А я купался

      Я не пошел на его похороны.       Стоя на балконе квартиры с видом на парк, я думал о том, что я так и не смог. Как и он - не смог.       Я не слышал его голоса на протяжении пары его последних месяцев - я слышал звуки, которые он произносил, и не узнавал их. Я ведь помнил, как он умел говорить глубоко и обволакивающе, когда каждое слово укутывало в теплую и сладкую негу, а каждый вдох и выдох был до краев наполнен смыслом и чем-то сокровенным и интимным. Летом я видел его в последний раз. Он был очень худ, бледен, сутул и как-то болезненно угловат и резок. От него почти ничего не осталось - ни стати в его тонкой фигуре, ни горделивого приподнятого подбородка, ни плавных движений, ни царственной улыбки (августейшей особы, как мы всегда смеялись); от него самого в этом существе, встретившем меня на пороге его квартиры, были разве что глаза - пронзительные голубые глаза. Погасшие, потупленные, ввалившиеся, но все еще манящие своей прозрачной глубиной, в которую, казалось, взглянешь - и захлебнешься. Мы посидели на кухне, что-то поели, что-то выпили, о чем-то поговорили, он даже о чем-то шутил и над чем-то смеялся, только как-то очень горько и совсем не весело. Я спешил, я не мог остаться; мне показалось, что он как-то уж очень странно долго не хотел размыкать объятий на пороге, а потом услышав мое "да через неделю увидимся" после того, как я отстранил его руки, он как-то неловко съежился, сжался, опустил голову, пробормотал "да, конечно, прости, ты беги" и стал закрывать за мной дверь.       Месяцем позже я звонил ему. Он не отвечал, я обижался и сердился. Я звонил ему раз за разом, мне нужны были объяснения, оправдания, извинения, но он не брал трубку. Он писал: друг, я позвоню тебе позже, прости - и не звонил. Я приходил к его дому, я звонил в дверь, я барабанил в нее кулаками, но никого не было дома, и в окнах не было света. Когда той ночью мне сообщили о том, что его не стало, я понял, ступив на порог, что здесь давным-давно никто не жил. Нет, здесь ночевали, ели, умывались, ставили чайник и подметали пол - только не жили. В комнате был плотный и застоявшийся воздух, все вещи его были в идеальном порядке, даже на кухне, где, как мне потом сказали, его и нашли, осталась только россыпь маленьких таблеток, выпавших из упаковки, вынутой из его уже мертвой руки, и все - больше никаких признаков катастрофы. Такая ирония - идеальный порядок там, где весь мир рухнул и погиб, где все, казалось бы, должно лежать в осколках и обломках, быть покрытым пылью и известкой, замереть и рассыпаться прахом.       Я молчал. Я молчал, стоя на его кухне. Я молчал, когда увидел его в морге - прямого, тонкого, выпрямленного, натянутого, как струна, прозрачного и бледного, боже, какого же бледного - его черные волосы казались вымазанными сажей, а синяки под глазами - нарисованными углем. Он был по-прежнему красив, он по-прежнему вызывал восхищение и завораживал. Он был все тем же бесподобным совершенством, вот только не было жизни в том совершенстве, не было больше ничего, кроме холодной стати. Не было его смеха, заливистого и заразительного, озорного и серебристого, не было шуток, абсурдных и метких, тонких и на грани; его руки спокойно лежали вдоль тела и не хотели никого обнять, его ноги были покрыты простыней и не изнывали без движения; он больше не вскидывал голову, поправляя челку, и не моргал медленно и томно, чтобы быть еще более выразительным. В этой застывшей безупречной статуе не было самого главного - человека, которого я знал и помнил.       Я молчу с того дня, как мне отдали его записку. Вот она, лежит у меня в кармане и шуршит бумагой. В записке две строчки, написанные аккуратным убористым почерком, две строчки, выведенные его аристократически изящной рукой. Он вообще был и держал себя так, как будто бы он из высшего сословия, голубая кровь текла во всем, что он делал: в том, как и что он говорил, как ел, как пел, как улыбался, как двигался, как смотрел - и при этом при всем он умудрялся оставаться пылающим, полыхающим, зажигающим и согревающим. Я помню, как мы сидели в предрассветный час на берегу реки: костер давно погас, мы рисковали быть съеденными комарами заживо, двое других наших друзей давно спали в палатках, а он смотрел своими блестящими глазами цвета самого синего льда (как в песне, да) на горизонт, словно ждал какого-то условного знака, и рассказывал мне, что никогда не видел море на рассвете, а оно, наверно, охуенное, нет, говорил, точно знаю - охуенное. Он говорил мне о том, что здесь, сидя на берегу этой реки рядом со мной, он перестал волноваться, говорил мне о том, что я настолько талантлив, что я сам не понимаю, какой же я кусок золота (серьезно, он так и сказал - кусок золота); он так хорошо смеялся, забегал в воду по пояс, выбегал на берег, кричал «а я купался!!» и бежал обратно, а потом вдруг замер и прошептал мне «какое небо, ты посмотри» - и я увидел зарево рассвета. Стоя ко мне спиной, не в силах оторвать взгляда от горизонта, он сказал мне: «ты говоришь мне, что я необыкновенный? Так и есть. Но это лишь потому, что ты рядом со мной». И повернулся ко мне. Я восхищался им, я завороженно смотрел и дышал через раз, я не осознавал того, что происходило со мной, я не понимал, почему во мне все переворачивалось, почему так распирало изнутри, сжимая и комкая меня прежнего - мне тогда не дано было этого понять. Он подошел ко мне очень близко и стал со мной вровень. «Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю».       Я ничего тогда не понимал.       Когда мне отдали эту записку, нацарапанную на оборванном клочке бумаги, я закричал. Я кричал, кажется, целую вечность; я кидался к нашим двоим друзьям, которые и отдали мне его слова, я метался из стороны в сторону, я бросался из угла в угол. Я кричал и царапал себе лицо, плечи, шею, а двое друзей висели у меня на руках, чтобы я не разорвал себя в клочья; я кричал ему, что он придурок, дебил, идиот, зачем, «зачем ты так шутишь, урод, зачем, ты же всегда шутишь, давай, выходи из-за двери, хватит, достаточно, я оценил, я сдаюсь, я сдаюсь, я сдаюсь, где ты, выходи-выходи-выходи, я прошу тебя, я прошу тебя, я прошу». Пол уходил у меня из-под ног, я упал; я не верил в то, что все это происходило на самом деле, потому что этого просто не могло произойти, с кем угодно, но только не с ним, пожалуйста, только не с ним; я хотел выменять или выкупить его в обмен на что угодно: тело, душу, разум, сердце - только бы он был жив, только бы он сейчас зашел и сказал мне свое «Ангел, я пошутил» как и каждый раз, когда мне становилось неловко или неуютно от того, что он говорил.       «Ангел, я пошутил», - сказал он мне после моего пламенного и полного злобы и ярости монолога о том, что я не позволю никому на свете, даже ему не позволю судить о том, подходит ли мне моя будущая невеста, чего она стоит и куда она меня приведет. Я кричал на него, я кричал, и звук моего голоса метался между стенами его комнаты; я кричал, что мне лучше знать, что это его не касается, что я ничего не обещал ему и ни в чем его не убеждал, что он просто впечатлительная творческая особа, не имеющая ничего общего с реальной жизнью, что у меня любовь, а вот это все, что он себе вообразил - не более чем глупая выдумка человека, который только и ищет, во что бы еще такое вляпаться, потому что художник должен быть голодным, а поэт - несчастным и взволнованным.       «Ангел, я пошутил», - сказал он мне, тихо подняв голову и взглянув на меня успокаивающе. Он не спорил, не возражал и не пытался меня переубедить. Я осекся; я протянул к нему руки, чтобы обнять и попросить прощения, но он отвернулся и отошел в сторону.       Через два месяца после этого я видел его в последний раз, его, худого, бледного, сутулого и какого-то болезненно угловатого и резкого. Я приходил к нему вручить приглашение на свою свадьбу; я отдал конверт почему-то уже на пороге - он взял его дрожащей рукой, развернул, прочитал и, не поднимая головы, сказал: «А я купался», - и обнял меня. Я тогда ничего не понимал; я сказал ему, что мы увидимся через неделю. Он не пришел на торжество - сказал, что не смог, сослался на какие-то очень срочные и неотложные дела в родном городе. Его место за главным столом так и осталось пустым.       Стоя в темном и прохладном помещении морга я смотрел на его лицо и взглядом трогал его широкий лоб, его веки, его скулы, его губы. Меня отвели в сторону и отдали его перстень, который он всегда носил на безымянном пальце правой руки. Я спросил разрешения, а потом подошел и поправил ему челку так, как будто он сам только что запустил в нее пальцы, чтобы слегка взъерошить.       Я не пошел на его похороны.       Вместо этого я стою на балконе его квартиры с видом на парк, ведь убийца всегда возвращается к месту своего преступления.       Теперь я все понимаю.       Это я его убил. Его, а заодно и себя.       Это я. Я.       Правой рукой с перстнем на безымянном пальце я достаю шуршащий клочок бумаги.       «Я перестал волноваться -       Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю».       Я смотрю в небо, окрашенное последними закатными лучами, я слышу плеск воды, писк комаров и как все еще трещат поленья.       Я не успел показать тебе море на рассвете.       Я не смог. Я так и не смог.       Я отступаю две строчки.       Ты слышишь меня? Ты слышишь.       «Я. Тебя. Больше».