Я не это имел в виду

Наступил рассвет, полный многозначительного мелодичного молчания — тот самый, успокаивающий сердце и душу, отблёскивающий солнечными лучами на верхушках деревьев и лазурной глади лесного озера. Вид был изумительный, вода мерцала, встревоженная ласковыми порывами ветра. Озёрная гладь — лучшая из зеркал, думал Лютик, она не отражает твои истинные черты, лишь смазывает облик в более прекрасную картину, размазывая недостатки по поверхности. И всё же, достаточно одного прикосновения, чтобы пустить рябь через контуры лжи, поэтому, возможно, ему следовало пересмотреть свою оценку. Бард был уверен, что сможет написать неплохую балладу, когда у него будет время развить эту мысль до чего-то более стоящего. Он напишет о чём-то абсолютно великолепном и недосягаемом. О страхе того, что великолепие исчезнет, как только ты попытаешься к нему прикоснуться. Страхе получить всё, о чём только можно мечтать, чтобы понять, что это всего-навсего иллюзия. Лютик был в настроении сочинить что-то трагичное. Глубокая меланхолия овладела им в эти дни и придавала мрачный оттенок всем мыслям и начинаниям. Возможно, внутри него сидел злобный дух, который отказывался верить в позитивный исход какого-либо события. Вряд ли в его жизни может быть хоть что-то позитивное. Прижимаясь спиной к стволу дерева, частично покрытому мхом, бард наслаждался моментом, разглядывая мирно спящего рядом Геральта. Редко когда у него была возможность смотреть на мужчину открыто, не опасаясь, что его обнаружат, поэтому сейчас он чувствовал себя так, словно совершает злостное преступление. Геральт был зрелищем, наслаждаться которым дозволено лишь украдкой. Если бы Лютик позволял себе смотреть на него в открытую, без страха быть обнаруженным, он не смог бы отвести глаз. Черты лица ведьмака отражали присущее ему мужество — слишком угловатые, чтобы его можно было назвать симпатичными, хотя картину идеально разбавляли пухлые губы и красивые волосы. Такой уникальный цвет, светящийся белый, как облако, освещённое солнцем. Лютик хотел пропустить мягкие локоны сквозь пальцы, случайно коснуться кожи и почувствовать Геральта — мягкого и жёсткого, его шрамы, его секреты, его всё. Неужели ты исчезнешь, если я прикоснусь к тебе? Геральт начал медленно просыпаться — веки приподнялись, открывая вид на залитый солнцем лес. Золотые глаза горели, как тлеющие угли. В них виднелось что-то тёмное и горячее, и Лютик почувствовал себя обнажённым под тяжёлым взглядом. Он хотел оказаться обнажённым под ним. Нервно прикусив нижнюю губу, Лютик прогнал глупые мысли, радостно приветствуя мужчину. — Доброе утро! Я вижу, сон наконец-то решил выпустить тебя из своих злобных лап. Признаюсь, я уж было начал переживать, что мне придётся будить тебя самостоятельно. Откровенно говоря идея не очень хорошая — не хочу получить ещё один удар в живот. Геральт тяжело вздохнул. — Ещё слишком рано. Несмотря на самый разгар терзающей его тоски, Лютик почувствовал, как губы его растягиваются в улыбке. Вопреки устрашающему внешнему виду, Геральт казался странно восхитительным. Барду хотелось бы не находить это нелогичное несоответствие настолько очаровательным. ✷ ✷ ✷ Дорога перед ними заросла толстыми корнями деревьев. Они зигзагообразно переплетались друг с другом, образовывая сложные сети, по которым было трудно ориентироваться. В особенности Плотве. Их выбор маршрута явно не впечатлил благородную кобылу, но она все равно добросовестно следовала за Геральтом, почти не протестуя. Лютик пообещал животному много морковки и сена, сколько бы она ни пожелала, пока старший мужчина нежно гладил её шею. В её гриве и хвосте были маленькие комочки грязи, на которые бард быстро указал Геральту — отчасти потому, что Плотва была прекрасным существом и заслуживала выглядеть лучше, но в основном из-за того, что Лютику нравилось то, как глаза Геральта загорались из-за его заботы. Когда взгляд золотистых глаз, такой нежный и яростный, смягчался, становясь похожим на патоку, Лютик обманывался, чувствуя себя любимым. Он нуждался в этой иллюзии намного больше сейчас, готовясь к поиску ответов, которые он, возможно, не сможет вынести. — Геральт, — отважно начал он. — Мне нужно кое о чем тебя спросить. Мужчина недоверчиво посмотрел на собеседника, продолжая молчать. Привыкший к такой манере поведения, Лютик лишь тяжело вздохнул. — Я хотел спросить — мне кажется нам необходимо обсудить некоторые детали… То есть, я имею в виду, что мы с тобой словно барахтаемся в мутной воде и никак не можем выбраться на сушу. Я в некотором замешательстве. Лютик смотрел на ведьмака почти умоляюще. Выражение лица Геральта было трудно прочесть, казалось, он изо всех сил старался не выдавать истинные эмоции ни малейшим движением. Весьма несправедливо, учитывая, что бард изливал душу со всей присущей ему искренностью. Неуклюже и неловко, но изливал. Раздраженный отсутствием какой-либо реакции он спросил: — Понимаешь о чём я, Геральт? — Нет. Не совсем, — ответил мужчина. — Единственное, что я понял, это то, что ты в некотором замешательстве. Могучие деревья возвышались над ними, мешая солнечному свету осветить путь. По иронии судьбы, это вдохновило Лютика пролить свет на проблемы, которые мучили его с тех пор, как Геральт вручил ему злополучный одуванчик (который прямо сейчас лежал в левом верхнем кармане его рубашки), и начали волновать ещё сильнее после той ситуации, произошедшей в доме молодой ведьмы. Губы решительно прижались к тёплому чуть влажному рту ведьмака, на который бард засматривался намного чаще дозволенного. Мозолистые ладони запутались в его волосах, притягивая ещё ближе, и Лютик чувствовал, как его кожа горит изнутри от каждого невесомого прикосновения. Это было — всё. Лютик грустно улыбнулся, голос дрогнул на последовавшем вопросе. — Кто я для тебя, Геральт? Даришь цветы, затем отталкиваешь. Целуешь, затем ведёшь себя абсолютно равнодушно. Лютик не был уверен, что способен выносить это. Больше нет. Золотые глаза смотрели на барда, улавливая каждую деталь, скользящую по молодому лицу. Он раздумывал над словами Лютика так тщательно, словно заданный им вопрос был самым сложным вопросом во всём мире. В конце концов он сказал: — Разве это не очевидно? Лютик насмешливо фыркнул. — Ты шутишь? Очевидность — это последнее слово, которое я бы использовал, чтобы описать твоё поведение. Каждое твоё действие в лучшем случае неоднозначно, а в худшем — абсолютно противоречиво. В глазах Геральта промелькнула злость. Он сложил руки на груди в защитном жесте. — Я сунул язык тебе в горло. Несколько раз. Не вижу в этом ничего неоднозначного. — А потом продолжил вести себя так, словно ничего не произошло, — переполненный отчаянием, Лютик сорвался на крик. — Ты просто чёртов эгоист, который делает всё, что хочет, совсем не задумывается о моих чувствах и… — Достаточно, — кратко прервал его Геральт. Бард вздрогнул. Гнев в голосе ведьмака заставил его задрожать. Было что-то крайне болезненное в том, что мужчина направлял свою злость на него. Подобное случалось часто, и Лютик каждый раз чувствовал себя маленьким и беспомощным. Он ненавидит меня, он ненавидит меня, он ненавидит меня, о, как мучительно даже думать об этом. — Изв… — начал было бард, но резко замолчал. Он не сделал ничего плохого, почему он должен просить прощения? Геральт сделал шаг вперёд, намереваясь приблизиться к барду, но, передумав, остановился. Он выглядел неуверенно и уязвлено. — Чёрт, — тихо прошептал мужчина, презрительно усмехнувшись; он сжал переносицу двумя пальцами, слегка нахмурившись. — Чёрт… Я действительно ужасен в этом… Прости, что я снова кричу. Лютик ничего не сказал, потому что они оба знали ответ; прощаю, конечно, всегда. — Я боялся, что перешёл черту, — сказал Геральт. — После того поцелуя ты выглядел отстранённым и я… Я решил, что тебе нужно время, чтобы всё обдумать. Не хотел, чтобы это выглядело так, будто мне всё равно. Отстранённым? Лютик предположил, что мог немного слишком сильно перенервничать, пытаясь не испортить момент. Поцелуй с Геральтом казался настолько нереальным, что бард едва ли верил в то, что он действительно был до тех пор, пока мужчина не упомянул об этом сейчас. Тишина затянулась — Лютик пытался собраться с мыслями, но на этот раз Геральт решил, что бездействовать неразумно. Он сделал ещё пару шагов, вторгаясь в зону комфорта юноши, и положил руку ему на плечо. С едва различимым трепетом в голосе ведьмак сказал: — Я сорву для тебя столько цветов, сколько ты пожелаешь, я даже буду танцевать с тобой, останусь с тобой… Если ты действительно хочешь меня. Лютик почувствовал, как его глаза слезятся от краткого монолога; острая нежность пронзила его сердце. Он знал, что всегда будет хотеть — всегда будет нуждаться в Геральте. Любовь была ужасной, худшим из всего того, что с ним случалось. Сколько раз он представлял себя рядом с Геральтом? Их двоих, абсолютно счастливых, в объятьях друг друга? Всхлипывая и смеясь, бард спросил: — Тогда как насчет того, чтобы засунуть свой язык мне в горло? Несколько раз. Думаю, мне бы это понравилось. Геральт наклонился вперед, прислоняясь своим лбом ко лбу юноши. — Я думал, что такие проявления чувств слишком дикарские для твоей утонченной натуры, — на расслабленном лице засела нежная улыбка. Бард задохнулся от негодования — драматический эффект был испорчен тем, что он подавился воздухом и ему потребовалось несколько секунд, чтобы откашляться. — Возможно, дело в вашем небрежном исполнении? Не заставляйте меня сомневаться в ваших способностях, продемонстрируйте мастерство. Геральт закатил глаза. — Что, сэр, не воспринимаете конструктивную критику? — Не без слёз, — невозмутимо сказал ведьмак. Лютик приподнялся на цыпочки и засмеялся в поцелуй.