А я купался

      Электричка, медленно отползающая от перрона, полупуста. Вагон заливает свет заходящего солнца, чьи ласковые блики прыгают по щекам, рукам, ресницам и коленям, а ветерок из открытых окон нежно треплет волосы, будто бы запуская в них свои тонкие пальцы, дружески взъерошивая челку и обещая долгожданную прохладу вечера. Бетонные изваяния сменяются непослушной бойкой зеленью и цветами, источающими тот знакомый успокаивающий аромат, услышав который, каждый знает: настоящее лето все-таки наступит.       Он прислоняется к окну и улыбается про себя. Он в последнее время все время улыбается: про себя, наружу, широко, уголками рта, смеясь потом или сдерживая смех. Он улыбается открыто, смело и так светло, что солнечным бликам приходится прыгать с двойным усердием, чтобы его пересиять.       Он в последнее время светит. Лучится. Искрит. Перегоняет электричество, столько электричества, что кажется, будто того и гляди коротнет, а из ближайших трансформаторных будок повалит сноп искр, который все равно будет уступать ему в яркости.       Он в последнее время непрестанно шутит, острит, каламбурит, прыгает, носится, шумит - ярчит. Ему смеются, его имя тянут со снисходительной интонацией, когда он скажет совсем уж что-то глупое и непонятное, смешное от того, насколько оно не смешное, а он бегает взглядом от одного к другому и останавливается непременно на том единственном, кто хохочет, хихикает, усмехается, фыркает любой его шутке, любому абсурдному каламбуру, любой неуместной репризе - и смеется от этого сам. Иногда ему кажется, что смеются, потому что смешно тому одному. Иногда ему кажется, что он для того и шутит. А иногда и не иногда.       Он в последнее время счастлив. Можно быть уставшим, измотанным, небритым, поселить у себя под глазами синяки разной степени синевы, можно спать по четыре часа в сутки, не помнить, когда в последний раз пил вкусный кофе, забывать перезвонить или ответить, а потом выслушивать недовольства на том конце провода, можно скучать по дому, по снегу, по времени, когда можно было весь день ничего не делать, ворчать на затекшие от долгой дороги ноги или спину, можно даже быть чем-то недовольным или расстроенным - и при этом все равно быть счастливым. Абсолютно. Потому что счастье - оно ведь внутри покоится, рождается, закипает и источается, и абсолютно и совершенно не важно понимание того, что стало тому причиной, ведь счастье - оно про то, что чувствуешь, а не про то, что понимаешь.       Вот он и чувствует - и при этом очень мало понимает. Он чувствует, что когда сойдет на конечной станции и направится знакомой лесной тропинкой к двум палаткам на берегу реки, он снова будет дома, гораздо более дома, нежели в своей идеальной квартире с видом на парк, где все расставлено будто бы по линейке и содержится в идеальном порядке; и пусть он не имеет никакого понятия, как именно ловить рыбу и на какую именно удочку (или ее вообще сетями ловят?), как лучше ставить палатку или сколько нужно держать мясо в маринаде, чтобы оно на вкус было как мясо, а не как маринад, пусть он не знает, почему именно на этой реке и именно в этом месте нужно рыбачить и почему очень важно непременно поймать рыбу, а не купить ее в магазине (да и вообще - зачем эта рыба, господи, уберите рыбу, она же ртом хлопает, пахнет и в чешуе), пусть он ничего не смыслит в первобытной тусовке, пусть - это вообще не важно, зато он снова будет шутить что-нибудь про «забросили мы в реку сети, а сети были социальные», или про «если бы эта палатка была бы хэштегом, я бы ее поставил», или про «мясо в маринаде - это мясо, съеденное Мариной Д», или что-нибудь более остроумное, но он чувствует, что все обязательно будут смеяться. А первым будет смеяться вот этот вот, чью макушку можно будет заметить едва только приблизившись к их клевому месту (ну, где клюет, - скажет он, и все снова протянут его имя, спрятав лицо в ладони, фыркая от очевидного каламбура) - конечно, с таким ростом только сигнальную башню собой заменять - обязательно будет смеяться (и «клевому месту» тоже), а он снова будет чувствовать, как мир вокруг теряет еще одно серое пятно, окрашиваясь в неведомый доселе цвет. Как рушатся последние бастионы и как слагает оружие последний солдат, потому что война наконец-то закончилась. Как мир внешний и мир внутренний соединяются в единое целое, как будто бы обнаружив последние кусочки пазла, врастая друг в друга бескровно и насовсем.       Все со смеха, наверное, и началось. Наверно, в то утро, когда он понял, что смеется чисто и искренне, не срываясь на захлебывающийся гогот, не заходясь в истеричном хохоте, что он просто смеется, а ему смеются в ответ. Смеются - а в уголках глаз собираются морщинки, смеются и продолжают его мысль, подхватывая на лету, раскручивая нитка за ниткой клубок идей и продолжений, окрашивая в новые цвета его слова и интонации, смеются - и становится теплее, и не важно, что на улице минус семь и промозглый ветер, пробирающий до костей. Смеются так, что самому верится, что смешно. А, может, когда он первый раз не ответил на добрую колкость в свой адрес, потому что она исходила, кажется, из самой глубины этих добрых, теплых, чистых и светлых глаз, а просто засмеялся заливисто и чуть не до слез - с тех пор все знали, что над ним можно подшучивать, да и он знал и разрешал, потому что в глазах напротив блестели клепки на щите, защищающего его от шеи до пяток, а после - непременно искорки. У его брони был зеленый цвет.       Зелеееный мой любимый цвет.       Он однажды просто почувствовал - больше не страшно. Больше не нужно бежать, больше незачем и не от чего защищаться, и холодная, давящая, сковывающая его душу тоска отступила. Потому что здесь он был в безопасности. Потому что за этой зеленой дверью он был дома. Потому что война закончилась, и выстрелы прекратились.       А он поначалу брыкался и дергался - он дрался, махал мечом, стрелял изо всех пулеметов и рыл окопы, чтобы с той стороны больше не достали, не ранили, не убили. Он изучил все тонкости военной тактики и стратегии, он в одиночку выстроил неприступную крепость и посадил на стены лучников с горящими стрелами, лишь бы только больше никто и подумать не смел, что к нему можно подступиться, что в его твердыне есть даже подобие слабого места. Потому что однажды он позволил себе так глупо и доверчиво попасться, потому что однажды он открыл ворота и впустил внутрь троянского коня. Потому что однажды он, король своего собственного королевства, был жестоко заколот и лежал без сознания при смерти.       ... Их познакомили общие друзья. Она была юркой, маленькой, худенькой, тихой и с дьяволятами в карих глазах. Они как-то очень быстро начали жить вместе, ютясь в тесной квартирке под самой крышей, но совершенно не обращая внимания на отсутствие воздуха и пространства. По ночам он смотрел, как она засыпала на его плече, а по утрам заваривал кофе в турке, приносил ей заспанной и растрепанной вместе с фруктами и теплыми круассанами, ставя поднос на прикроватный столик и меняя цветы в маленькой вазе. Ромашки. Сирень. Тюльпаны. Васильки. Он с восторгом показывал ей новые идеи для работы и ждал ее слова, затаив дыхание. Наброски. Отрывки. Эскизы. Мелодии.       Он заботился о ней с трепетом и восторгом, даря ей всю накопленную и нерастраченную нежность, так долго отодвигаемую на задний план, так усердно заталкиваемую на антресоль.       Он любил ее до недостатка воздуха, до пелены перед глазами, до ломоты в мышцах и до дрожи в руках. И когда она забеременела, ему казалось, что солнце вообще не заходит, потому что светил много ярче, а когда в один день их стало трое, он был уверен, что сердце его - размером с Вселенную.       Он любил и ничего не замечал. Не замечал легких, почти невесомых замечаний о его прическе, одежде или манере говорить. Не замечал тени недовольства на ее лице, когда брал ее за руку. Не замечал, что она больше не смеется вместе с ним, а все его идеи кажутся ей глупыми и далекими от реальности. Не замечал того, что она стала уходить в другую комнату, разговаривая по телефону, и вот это вот легкое «этот» вместо его имени, когда рассказывала о нем друзьям. Не замечал и не понимал, почему она забирает дочь из его рук, отгоняет от ее кроватки среди ночи, шипит за малейшую оплошность, не позволяет до себя дотрагиваться. Ему все это казалось не важным, он был уверен, что нужно просто перетерпеть и пережить, потому что они семья, потому что у них есть самое главное и самое ценное, а все остальное - мелочи, которые со всеми случаются, которые он сможет исправить, которые пятна на солнце всего лишь. И казалось, ничто не могло пошатнуть его веры, ничто не могло войти в его храм. Он готов был броситься грудью на любую гранату, защищать до последней капли крови, а если нужно - принять пулю за любую из них. Он отдавал себя полностью, без остатка, не нуждаясь в сохранении даже минимума для поддержания своей жизни.       Просто он очень любил.       Просто он очень хотел быть любимым в ответ.       Быть хотя бы хоть кем-то, быть хотя бы однажды.       Постепенно легкие замечания перерастали в скандалы. Когда она крикнула ему в спину, что и не любила его никогда, потому что он ничего не стоит, что все, на что он способен - это придумывать себе сказочные миры и поводы, почему еще можно чувствовать себя несчастным, что из-за своих придуманных страданий он понятия не имеет о том, как тяжело бывает нормальным людям, нормальным, а не разговаривающим цитатами, он остановился на пороге, как-то сжался весь и почувствовал, как что-то внутри у него все-таки треснуло. Ему бы крикнуть ей в ответ, поставить на место, защититься, но он только повернулся и выдохнул:       «Моей огромной любви хватит нам двоим с головою».       Он убедил себя, что она просто устала, и с двойным усердием продолжал терпеть. Его мир замкнулся, он почти ничего не видел, кроме дома, дороги на работу и работы, которой дышал в перерывах между криками и ее отключенным телефоном. Он приходил домой, находил ее снова не в духе, и молча уходил в комнату к дочке, где находил успокоение, любовь и тепло. Девочка смотрела на него синими глазами, улыбалась счастливо и обнимала за шею, и он подолгу рассказывал ей про волшебные страны, где живут добрые феи и маленькие единороги. Он боялся признаться себе в том, что хотел бы остаться с ней вдвоем - сесть на единорога, сгрести ее в охапку, убаюкать на руках и уехать хоть в волшебную страну, хоть в Изумрудный город - по дороге из желтого кирпича.       В тот день на улице бушевала гроза. Он заскочил в Детский мир за новой книжкой для дочки, забежал в цветочный за букетом (в последнее время у них дома как-то потеплело), промок до нитки, взлетел по ступеням, открыл дверь - и замер в оглушительной тишине. Он слышал, как лепестки цветов падали на паркет, как раскрылась от удара об пол книжка. Его дом - его крепость. Разграбленная. Пустая. Мертвая. Он метнулся к шкафу в спальне - и не обнаружил ее вещей, он бросился к комоду в детской - и там тоже пусто, он кидался из угла в угол в отчаянном поиске хотя бы одной забытой маечки или одного оставленного ботиночка и замер посреди коридора, ведущего в кухню. На столе лежали листы пожелтевшей бумаги. Он взял их негнущимися пальцами, буквы плыли перед глазами. Он выхватил несколько слов: расторгнуть брак между...место проживания...с матерью...       Он искал их, обрывая все телефоны, срывая голос, сбивая в кровь ноги. Он умолял каждого, кто мог хоть что-то знать, сказать ему хоть полунамеком, где они и что с ними. Он готов был сутками обивать пороги любых организаций и учреждений, лишь бы ему сказали, в какую сторону бежать. Он любил и ежесекундно сходил с ума.       Он нашел их через три месяца, когда сердце ее матери не выдержало измывательств. Он гнал двести десять по трассе и был у порога ее дома в деревне спустя всего час. Она вышла на крыльцо, и он внезапно с размаху все понял: правую руку она держала на округлившемся животе, а левую протягивала рядом стоящему мужчине, зыркнувшему на него с угрозой и удерживающему его маленькую дочку, блеснувшую синими глазами и слабо протянувшую «паааапаа». «Если ты еще хоть раз позволишь себе приблизиться к нам ближе, чем на километр, ты никогда ее больше не увидишь».       Он не помнил, как добрался до города. Не помнил, как поднялся в квартиру, оказавшуюся не запертой. Он не помнил весь последующий год. Он запретил называть себя той сокращенной формой своего имени, какой его называла она. Иногда ему казалось, что он забывал и полное. Да это и ни к чему было - мертвому помнить о своем имени.       Он задраил шлюзы, опустил с грохотом железные засовы и вырыл глубокий ров. Он построил себе склеп посреди дремучего леса и вознамерился провести там остаток дней. Он затыкал свои дыры смолой, не позволяя никому и ничему просочиться в щели. Днем он делал вид, что всесилен и что ему не нужна никакая помощь, истерически смеялся и очень зло шутил, смотрел в смеющиеся лица и так завидовал им, что они могут просто смеяться, что им не нужно для этого раздирать капканы в груди. А ночью, подолгу сидя на краю постели посреди идеальной квартиры с видом на парк, он снова сходил с ума, задавая себе один и тот же вопрос: "почему". Шесть букв были его передовой и тылом, мечом и щитом. Он так хотел найти ответ, он так боялся себе ответить. Он со всех ног бежал к краю бездны и останавливался с размаху перед самым прыжком, в ужасе отшатываясь от края; он повторял ритуал раз за разом, пока бездна, уставшая от его попыток, не решилась ему ответить сама.       Просто ты очень любил - это было достаточной причиной, чтобы тебя убить.       Воспаленный нерв удален, у пациента наблюдается потеря чувствительности.       Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие, наш самолет падает.       - Эй, ты где витаешь?       Он прикрыл подернутые поволокой голубые глаза.       "По дороге с облаками       Очень нравится, когда мы       Возвращаемся назад".       Зеленые огни взлетно-посадочной полосы фыркнули и замигали.       Второй появился как-то сразу и как-то в очень большом количестве, чем раздражал по началу без меры. Второй все время что-то напевал, цитировал, каламбурил, орал матом, просто орал, дымил, строил гримасы, брякал браслетами, звенел кольцами (зачем столько барахла?) - словом, производил такое невероятное количество шума, что закладывало уши. Ему хотелось просто прервать и перекричать это буйство, как угодно, лишь бы прекратилось, так что он однажды встал, упер руки в боки и выдал что-то вроде "давай мы с тобой сыграем в прятки, и я тебя искать не буду". Шумовая граната осеклась, наклонила голову и начала смеяться, икая и повизгивая. Настолько нелепо, такая вообще сущая ерунда и чушь, но... так искренне, так тепло, так заразительно, что он не удержался и расплылся в улыбке, а после "ой вы посмотрииите на него, граф Буку" и вовсе сложился пополам. Каламбур он поймет несколькими месяцами позже, когда ему покажут Звездные войны, где рыцари без страха и упрека машут зелеными мечами.       Город зеленого цвета, ты словно с дальней планеты.       Все со смеха, наверное, и началось. Потому что этому смеху невозможно было не поверить.       Он смеялся теперь, казалось, не останавливаясь и не прерываясь. Хихикал, фыркал, хохотал. И с каждым "ха" или "хи" падение замедлялось, а к пальцам возвращались ощущения. Его мир стал наполняться событиями, воспоминаниями, ассоциациями: сначала он понял, что заметил смену времен года, потом стал различать разные сорта кофе и отличать запах булочек с корицей от булочек с маком, затем стал отмечать вон тот принт на футболке и те штаны классного фасона, гитарный перебор в той песне и новый смысл в этом фильме. Он жадно впитывал информацию обо всем, что его окружало, радовался новым открытиям, чувствуя себя Колумбом, который приплыл все-таки в Америку, он стал признаваться себе в том, что вкусное – вкусно, теплое – согревает, красивое – заставляет глаз ликовать, хорошие – улыбаются, щедрые – готовы делиться, а не все это вместе издевка небесная, еще один способ тебя унизить, и однажды он снова почувствовал, что дышит, дышит легко и свободно, не задумываясь и не обращая на это внимания, потому что капканов в груди больше не было.       И изумрудами светят глаза твои.       Он чувствовал мягкое одеяло на своих плечах, когда засыпал под утро после шумного праздника, и знал, кто его накрыл. Он швырял в воздух какую-то идею, и ее тут же подхватывали, а он знал, кто прыгал выше всех. Он начинал говорить - и другой заканчивал его фразу, он танцевал - и второй тут же ловил ритм, он пел - и слышал, как он ему подпевал. Он не успевал подумать о том, что ему может понадобиться помощь, как второй был тут как тут с бесчисленным количеством идей, вариантов, путей.       Он забыл, что такое страх. Забыл, как это - когда болит.       Он чувствовал, как второй внимательно слушал и слышал; нуждался и прислушивался, а любую мысль, впечатление или идею впопыхах высказывал ему первому и ждал, что он скажет, и заглядывал в глаза, утверждая что «я в глазах твоих видел свет в океане»; он чувствовал кожей одобрение и восхищение, он физически ощущал, что рядом есть руки, на которые можно опереться, которые хотят, чтобы на них опирались, и однажды он понял, что это такое - когда тебя принимают. Понимают. Как это - когда тебя чувствуют. Его, такого несовершенного, с таким количеством странностей, набитого цитатами и аллюзиями; его, готового хоть в Грузию, хоть в Великий Устюг, хоть в огонь, хоть в воду, хоть драться на передовой, хоть трудиться в тылу, пусть будет вьюга и метель, хоть за тридевять земель позови - и я приду, только полюбите, пожалуйста, полюбите; целиком и полностью, настоящего и взаправду.       Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту Изумрудного города.       Последний солдат вернулся домой живым.       Он домой живым не вернулся, потому что того дома больше не было в городе, а города такого не было на земле.       Для него отстроили новый дом - двухэтажный с колокольчиками над крыльцом и зеленой дверью - и там же и оживили.       Зеленые глаза, которые теперь всегда были напротив, обещали: мы везучие, всесильные и на самом деле никогда не расстаемся, вот правда. Они говорили: ты больше не будешь один. Они успокаивали: это тебе не снится. Они просили: запусти себя в кратеры моей души.       Яркие, как палитра, раскрасившие серый мир, придумавшие новый цвет.       И он поверил. Потому что не смог не поверить.       Это тебе нравится, это меня убьет.       Просто он очень любил. Просто он очень хотел быть любимым в ответ.       Он поверил.       И перестал волноваться.       "Ненужные слова, несказанные фразы, сразу разом потерялись где-то высоко. Я видел много снов, слышал много сказок, так прекрасно небо надо мной, и мне легко".       Гладь реки окрасило зарево рассвета.       Он повернулся, подошел очень близко, стал вровень и вслух прочитал то, что отражалось напротив:       "Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю".       Черные самолетики, белые корабли.       Веки дрогнули, голубые глаза распахнулись.       Этой ночью он снова не спал. Этой ночью он снова будто упал в обморок, а утром от него будто очнулся, потому что на заре голоса зовут.       "Это лекарство поможет вам заснуть".       Голоса рассказали ему, что за окном снова светило солнце, а блики прыгали по его щекам, рукам, ресницам и коленям. Голоса рассказали ему, что им больше не составляет труда его пересиять.       Голоса говорили, что в где-то снова произошел обрыв проводов и целый район лишился электричества. Голоса говорили, что он не сможет теперь ничем им помочь.       Голоса сообщили, что уровень яркости убавлен до минимума. Голоса сообщили, что смех поставлен на беззвучный режим.       Все со смеха, наверное, и началось. Просто одним вечером он понял, что его шуткам смеются все, но только не тот, что всегда был напротив. Шумовая граната дала осечку: забился в какой-то угол и вяло реагировал на происходящее вокруг, уткнувшись в экран телефона и чему-то счастливо там улыбаясь. Он спросил его, конечно, спросил, но не услышал ответа, только увидел, как тот начал спешно куда-то собираться.       Его идеи, подбрасываемые в воздух, больше никто не подхватывал; они путались, гасли и падали на пол спутанным клубком. Под утро после шумного праздника он просыпался от пробравшего до костей сквозняка, потому что забыл накрыться.       Он чувствовал - что-то происходит, он не понимал, что именно. Зеленая дверь его дома покосилась и петли начали скрипеть. У колокольчика над крыльцом вырвали язычок. Дорожка из желтого кирпича потускнела и местами стала щербатой.       Уважаемые пассажиры, просим всех оставаться на своих местах, экипаж должен убедиться в вашей безопасности.       Он спрашивал, конечно, он спрашивал. Он же помнил о том, что ему было можно: сказать, спросить, высказаться, быть услышанным, быть понятым. Он помнил и не понимал, почему зеленый сад превращался в малахитовую стену.       Цель для моей оптики - море твоей любви.       Он захлебывался словами, воспоминаниями, ощущениями, ассоциациями; он строил волнорезы в попытке оградить свой дом от потоков соленой и горькой воды; он закидывал удочку за удочкой в попытке поймать хоть немного рыбы на ужин, но раз за разом оставался ни с чем.       Это тебя трогает. Это меня несет.       А стена становилась все выше и крепче, ее обносили для верности колючей проволокой, а сверху сажали солдат с чанами кипящей смолы. Липкое, тягучее, вязкое чувство страха протягивало к нему свои лапы, садилось на спину и примеривалось, как бы получше ухватиться, чтобы было удобнее душить. Его ослабевший голос отскакивал от стены и сбивал с ног, а ему нечем было даже закрыться, потому что щит его не блестел больше клепками, а почерневший цвет брони делал его слишком заметным на фоне стены. Да и не хотел он, он же помнил о том, что не больно и не страшно, он же знал все пароли и отзывы, да и кроме того, ну кому бы в голову пришло закрываться от собственных лат? Война же закончилась, на месте кровопролитных сражений выросли цветы, целое море цветов, постойте, какого же они цвета, как они пахнут, почему на них падает снег, сейчас же все еще лето, надо же их чем-то прикрыть, а то замерзнут же.       Белым-белым кроет снегом зелень глаз твоих.       - Это моя невеста. Черные самолетики, сбитые корабли.       - Я для тебя спасение.       - Ты для меня беда.       Он не просил его спасать. Не просил о доме. Не просил смеяться. Просто он очень любил. Просто он очень хотел быть любимым в ответ. Очень. До края. Больше всего на свете. Но он ничего не просил. А зеленый динозавр пришел, забрал из теремка, поселил в замок, а потом позволил нажать на кнопку, выпустить метеорит и уничтожить и замок, и самого динозавра. Глупый динозавр. Дурачина диплодок.       Он не помнил, что же они так зацепились. Они стояли посреди квартиры с видом на парк, где все было в таком идеальном порядке, где происходящее стихийное бедствие не могло ни на миллиметр сдвинуть лежащих в идеальном порядке вещей, и кричали друг на друга (или друг другу?) охрипшими голосами, и не слышали один другого. Он видел эти глаза впервые за долгое время так близко напротив себя, но не было в них посадочной полосы - одна сплошная полыхающая тайга. Он задыхался от дыма. Он все помнил и понимал, но больше не чувствовал. Его больше не чувствовал.       Уважаемые пассажиры, говорит капитан корабля. Наше воздушное судно терпит бедствие. Шлюзы задраены. Сохраняйте спокойствие, ни к чему волноваться, нам все равно не спастись.       Шесть букв слова «почему» неслышно вползли через щели внутрь и распылили яд. Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом.       - Друг мой, слушай... я больше не знаю о чём с тобой так, чтобы честно.       Так, чтобы не укор немой мне в ответ презрительно.       Мне же когда-то доподлинно было известно,       что всё между нами правильно...       Лучше бы тебя не было...       - Это не твое дело и тебя не касается... ты себе все придумал, потому что ты творческая восприимчивая особа, которая уж и не знает, что сделать и как пострадать, чтобы войти в правильный образ, очнись, мы не на сцене, здесь все по-настоящему, здесь живут и говорят как обычные люди, а не цитатами, как же ты этого не поймешь...       - Ангел, я пошутил... - сказал он вслух.       «Лучше тебя и не было», - закончил он про себя.       Ему не нужно было стоять над бездной в этот раз. Ответ пришел сам собой.       Просто он очень любил. Просто он очень хотел быть любимым в ответ.       Он не смог. Он так и не смог.       Я для тебя многое. Ты для меня - всё.       На кухонном столе лежал лист состаренной бумаги, отдававшей желтизной. Приглашение. Открытка в обмен на бесценное - обнять на пороге. Пусть думает, что в благодарность за то, что позвал. Пусть не узнает, что эта медаль называется «за спасение погибавших».       Лучше тебя и нет.       Помнишь, по небу скользил самолет,       А по волнам пароходик.       Все говорили, что это пройдет,       А ничего не проходит.       Этой ночью он снова не спал. Этим утром его снова разбудили голоса, что зовут на заре.       "Это лекарство поможет вам заснуть".       Прости, что так долго тебя искал.       Я спешил, я клянусь, и я так устал.       Я нашел любовь, но потерял в нее веру.       Она жива, и она еще дышит.       Он так устал. Ему бы просто поспать.       Просто поспать, пожалуйста, просто поспать, но голоса продолжают звать.       Они нашептывают: «пустяк». Он говорит: «если мы никак не сможем быть вместе». Они напевают: «каплями и остальным». Он поет: «моя любовь будет вечна».       Он улыбается. Он это чувствует. Он это все понимает.       И перестает волноваться.       Однажды его спросили, что бы он изменил в себе, если бы можно было сделать это по щелчку пальцев. Он ответил, что сделал бы видимым то, что у него и так есть: крылья.       Дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте.       Как же хочется укрыть второго, чтобы он не замерз.       Уважаемые пассажиры, мы приветствуем вас на борту нашего самолета.       Это лекарство поможет вам заснуть.       На клочке бумаги перед ним две нацарапанные строчки через тире взамен «потому что».       Он нашел свой ответ.       Говорят, шум моря успокаивает.       «Я в глазах твоих видел свет в океане».       Говорят, успокаивает зеленый цвет.       «И изумрудами светят глаза твои».       "Я перестал волноваться -       Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю".       Как же хочется спать, господи. Как же хочется спать.