненно зашуршал перекатом лазурных волн на разбушевавшихся чаек. Природа послушно соблюдала траур хореографа. Пустынный пляж заботливо огораживал девушку от суеты Сан-Франциско. В такие моменты непроизвольно начинаешь ненавидеть людей, которые могут в этот день так спокойно смеяться и бежать по своим беззаботным делам. Им не понять, как ей и не понять горе в глазах сидящего напротив человека в вагоне метро. —Хот-дог с горчицей и тёмное пиво, — Брэндон перешагнул через поваленную корягу, сел рядом и протянул Мишель стеклянную бутылку, — За него. Не чокаясь, они сделали большой глоток и синхронно втянули, пропитанный солёной влагой воздух. Апрельский ветер в Калифорнии в это время года радует своей мягкостью и свежестью, скрывая за своими уютными порывами тяжелые картинки минувших лет из Парижа. Прошло четыре года, но кошмар Французских каникул каждую годовщину выворачивают события новыми ощущениями и подробностями. Хореограф практически не помнила ничего, что затерялась между коматозным состоянием, переливанием крови, операциями и искусственной вентиляцией лёгких. Первые детали дела раскрылись на заседании суда, где родители Чарльза, потупив глаза, вручили ей его ежедневник: —Мишель, мы нашли это в квартире Чарльза. Мы не хотим его оправдать, но, может быть, после прочтения ты будешь его ненавидеть чуть меньше. Девушка не ненавидела Чарльза. Тот, кого она знала и, тот, кто с покрасневшими глазами говорил об истинном предназначении, были два разных Холла. Она испытывала страх перед ним, но не ненависть. Первый раз эти записи Мишель прочитала вечером того же дня, потом ещё раз, ещё и ещё, пока края из кожи, сделанной под крокодила, совсем не растрепались. Ужас сменился сочувствием к Чарльзу. Он не понимал, как помутился его рассудок, а, когда понял, то было уже поздно. Никогда не поздно. Даже спустя такой срок девушка не могла взять в толк, почему же старый друг не обратился за помощью. —Твои волосы совсем растрепались, — хореограф пригладила светлые волосы Брэндона, — Почему ты не пострижешься? —Потому что три года надзиратель решал, что со стрижкой бильярдного шара мне будет лучше. Его посадили. Суды, на которых Мишель была вынуждена видеться с семейством Холлов, были по делу Брэндона. Родители погибшего не написали заявление, однако Парижский отель подал в суд на танцора за осквернение своей репутации. Сильнейшие французские адвокаты нашли каких-то дальних родственников, сомнительных друзей, скорбящих по Чарльзу. Знакомые только юристам люди правдоподобно лили слёзы перед судьей и требовали спасти общество от убийцы по неосторожности. Дело сфабриковали также быстро, как пролетели четыре его слушанья. Два года и восемь месяцев блондин должен был провести за решёткой окружной тюрьмы. Их редкие свидания, ладони, соприкасающиеся через бронированное стекло, её всхлипывания, и его мягкое «лапуля». Даже рыжий костюм заключённого не мог разрядить их обстановку своей комичностью. Но жизнь вокруг отказывалась соблюдать правила приличия и бежала своим чередом. Боль от редких встреч с Брэндоном сменяли изнурительные тренировки. «Горячие гладиаторы» не сдержали своего слова по новому контракту, их внимание теперь переваливало за все допустимые границы, что иногда Мишель насильно напоминала их обострившемуся синдрому сердобольной бабушки о личном пространстве. Колесо Сансары восстановило свой оборот, но ещё одно важное событие стало частью ежегодного ритуала хореографа. 16 апреля, в день, когда Чарльза отошёл на тот свет, потерялась чувствительность части её лица, а Брэндон стал убийцей, девушка приходила на дикий пляж около моста «Золотые ворота». В школьные годы они сбегали сюда с Холлом для тайных свиданий и репетиций. Танцевали, купались с тёплую погоду, любовались закатом, закусывая всё хот-догами из местной лавочки. —Знаешь, ведь Чарльз был частично прав, а точнее какая-то его альтернативная личность, — сказала Мишель. Танцор вздрогнул и с сомнением посмотрел на неё. —Нет, — тут же тихо засмеялась в своё оправдание хореограф, — Просто мы вышли из этого другими людьми, но остались верными своему дело. Я, ты и Хиро вернулись к «Гладиаторам», Люси продолжает отвечать за миловидную программу своей команды, Изабель стала детским хореографом, а Зак возглавил «Темных волков». Нас не сломили неприятности, не сломили даже наши с тобой отношения. —Лапуля, — парень набросил на её плечи плед и прижал к себе. Весенние вечера в Сан-Франциско всё ещё славились прохладой, — Помнишь, как очень давно я говорил, что мы сломанные люди от собственных амбиций? Мишель неуверенно кивнула. —Я ошибался, — он осторожно заправил светлую прядь волос девушки за ухо и поцеловал её в затылок, — Амбиции, помешательства, безумие — это обстоятельства. Мы постоянные жертвы обстоятельств. Любая катастрофа нас бы встряхнула, будь то падение самолёта или разыгравшаяся шизофрения Чарльза. Другой вопрос, как ты сможешь выкрутиться из этого. Жестокая русская рулётка жизни, каждый раз крутим барабан, ожидая выстрел. Но знаешь, хочу верить, что у нас с тобой револьвер судьбы сделает ещё более сотен осечек.