Besame Mucho

К тому времени как они медленно и неторопливо вышли на окружённую полосой деревьев тропу, небо уже потемнело, половинка луны сияла сквозь брешь в облаках, слабо освещая окрестные поля. Наполненный ароматом трав ветер становился холоднее с каждой минутой — прохладный бриз, обещавший быстрый и резкий переход к погоде тёплой зимы. Однако Антонио было всё равно, даже если бы с неба пошёл огненный дождь. Несколько часов назад он был готов умереть. Теперь же его голова кружилась от радости, и ему всё приходилось посматривать на свою руку вокруг талии Ловино, чтобы убедиться, что это было взаправду. Пока они шли, Ловино тяжело прихрамывал из-за своего колена; тепло его тела ощущалось в тех местах, где сбоку касалось тела Антонио; его руки неловко и беспокойно двигались, будто бы он не знал, куда их деть. Он всегда выглядел таким красивым в свете луны. — А вон то вот, — Антонио указал в безграничное, усеянное мириадами звёзд небо, — ...называется тачка! — Тачка? — безразлично спросил Ловино, выражение его лица было запутанной смесью из веселья, насмешки и откровенной жалости. — Да! — воскликнул Антонио, беспечно игнорируя тон Ловино. Прямо сейчас он был более чем счастлив быть предметом его насмешки. После тех парализующих мгновений, когда они прятались от немецкого патруля, Антонио был более чем рад любой реакции от Ловино, которая не была чистейшим ужасом или бессмысленным смущением. Всё-таки это был истинный долг Антонио — его приносящий радость, истинный, важный долг, — отвлекать своего маленького итальянца от его же мрачности. И не важно, означало ли это танцевать в пустой кантине, или дарить ему головоломку в форме томата, или, в настоящий момент, притворяться астрономом. — Внешние спутники формируют ручки там и вон там, а тот пояс астероидов выглядит как пучок травы, застрявший в колесе, видишь? — Нет. — Ловино даже не удосужился посмотреть. Небо было освещено достаточно, чтобы видеть золото в его глазах и сдерживаемый смех позади них. — Нет созвездия под названием тачка. Ты его выдумал. Ты все их выдумываешь. Антонио преувеличенно и глубоко оскорблённо фыркнул. — Я не выдумал! Ловино скептично приподнял бровь. — Большой Томат? — Эй? — Антонио правда думал, что это вышло достаточно правдоподобным. — Большой Томат — это очень древнее, очень важное созвездие! — Для кого? — Для… эм… — Антонио быстро соображал, — …для друидов. — Друидов? — Ловино почти откровенно насмехался. — Несмотря на тот факт, что томаты появились в Мексике и не росли в Британии до конца шестнадцатого века? Антонио решительно настаивал на своём: — Да. Большой Томат был очень важным созвездием для мексиканских друидов. Дыхание Ловино закружилось теплом в холодном вечернем ветре, прерываясь, прежде чем перешло в смех. Он быстро отвёл взгляд, нетерпеливо зачёсывая выбившуюся прядь волос. — Твоё знание истории такое же исчерпывающее, как твои познания в астрономии. — Спасибо, Ловино! — пылко сказал Антонио, игнорируя его знакомое нервное состояние и плохо замаскированный сарказм. Он просто снова указал наверх в яркое скопление звёзд. — А то вон там вот это ошейник Ориона. — Пояс, если точнее. Антонио был без понятия, куда он указывал, и полностью осознавал, что Ловино тоже понимал это. — А там — Большая Медведица… — Урса Мажор, — вздохнул Ловино, но уголок его губы совсем немного дёрнулся. — И она вон там. — И, ох, это моя любимая. — Антонио указал прямо на самую яркую звезду в небе, сияющую как бриллиант сквозь просвет между серыми туманными облаками. — Венера. Мне нравится Венера. — Venere, — поправил Ловино на итальянском, — это не созвездие. — Нет. Он — звезда, — гордо заявил Антонио. Ловино страдальчески коснулся ладонью лба. — Неправильно. Опять. Она — планета. Антонио расплылся в довольной улыбке. Не было никаких шансов поспорить с этим — но это и не имело значения. Что имело значение, так это то, что Ловино не был напуган, или смущён, или потерян в своих мрачных мыслях. Правда, он, вероятно, думал, что Антонио был туповат, но испанец, пожалуй, уже привык к тому, что люди так думали о нём. — Ладно, Ловино, я сдаюсь. Что я могу поделать, если я не такой умный как ты. Ловино отстранился, наклонил свою голову и пробормотал почти неслышно: — Я не говорил этого, идиот. О, нет. Так не пойдёт. Антонио засмеялся настолько беспечно, насколько только смог, в то время как грудь его заныла от того, как же легко Ловино мог обидеться и замкнуться в себе. — Так вот, ещё кое-что насчёт Venere… — Антонио взял руку Ловино и поднял её вместе со своей, чтобы указать на сияющую планету. Прикосновение дрожью отдалось по телу Антонио, но он сделал вид, что не заметил резкого вздоха Ловино. — Ты знал, что её назвали в честь римской богини любви? Медленно и с любопытством Ловино поднял свои глаза, чтобы встретиться со взглядом Антонио. Последний почти мог видеть мысли, носящиеся за ними, блестящее золото во тьме. Он был так близко; его волосы пахли лавандой. Сердце Антонио немного замерло, пока Ловино наконец не повёл плечом в явной попытке быть безразличным. — Нет. Я не знал это. От этого сердце Антонио чуть не взорвалось в груди. Конечно же Ловино знал это. Все знали это, не говоря уже о ком-то настолько умном как Ловино. Антонио почти ощутил головокружение, что тот притворился, что не знает, чтобы пощадить его чувства. Завораживало, насколько глубоко уносились мысли Ловино; насколько сильны его эмоции, насколько золотые его глаза… Прежде чем он осознал, что он делал, Антонио поднял руку Ловино к своим губам и поцеловал её. В то же мгновение глаза Ловино расширились, губы разомкнулись, дыхание участилось… Слишком рано. Антонио опустил руку Ловино и посмотрел вперёд. — Однажды, Ловино. — Он крепче обхватил Ловино вокруг талии, пока они продолжали идти своим медленным, неторопливым шагом. — Однажды мы отправимся туда. Просто обычные люди, как ты и я. Мы отправимся на Луну, и на Venere, и может даже на Большой Томат. Мы отправимся туда и прикоснёмся к звёздам. — Ты сумасшедший, — сказал Ловино, немного затаив дыхание; он даже слегка пошатнулся от этих слов Антонио. — Но просто представь это, Ловино! — Антонио с лёгкостью не дал ему упасть, спокойно игнорируя его внезапные проблемы с координацией. — Представь, если бы все стремились к звёздам вместо таких упорных попыток уничтожить друг друга. Ловино сохранял молчание, и Антонио позволил себе задуматься. Если стремиться к звёздам… Что ж, тогда не будет времени на такие абсурдные вещи как танки и пытки, покушения и шпионаж; может, к тому времени человечество осознает, насколько же бессмысленным было истребление жизней миллионов. Антонио уже даже едва замечал, куда они шли. Когда они повернули на перепутье дороги, Ловино внезапно остановился. — Стой. Антонио повиновался, его тело напряглось от тревоги. — Что такое? Ловино не ответил. Он просто уставился прямо вперёд себя. Антонио последовал за его взглядом к мягкому, сияющему свету фермерского дома Варгасов впереди. Ловино прижался чуть ближе, и Антонио не осмелился спрашивать снова. Потому что Антонио мог читать эмоции на его лице. Неуверенность; опустошённость. Ловино не хотел идти домой. До настоящего момента Антонио не осознавал, насколько же погружённой в тишину была деревня, освещённая звёздами поздним вечером. Никакого шума двигателей вдалеке или эхом отдающихся взрывов бомб. Ни одного из этих неприятных напоминаний, что война до сих пор бушевала вокруг них. Ничего кроме звука порывистого ветра и тихого, мягкого дыхания Ловино; это мог быть обычный мирный, приятный вечер перед холодной зимней итальянской ночью. Но в то мгновение, когда Ловино прижался ближе, его плечи опустились, а руки сцепились на груди, Антонио понял, что, пусть эта ночь и казалась мирной, она уж точно не была простой. Он начал искать что-нибудь, что угодно, чтобы смягчить эту внезапную грусть. — Ты ещё не разгадал загадку томата? Слова слетели невольно, но, казалось, сработали. Ловино тут же вздрогнул. Он усиленно заморгал, на мгновение выглядя растерянным, затем озадаченным, затем скорее раздражённым. Все признаки грусти ослабли, и он просто выплюнул: — Эта дурацкая вещь. Я почти не думал о ней. Антонио мгновенно просиял. Рьяное отрицание Ловино было просто доказательством обратного. — Очень жаль, — беззаботно сказал Антонио. — Потому что, видишь ли… — Он наклонился ближе, пока его губы не коснулись волос Ловино, а его живот не пошёл огненными кругами. — …это совершенно секретное послание, — закончил он шёпотом. Глаза Ловино расширились, потемнели, прежде чем наполнились подозрением и закатились. — Так ты теперь пишешь коды? — спросил он саркастично. Антонио выпятил грудь и высокомерно кивнул. — Один из лучших. Британская армия хотела завербовать меня, знаешь ли, но я никогда не умел обращаться с голубями. И, конечно же, моё сердце всегда лежало к астрономии. Это было слишком. Ловино почти засмеялся. Он зашёлся в приступе кашля, чтобы скрыть это. Антонио пылко продолжил, пока у него было преимущество: — Ты должен расшифровать томатный код, прочесть секретное сообщение, затем немедленно передать мне, что там написано, понял? — Томатный код? — Ловино прервал кашель, чтобы недоверчиво застонать. Он толкнул плечо Антонио с удивительной силой и неуклюже отхромал прочь. — Не надо смеяться надо мной. — Нет, нет, Ловино, я никогда не стал бы! — Антонио поспешил следом, хихикая как сумасшедший и тщетно пытаясь удержать свою руку вокруг талии Ловино. Всё-таки он не хотел, чтобы тот упал, а потребность увидеть его улыбающимся ощущалась как физическая боль. — Это очень важно, как только у тебя будут секретные томатные слова, ты должен… — Секретные томатные слова?! — тон Ловино становился всё более раздражённым, его руки сжались в кулаки, пусть он и не был в силах сдержать своей улыбки, пока с негодованием хромал в сторону дома. — Подожди! — крикнул Антонио, довольно удивлённый скорости Ловино и довольно ликуя от его улыбки. — Подожди, Ловино, твоё колено! Тот испустил вздох как предупреждение и отбил прочь руку Антонио, но порыв смеха наконец слетел с его губ. — Я в порядке! Сердце Антонио подскочило. Смех Ловино всё ещё был самым замечательным звуком, который он когда-либо слышал. Ему нужно было услышать ещё… — Не глупи, ты травмирован, обопрись на меня… Глаза Ловино дико сверкнули. — Ты развратный… Антонио положил руку на его спину… — Тсс, это боль говорит… — Я не нуждаюсь в твоей помощи! — Ловино тут же споткнулся на лестнице, ведущей к двери. Антонио радостно поспешил удержать его. — Послушай, позволь мне занести тебя внутрь… — ЧТО?! — К этому моменту Ловино трясся, не в силах сдержать смех, его руки запутались с руками Антонио в очередной вялой, неудачной попытке оттолкнуть его. Глаза Ловино светились весельем; чистая, неподдельная радость на его лице приводила сердце Антонио в исступление. — Отвали, ты сумасшедший, я… Входная дверь распахнулась. Антонио застыл, Ловино почти поперхнулся, и голоса их обоих умерли в их глотках. Рим стоял в дверном проёме. Выражение его лица было нечитаемым, за исключением сильного, пронзительного осуждения в его глазах. Ну, прекрасно. Антонио подавил своё огорчение и сделал осторожный, сложный шаг в сторону от Ловино и натянул широкую улыбку на своё лицо. — Добрый вечер, Рим! Не сводя своих глаз с Антонио, Рим ответил: — Иди в дом, Ловино. Мышцы Антонио напряглись. Ловино заколебался, сжал кулаки, открыл рот, будто чтобы сказать… затем зашёл в дом с покорным вздохом. Антонио поборол своё собственное чувство разочарования. В конце концов, что ещё Ловино мог сделать? Что мог сделать Антонио? Это был дом Рима. Антонио наблюдал, как Ловино прохромал внутри пару шагов, прежде чем повернуться, чтобы послушать; взгляд его был настороженным, руки беспокойно двигались, а его волосы блестели в свете яркого огня камина… Антонио неохотно отвёл взгляд, прочистил горло и покачнулся на пятках. — Ну что ж. Думаю, я… Рим резко прервал его: — Произошёл инцидент. Казнь на городской площади. Живот Антонио скрутило, его улыбка сошла с лица, а сознание сфокусировалось. Казнь. Слова словно щёлкнули выключателем внутри него, и остатки его хорошего настроения померкли. Казнь означала допрос. Допрос означал возможную передачу информации. Передача информации означала… Антонио ощутил, как его ногти впились в кожу ладоней. — Кто? Рим ответил уклончиво, очевидно пытаясь осторожничать при Ловино. — Этим утром операция пошла не по плану. Ловино произнёс всего одно слово; быстро, резко, встревоженно… — Феличиано… — Фели в порядке, — успокоил его Рим, на мгновение подняв руку. — Просто вымотался. Он уже уснул. Антонио быстро всё обдумал. С этим он медлить не будет. Если Феличиано был свидетелем инцидента, он мог сказать Антонио количество задействованных в нём солдат; метод убийства; реакцию местных жителей… — Феличиано видел казнь? Рим изменил позу при ответе на этот вопрос. Он встал в полный рост, его руки были скрещены на груди, плечи напряглись, будто мускулы собрались под кожей. Когда он заговорил, это было почти как угрожающий приказ: — Ты не будешь его расспрашивать, Антонио. Лицо Антонио ожесточилось от этого непоколебимого ответа, его кожу неприятно покалывало. Он едва заметно двинулся, отзеркаливая позу Рима, и с усилием сдерживал досаду, чтобы та не просачивалась в его голос. — Это моя обязанность спрашивать об этом, Рим. — Это не твоя обязанность мучить моего внука. — Рим угрожающе наклонился, закрывая дверной проём, и понизил свой голос до враждебного рычания. — Он уже достаточно настрадался от увиденного. Ты не будешь оживлять это в его памяти. В течение продолжительного момента Антонио пристально смотрел на Рима, позволяя этому пронзительному, суровому взгляду так же резко смотреть в ответ. Рим был мужественным человеком, лидером, но сейчас он не понимал, как высоки ставки. Он больше не мог позволить себе обращаться со своими внуками как с детьми. Казнь могла быть над любым из них. И, в то время как Антонио не моргая смотрел в эти жёсткие, мрачные глаза, он не мог подавить тихий, тёмный голос, который шептал в его голове: Ловино больше не тебе защищать. Он мой. Но, прекрасно осознавая, что Ловино наблюдает, со всей осторожностью не допуская, чтобы подлинный гнев взял верх, Антонио наконец слабо кивнул. — Ладно. Есть и другие способы узнать это. — Я рассчитываю на это. Поговорим завтра, Антонио. Рассчитываю на это. Конечно он рассчитывал. Рассчитывает, что Антонио будет делать всю грязную работу; рассчитывает, что он исполнит его приказ и будет плясать под его дудку. Антонио, продолжая держать голову поднятой, развернулся. Он делал это не ради Рима. Он делал это ради свободы, делал это ради Италии, делал это ради того, что правильно… Лжец. Ты делаешь это ради Ловино. Антонио не обернулся, когда уходил. . Для сердца Ловино словно сильный удар был глухой стук закрывшейся двери, который быстро растворился в тяжёлом, поглощающем одиночестве, успокаивающем своей привычностью. Обмен репликами между дедушкой Римом и Антонио длился несколько мгновений, но оставил Ловино опустошённым и разгневанным, ясно сознающим, что только что произошло больше, чем показалось. Однако он сомневался, что ему расскажут что-нибудь ещё. Всё-таки ему никогда не рассказывали. Освещение от ламп было тусклым, большая часть света в комнате исходила от потрескивающего огня камина. Холодный ветер бил по окнам, предвещая приход более ненастной погоды. Ловино сам себя чувствовал побитым от этого изматывающего дня. Он так устал от того, что всё ощущалось таким сложным. Он так устал быть напуганным; он так устал иметь что-то настолько замечательное, настолько правильное, настолько идеальное, только чтобы наблюдать, как это уходит прочь. Дедушка Рим подошёл к столу, на котором бутылка вина стояла возле беспорядочной груды бумаг. Она была почти пустой. Рим наполнил очередной бокал и грузно сел. — Это была долгая дорога домой. Ловино угрюмо пожал плечами и сменил тему разговора. — Ты действительно считаешь, что Антонио будет мучить Фели, задавая ему вопросы? Рим сделал долгий большой глоток вина. К настоящему моменту Ловино знал, что Рим пил только по двум поводам: когда он был очень счастлив и когда он был близок к отчаянию. Прямо сейчас он выглядел далеко не счастливым. — Ты знаешь, каким расстроенным Фели становится. Ловино усмехнулся. — Да ладно тебе, дедушка. Фели расстраивается, даже когда умирает какое-то комнатное растение. Рим смерил его резким взглядом. — Ты слишком пренебрежителен к эмоциям своего брата. У него хотя бы хватает смелости показывать их. — Щёки Ловино похолодели, челюсть отвисла прежде, чем он смог сдержать это. Рим устало поднял руку и в извинении опустил свою голову. — Извини, Ловино. Я не это хотел сказать. Ловино ожесточил свой взгляд и свою челюсть. — Не нужно извиняться, дедушка, я прекрасно знаю, что ты заботишься о Фели больше, чем обо мне. — Было по-детски говорить это, но Ловино всё же ощутил на короткое мгновение удовлетворение, прежде чем пойти в сторону коридора. Однако он забыл о своём опухшем колене и сразу оступился, едва успев удержаться за стул, чтобы предотвратить своё падение. Он сцепил свои руки и прикусил щёку, разъярённый. Когда Рим мягко задал вопрос, это разозлило его ещё сильней. — Ты в порядке? Нет. Я не в порядке. Я в порядке только тогда, когда Антонио улыбается мне, и я понял это только потому, что стал так близок к тому, чтобы потерять это… — Я в порядке. Как мило с твоей стороны, что ты спросил, наконец-то. Рим устало покачал головой и сделал большой глоток вина. — Ловино, твой брат сегодня был свидетелем убийства двух человек. Двух человек, которые сражались, и умерли, за Италию. Ловино ощутил резкий укол вины. Затем он осознал, что Рим даже не стал отрицать своё детское обвинение, и вновь ощетинился. — Антонио тоже сражается за Италию. Пристальный взгляд Рима был слишком проницательным. — Ты не знаешь Антонио. Ловино нахмурил брови, чувство вины вновь сменилось злостью. — Что ты, чёрт возьми, хочешь этим сказать? — Всё намного серьёзней, чем тебе кажется. С ним не… — Рим осёкся, рассеянно покачивая своим бокалом вина, будто подбирая подходящее слово. — …безопасно, — неуверенно закончил он. — Безопасно? — фыркнул Ловино. — Что, чёрт побери, безопасно в эти дни? Ты считал его достаточно безопасным, чтобы помочь мне дойти до дома, раз не думаешь, что я могу дойти самостоятельно. Ты считал его достаточно безопасным, чтобы оставить со мной, когда немецкий патруль проезжал мимо… Ловино в то же мгновение пожалел о своих словах. Рим застыл, его глаза встревоженно расширились, прежде чем он поставил свой бокал на стол и с беспокойством наклонился вперёд. — Патруль? Почему Антонио не рассказал мне об этом? Ловино пришлось остановить себя, чтобы не закричать от досады. — Я рассказываю тебе! Рим выглядел полным ужаса. Ловино вдруг вспомнил про свой пистолет и стал молиться, чтобы тот не заметил его отсутствие. — Разве ты не видишь, вот что я имею в виду — Боже мой, Ловино, если бы они нашли тебя вместе с ним… — А они не нашли, — прокричал Ловино. — Не нашли, потому что мы спрятались за дорогой, Антонио позаботился о том, чтобы со мной ничего не случилось, он не небезопасный, он скорее умрёт, чем допустит, чтобы что-нибудь случилось со мной! Тишина. — Или, — быстро добавил Ловино, его живот скрутило от этого словесного промаха, — или с кем-либо из нас. Рим испустил тяжёлый вздох и пристально, внимательно посмотрел на Ловино пронизывающим взглядом. — Ты любишь его? Вопрос появился из ниоткуда и пробил Ловино словно пуля. Комната опасно закружилась вокруг него. Вся ярость схлынула с его тела; схлынула, как кровь с его лица, оставляя его застывшим, бледным и абсолютно беззащитным. На мгновение он отказывался признавать то, что услышал. Когда же признал, непреодолимая потребность убежать пробила его нервы, но он просто не мог заставить свои ноги пошевелиться. Тишина тянулась слишком долго, кости Ловино превратились в лёд; пока, со всей своей силой, он не заставил себя сказать: — Это просто смешно. — Но слова звучали слабо и будто издалека. — Нет. — Рим посмотрел почти виновато, и выглядел он неуверенным, но в то же время спокойнее, чем Ловино его видел в течение длительного времени. — Это не так. Я не могу полностью понять этого, Ловино, но я узнаю страсть, когда вижу её. Антонио без ума от тебя. — Рим не звучал порицающе или сердито. Если уж на то пошло, он звучал обеспокоенно. — Я не спрашиваю это, чтобы осуждать тебя. Я спрашиваю, потому что… ты не понимаешь. Антонио объявлен в розыск, и если определённые люди узнают, что он относится к тебе не с безразличием… — Рим резко осёкся, как будто сказал слишком много. Он положил локти на стол, наклоняясь и устало пробегая руками по волосам. Затем он просто повторил: — Ты любишь его, Ловино? Он знает. Сердце Ловино сильно забилось, обжигая у рёбер, в то время как его кровь ощущалась ледяной. Будь храбрым. Его руки тряслись, и пот проступал на лбу. Да, настойчиво кричал его разум. Да. Он — это всё. Ловино набрался смелости и ответил: — Нет. — Но он был не в силах остановить себя и не опускать свою голову, пристыжённый, удручённый, разгневанный. Он не мог смотреть на Рима, когда тот ответил, отчасти с сомнением. — Ладно. Поговорим утром. Твой ужин на кухне. — Я не голодный. Ловино схватил фонарь с тумбочки и решительно заковылял прочь из комнаты. Пока он шёл по темному коридору, всё, казалось, надвигалось на него. Глубокая, сильная ясность, которую он ощутил в том окопе, когда патруль проехал мимо; покалывающее счастье от руки Антонио вокруг себя; светлое веселье от нелепых попыток Антонио углубляться в астрономию. И он перечеркнул всё это одной слабой, бесхарактерной ложью. Нет. Дыхание Ловино стало тяжёлым, лихорадочным в его груди, будто бы буря бушевала внутри него и не было возможности выпустить её. Почему он всегда был таким трусом? Это было слишком. Слишком для одного дня. Всё это заполнило его голову, билось под его кожей, слишком много эмоций за слишком короткое время, слишком много почувствовать и принять, слишком много понять… Он распахнул дверь в спальню, и его мысли понеслись к одному месту. Не задерживаясь на раздумье, Ловино проковылял к комоду, схватил дурацкий стеклянный томат, сжал его на долю секунды… это совершенно секретное послание… затем вдребезги разбил о пол. Скручивающее живот сожаление, тихий шорох, затем… — Ловино, что ты делаешь? Ловино проигнорировал своего брата. Он упал на колени, положил фонарь и принялся лихорадочно перебирать стеклянные осколки. Острая боль прорезала его палец, но он проигнорировал её — вот, что это там? Маленькое, серебряное, гладкое, — Ловино схватил кольцо трясущимися пальцами и поднёс его к свету. Два слова были начертаны на внутренней стороне кольца. Te quero. А потом всё остановилось. Тишина была словно хлóпок в ушах Ловино, и он не смог сдержать горький смех. — Ублюдок. — Но он не был уверен, предназначалось ли это Риму, или Антонио, или ему самому. Ловино едва ли заметил, как Феличиано встал с кровати, его голос был сонным и обеспокоенным: — Что это? — Ничего. Это ничего. — Ловино уронил голову на руки. Буря прошла, и он разбил что-то прекрасное, и теперь он никогда не решит загадку Антонио. Почему он никогда, никогда не мог сделать правильно? — О Боже, это ничего, ничего. Феличиано опустился на колени рядом с ним и взял его руку. Ловино позволил брату разомкнуть свою ладонь, позволил ему взять кольцо рассмотреть его. — Te quero, — с любопытством произнёс Феличиано. — Что это значит? Ком, как предупреждение, образовался в горле Ловино. — Ничего. Забудь. — Он выхватил кольцо из руки Феличиано, затолкал в свой карман и попытался говорить спокойно. — Просто забудь, что видел его, и я забуду, что видел его, и все мы просто забудем, что что-либо из этого когда-либо происходило. Лицо Феличиано было обеспокоенным в свете фонаря. — Забудем, что произошло что? Ловино? Что произошло? Глупый, невинный Феличиано. Как он вообще мог понять что-нибудь из этого? Что он, чёрт возьми, знал о том, чтобы хотеть чего-либо настолько сильно, но не иметь возможности в действительности это получить? Ловино покачал своей головой и поднялся на ноги. — Ничего, — повторил он. — Который час? Почему ты вернулся домой так поздно? Где Антонио? Дедушка сказал, ты повредил коленку, ты в порядке? Ловино, ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. — Феличиано. — Ловино, покачиваясь, доковылял до своей кровати, радуясь слышать, что Фели не звучал чрезмерно травмированным сегодняшними событиями. Он правда так легко расстраивался… — Иди спать. — Позволишь мне хотя бы перевязать твою коленку? Ловино упал на кровать и спрятал своё лицо в подушке. Он был вымотан, он сгорал от стыда, и он чувствовал, что мог проспать вечность. — Аргх, Фели, почему ты никогда не можешь заткнуться… — Что, прости? Ловино низко прорычал в своё горло и чётко сказал: — Я сказал, что Антонио уже сделал это. Теперь замолчи. Когда он услышал, как Феличиано сметает осколки, Ловино загорелся от стыда, наконец не в силах остановить эти раздражающие слёзы вины, собирающиеся в его глазах. Ловино не много знал по-испански, но это он понял. Te quiero. Я хочу тебя. Всё, что он видел в темноте, это дурацкое, страстное, красивое лицо Антонио в лунном свете, его яркие зелёные глаза и растрёпанные тёмные волосы… Как только у тебя будут секретные томатные слова… Почему это не могло быть таким простым? Почему это не могло быть просто таким добрым, глупым и простым? Ловино даже не потрудился переодеться, отчаянно желая впасть в забвение настолько быстро, насколько мог. Потому что он знал, насколько серьёзным это становилось. Потому что это больше не было его секретом, и он даже не знал, хотел ли, чтобы оно им было. Потому что он не мог продолжать так больше. Что-то придётся отдать. . — О чём их спрашивали? — Антонио нервно постукивал пальцами по кофейной кружке. Кофейник был почти пустым — было очевидно, что это будет ещё одна бессонная ночь. — Их же должны были допрашивать. О чём их спрашивали? Турок сидел не двигаясь, облокотившись на свой стул, его лицо было скрыто в тени от лунного света, пробивавшегося сквозь окна кантины. Помимо единственной свечи на столе между ними, остальная часть комнаты была погружена во тьму. — Как ты думаешь, испанец? — небрежно спросил турок. — Имена. В эти дни они имеют большую ценность, чем золото. Антонио полез в свой карман и выложил небольшую горсть бренчащих монет на стол. — Валюта, которой ты готов обмениваться? — Антонио не доверял этому человеку. Каждую их встречу он надеялся, что та будет последней. Он знал, что это было опасно. Он знал, что единственной его преданностью было золото, и что с каждым днём Антонио стоил всё больше для врагов. Но он также знал, что нуждался в информации, а никто не знал больше, чем турок. Турок одарил горстку мимолётным, нечитаемым взглядом. — Имена? Я без проблем могу предоставить тебе их. Шмидт, Шнейдер, Хоффман, Гессе. — Он перечислял имена бесцветным, скучающим голосом, затем остановился, любопытное выражение появлялось на его закрытом тенью лице. — На самом деле, этот последний интересный. Допрашивающий и бывший заключённый, новоприбывший с Восточного фронта. Это он был тем, кто дал приказ на экзекуцию. А вот это было интригующе. — Военному заключённому дали ранг в гестапо? Турок лишь приподнял бровь, выражение его лица стало нечитаемым. — Ты будешь удивлён, насколько лёгок этот мир для очень жестоких людей. Я бы сказал, он как-то приобрёл это место за какую-то услугу. — Как он смог это сделать? — Ты меня не слушаешь? Имена стоят дороже золота. Однако я не вижу, с чего тебе платить за них. — Турок многозначительно взглянул на горсть на столе. — У твоего врага одно имя, и это Германия. Нет, что ты на самом деле хочешь узнать? Антонио сдержал себя от ответа, что нет, Германия никогда не была его врагом. Турок не поймёт этого, и, кроме того, прямо сейчас это было маловажно. — Я хочу знать, ответили ли они. Турок кивнул, твёрдо сцепив руки в замок на своих коленях. — Сейчас ты задаёшь правильный вопрос. Нет, испанец, тебе чертовски повезло. Твои друзья из сопротивления были пойманы во время попытки убить высокопоставленного офицера СС — они были почти мертвы к тому моменту, как допрашивающий дошёл до них. Не очень хорошо для допроса — но идеально для публичной казни в людный базарный день. — Представление. — Угроза. Антонио тяжело откинулся назад и сделал глоток своего быстро остывающего кофе. Так эти люди не проговорились. Немцы не знали об американской высадке. Однако в конечном счёте это было лишь небольшим облегчением. Военные всё отчаяннее стремились уничтожить сопротивление всё без исключения. — Ладно. Они не получили ответы, но — о ком допрашивающие спрашивали? Турок усмехнулся и просто ответил: — Что ж, я скажу это. Если бы ты был умным, ты бы покинул город. Антонио тихо фыркнул. Он никогда не был умным. — Они разыскивают меня. — Конечно. Ну, это Антонио уже знал. Он вздохнул с облегчением, у него на груди полегчало, и он поднял свою кружку кофе как своеобразный тост. Всё-таки не так уж много, о чём беспокоиться. Но затем турок чуть двинулся и продолжил: — Но… в эти дни есть трофей ещё более ценный, чем ты, испанец. Антонио застыл, чашка так и осталась на пол пути к губам. Лёгкое чувство в его груди исчезло, заменяясь на тугой скручивающийся узел тревоги. — Что ты имеешь в виду? — Теперь это общественная борьба — казнь этим утром явно дала понять это. Что немцам действительно нужно, это тот, на кого местные жители равняются — кто-то, чья смерть напугает их до покладистости. Кто-то, кто, возможно, в этом маленьком городке делает это на удивление успешное Сопротивление сплочённым. Антонио осознал, что до сих пор держал свою чашку кофе в воздухе, и трясущейся рукой опустил её. — Они разыскивают лидера, — выдохнул он; тугой узел тревоги перешёл в холодный, тошнотворный ужас. Турок показал пальцем в утвердительном жесте. — Верно. Наиболее ценное имя из всех. И как только оно у них будет, они прольют его кровь ради того, что он знает, и они покажут этому городу его гибель. Антонио едва не выругался, пробегая рукой по своим уставшим глазам. Он должен был понимать, что дойдёт до этого. Он подумал о Риме Варгасе, герое Изонцо; упрямый и гордый; несмотря на все его недостатки, сильнейший человек, которого Антонио когда-либо знал. — Они будут тратить своё время. Он никогда бы не заговорил. Турок просто внимательно и пристально смотрел на него несколько мгновений — огонь свечи мерцал в его тёмных глазах, — прежде чем положить свои руки на стол и испустить тяжёлый вздох. Когда он заговорил, это было тише обычного, и Антонио даже наклонился, чтобы услышать. — Ты когда-нибудь был на севере, испанец? Я имею в виду, на настоящем севере, где зимы длятся круглый год, а ночи тянутся месяцами. Антонио был немного растерян одновременно из-за странной перемены в голосе турка и внезапной смены темы. Быстрые, мимолётные образы разыгрались в его памяти: дни катания на санях по сказочным лесам; ночи танцев под потолком, сделанным изо льда; вечера лёжа на снегу, Гилберт и Франциск рядом с ним, наблюдая, как небо переливается тысячами оттенков розового, зелёного, оранжевого… Он быстро подавил их. — Не так много лет назад. — Я был там недавно. В маленькой деревне на норвежском побережье, вблизи Тронхейма. Их сопротивление пало прошлым летом. — Губа турка изогнулась в крошечном намёке на ухмылку. — У них тоже был лидер, который никогда бы не заговорил. Антонио не ответил. Он медленно отсел, уставившись на отражение свечи в тёмном окне, боясь, что он знал, к чему это шло. — Гестапо пытались, конечно же. Сломали каждую кость в попытках, но чёрт, это норвежское дитя было стойким. Казалось, они ничем не могли заставить его говорить. Поэтому они сменили тактику. Пытки его самого не могли его разговорить. Однако пытки кого-то другого… — Турок позволил словам раствориться в безмолвном объяснении. Антонио тяжело сглотнул. — Кого-то другого… — Кого-то, к кому он был неравнодушен. Кого-то, кого он любил. Датского пилота, или что-то вроде того… — Турок пожал плечами. — Раскололся в считанные мгновения. Вот в чём дело, видишь. Всегда есть кто-то другой. Теперь, ты говоришь, что Рим никогда не заговорит. Но у него есть внуки, разве нет? Внезапно комната окрасилась в красный. Дыхание выбилось из груди Антонио, пламя свечи заревело как пожар, пол покачнулся под ногами… — Нет… — выдохнул он, кровь закипела яростью, руки вцепились в край стола, пока он не почувствовал деревянные занозы в своей коже… Как мог он не догадаться об этом? Как мог он быть настолько глупым? Если гестапо доберутся до Рима, они доберутся до Ловино. А если они доберутся до Ловино… — Нет. Они не доберутся до Рима. Это я тот, кто им нужен, я всегда был тем, кого они разыскивали, это меня они ДОЛЖНЫ разыскивать! Турок проницательно сузил глаза, и Антонио постарался совладать со своей реакцией, слишком поздно осознав, что кричал. Он сделал пару вдохов через свои горящие лёгкие и заставил свои руки расслабиться. — Я тот, кем можно пожертвовать, а не Рим, — попытался объяснить он, пусть и голова его кружилась, кровь его бурлила, сердце тяжело колотилось, отбивая в глотку… — Я должен оставаться их главной целью, я достаточно сильный, я… Антонио медленно осёкся. Осознание озарило его внезапно, вспышка несомненной ясности, и он сразу понял, что ему надо было делать. Его челюсть была уверенно стиснута, он медленно поднял глаза, едва замечая пронзающий взгляд турка. — Гессе, верно? Он тот ответственный за арест? Глаза турка предостерегающе блеснули в свете свечи. — Что бы ты там не намеревался, я бы делал это очень осторожно. Этот человек опасен. — Он смерил взглядом горсть золота, всё ещё нетронуто лежащую на столе. — И ты представляешь для меня намного большую ценность живым. Антонио проигнорировал его. Его сердце билось в огне, и всё, что он мог видеть — хмурящийся Ловино, смеющийся Ловино; Ловино, кричащий в руках гестапо… — Где я могу найти этого Гессе завтра вечером? Что-то в тоне Антонио заставило турка отказаться от своей ухмылки и ответить ясно. — Вероятно, в Кантина Россо, выпивающим с военными офицерами. — Можешь гарантировать это? Турок на мгновение пристально изучал его. Он выглядел слегка любопытным, но не стал расспрашивать дальше. — Ладно, испанец. — Он потянулся за золотом на столе и положил его в карман своей куртки. — Он там будет. — Он отодвинул свой стул, но Антонио поднял руку, останавливая его. — Ещё кое-что. Ты говорил, Гессе был в тюремном подразделении до своего перевода в гестапо. За что он был арестован? Турок коротко и сухо посмеялся. — Война на востоке бесчеловечна. Винтовки не единственное используемое ими оружие. Изнасилования и пытки — два наиболее распространённых. Наш друг сержант Гессе лаком до обоих — был пойман с руками в крови и спущенными штанами слишком много раз. Живот Антонио скрутило от отвращения. Теперь у него не было сомнений, что ему нужно делать. Турок встал и направился к входной двери. После нескольких непривычно колеблющихся шагов он остановился, но не обернулся. Когда он заговорил, это было удивительно тихо, мягче, чем Антонио когда-либо слышал. — Когда-то я пытался защитить кое-кого. Целую вечность назад. Антонио удивлённо моргнул. Он уставился на турка, открытого и неподвижного посреди пустых, затенённых столов; его широкая, высокая фигура было странно маленькой в просачивающемся лунном свете. Антонио ничего не знал о прошлом этого человека или о том, что тот говорил. Он просто настороженно поднял подбородок при этих загадочных словах. — Почему ты думаешь, что я защищаю кого-то? Турок чуть повернул голову, на его губах была крошечная, понимающая улыбка. — Всегда есть кто-то другой. Прежде чем Антонио смог поддаться панике, турок прошёл к выходу. Его последние слова были практически слишком тихими, чтобы расслышать: — Крепкие башни, испанец. (прим. переводчика: стопроцентно правильно пояснить эту фразу может только автор. У меня есть версия, что идёт отсылка к библейской притче "Имя Господа — крепкая башня: убегает в неё праведник и безопасен". Может быть, турок этим имел в виду что-то аналогичное, как у нас русских перед тяжёлыми испытаниями человеку говорят: "Храни тебя Господь") . На следующее утро ощущалось, что зима наконец наступила. Феличиано вновь рьяно стремился уйти пораньше несмотря на холод, но прошли часы, прежде чем Ловино наконец вытянул себя из тепла своей кровати. Его колено было немного припухшим и с небольшим синяком, но такую боль было легко терпеть. Это воспоминание о прошлой ночи причиняло настоящую боль. Ловино пытался не думать об этом, вместо этого сосредотачиваясь на застёгивании пуговиц рубашки, пристёгивании подтяжек на поясе, на том, чтобы наклониться надеть свои носки… он резко замер, краем глаза заметив мелькнувший цвет. Там, под кроватью Феличиано… Ловино подошёл ближе, медленно опускаясь, чтобы достать ярко-оранжевую обёртку, и с любопытством осмотрел её. Там было написано одно слово. Schokolade. Ловино почувствовал, как его брови озадаченно нахмурились. Немецкая обёртка из-под шоколада. Феличиано поделился с ним шоколадом в понедельник, на следующий день после прихода Антонио, но Ловино едва ли думал о нём тогда. Теперь ему пришлось задуматься — где вообще Феличиано мог взять немецкий шоколад? Немного нерешительно он положил обёртку в свой карман, сразу же забывая о ней, когда его пальцы коснулись чего-то ещё. Волна тепла заполнила его, когда он накрыл своей рукой кольцо. Te quero. Без раздумий о шоколадной обёртке Ловино натянул кольцо на свой палец и направился в это морозное утро, наполненное штормовым скоплением туч на горизонте. Ловино вбежал через входную дверь Кантина Верде настолько быстро, насколько позволяло его колено, мимо пустых стульев и безмолвных официантов. Собрание уже шло в тайной подсобке. Несмотря ни на что, всё ещё шла война, а Ловино всё ещё был участником сопротивления, и он всё ещё опаздывал, и… Ловино резко остановился. Антонио сидел у стены возле двери, его колени были разведены, руки сцеплены между ними. Он был одет в ту же помятую рубашку и штаны с прошлого дня; его волосы были немытыми, лицо — небритым. Он медленно поднял свою голову, глядя на Ловино своими красными от недостатка сна глазами. Ловино посмотрел в ответ, не зная, что сделать или сказать; дыхание его стало прерывистым, а сердце сжалось в груди. — Немцы больше чем обычно осведомлены о влиянии нашего сопротивления, — слова дедушки Рима эхом отдались через дверь. Когда-то он бы кричал это, будто воодушевляющую речь для поднятия боевого духа. Теперь он говорил ровно, будто делал это уже слишком долго и больше не был уверен в том, что говорил. — Вчера они пытались напугать нас. Но у них это не получится, и мы не остановимся. Мы продолжим готовиться к американской высадке. Мы продолжим подрывать вражеские операции. Мы продолжим, пока эта страна не станет вновь нашей. Эти слова были словно удар молнии сквозь голову Ловино, пока Антонио не сводил с него своих зелёных глаз в этом непрерывающемся взгляде. Нет, они не остановятся. Казалось, они никогда не остановятся. Год за годом, год за годом… Это эта война удерживала его от Антонио. Это проклятое, нескончаемое, разрушающее сражение, которое вытесняло свет из глаз Антонио и улыбку с его губ. Этот страх, эта ненависть, этот неизменный, отвратительный ужас войны. Антонио был самым разыскиваемым человеком в Европе, который сражался ради Италии и, вероятно, мог бы не выжить в этой войне. Голос Рима прозвучал снова, чёткий и сильный через закрытую дверь. — События вчерашнего утра — это напоминание, что всё, что мы делаем, очень рискованно. Ни одна миссия не проста. Мне нет нужды рассказывать вам о нарастающей опасности. Мне просто нужно, чтобы вы помнили. Помнили, зачем мы делаем это. И Антонио также был самым глупым, нелепым, замечательным человеком во всём мире, который сражался за то, что было правильно, и верил в прикосновение к звёздам. Но прямо сейчас ничего из этого вообще не имело значения, потому что Антонио было больно, а Ловино не знал, как остановить это. Антонио попытался улыбнуться, и эта улыбка вышла слабой, грустной и натянутой. — Я устал, Ловино. И теперь это стало просто. — Пойдём со мной. — Ловино протянул свою руку. Антонио сразу же взял её. . Сидя у задней изгороди сада — лаванда колыхалась на ветру, и розмарин цвёл перед ней, — Ловино даже не был уверен, как они оказались здесь. Это казалось единственным местом, куда можно пойти. Всё, казалось, оканчивалось здесь, где линиями росли травы и цветы, и только дубовые листья с проплывающим ветром приходили из внешнего мира. Этот маленький уголок мира, где были только покой, неподвижность и мир, а всё остальное ощущалось как вдалеке тысячи миль. Антонио устроил свою голову у изгороди и умиротворённо вздохнул. — Да. Так лучше. Спасибо, Ловино. Ловино пожал плечами, немного смущённый от его благодарности. Всё-таки не то чтобы он сделал что-то. Он лишь знал, что хотел, чтобы Антонио чувствовал себя лучше. Он хотел прекратить всё, что выматывало его; уничтожить всё, что причиняло ему боль. Ловино хотел, чтобы Антонио сказал те глупые вещи, которые он всегда говорил, и посмеялся так, что это освещало тьму, и остался с ним навсегда. Антонио рассеянно прикоснулся к дикому цветку, растущему из каменной стены. Ловино наблюдал, как эти загорелые пальцы нежно проводят по лепесткам; наблюдал, как его уставшие черты лица разглаживаются, и безмятежная улыбка появляется на его губах. — У меня никогда не было сада, — задумчиво, рассеянно сказал он. — Думаю, я хотел бы свой когда-нибудь. Я бы выращивал томаты. Ловино никогда не перестанет восхищаться его исключительной способностью оставаться весёлым несмотря на каждый стимул к обратному. Не так давно в кантине он выглядел на грани отчаяния. Теперь же он просто спокойно сидел, холодный ветер колыхал его тёмные кудри, неяркое вечернее солнце освещало его кожу. Тепло разливалось по венам Ловино несмотря на прохладный ветер, и ему потребовалось напомнить себе отвечать саркастично. — Томаты это всё, о чём ты только думаешь? — Нет. Я думаю о многих вещах. — Антонио задумчиво хмыкнул и свёл ступни ног вместе. — Поезда. Ренуар. Звёзды. Шнапс. Г. Д. Уэллс… Надеюсь, он в порядке. Ловино не знал, с чего начать. — Звёзды, опять? — Особенно Венера. — Антонио встретился со взглядом Ловино и широко улыбнулся. — Мне нравится Венера. Шею Ловино стало покалывать. — Это… — Планета. Да, конечно же. — Антонио подавил довольный смех и весело приподнял бровь. — А ты? Томаты это всё, о чём ты только думаешь? Ловино действительно пришлось задаться вопросом, как иногда работало мышление Антонио. — Какого чёрта я буду думать о томатах? Антонио наклонился в сторону, его плечо коснулось плеча Ловино, и он прошептал: — Потому что они вкусные! — Прикосновение прострелило прямо вниз по телу Ловино, пока не ощутилась слабость в ногах, но он закатил глаза и почти засмеялся. Затем Антонио спокойно продолжил: — И потому что ты носишь своё кольцо. Ох, дерьмо. Ловино резко, безмолвно стушевался и засунул руку в куртку. Его сердце опасно подскочило в груди, и он почувствовал, как его лицо горит ярко-красным. Какого чёрта он забыл, что у него было кольцо на пальце? И он носил его всё это время! Как ему вообще объяснить это?! Он отчаянно искал оправдание. Ему нужно было придумать, что сказать. Ему нужно… — Te quero… — …точно не выпалить первое слово, которое пришло в голову. Он упрямо проигнорировал весёлую реакцию Антонио и, заикаясь, проговорил: — Твой… твой дурацкий томатный код, это просто бессмысленно, это… Антонио никогда не мог долго сдерживать смех. — Имелось в виду… — Я знаю, что имелось, idiota, что я имею в виду, это что ты не можешь вручить мне проклятый томат из стекла и сказать, что там есть код и головоломка, потому что это нелепо, разве нет, это просто… — Разум Ловино нёсся, чтобы поспевать за его ртом. — … это глупо, — с запинкой закончил он. Ловино на мгновение закрыл своё горящее лицо руками и пламенно пожелал — не в первый раз, — чтобы гигантская чёрная дыра разверзлась под ним. Антонио звучал достаточно довольным собой, вот ублюдок: — А мне скорее нравится. Ловино поднял свои руки к голове и попытался бросить презрительный взгляд. — Te quero? — повторил он настолько пренебрежительно, насколько только смог. Глаза Антонио просияли. — Yo también te quiero! — с ликованием ответил он, широко улыбаясь как безумец. Ловино покачал головой и уронил свои руки на колени. Несмотря на своё смущение ему всё равно нужно было прилагать усилия, чтобы не улыбаться. Как Антонио всегда делал всё это таким сложным? — Ох, не пытайся быть умным. Антонио драматично вздохнул. — Никогда, Ловино! Ты из нас умный. Всё-таки ты расшифровал томатный код! — Я разбил его. — Ловино поднял подбородок, пытаясь сказать это с триумфом. Но он тут же почувствовал себя по-детски и виноватым, и прозвучало это лишь ничтожно. Однако Антонио просто рассмеялся. — Конечно же ты разбил. Ловино помедлил, неуверенный, правильно ли он услышал. Он уставился на него на мгновение в замешательстве, прежде чем безэмоционально спросить: — Что? Антонио хмыкнул и пожал плечами, его зелёные глаза сияли. — На самом деле, я удивлён, что ты не разбил его в ту же секунду, что я тебе его дал. Ловино прищурился, раздражённый и полный подозрения. — Окей, что? Антонио всё ещё казался только лишь позабавленным от всей этой ситуации. Он очень нежно чуть толкнул плечо Ловино. — Ох, Ловино. Как мог ты не разбить его? Как-никак ты так сильно ненавидишь секреты. И, Боже мой, имея такую силу воли, ты можешь быть таким нетерпеливым. Здесь было слишком много, что нужно попытаться расшифровать. Ловино не знал, был ли он польщённым или разъярённым. Однако он точно знал две вещи. Первая — эта глупая улыбка заставляла его сердце замирать и кружила его голову. Вторая: — Ты придурок. Антонио демонстративно захихикал. — Томат никогда не имел значение, Ловино. Я только хотел, чтобы ты знал… — Антонио, внимательно смотря, наклонился вперёд, улыбка сходила с его губ и появлялась в его глазах. Ловино уже видел этот взгляд раньше. Он предупреждающе поднял руку, его сердце подскочило, а пульс отбивал в горле. — Ты собираешься сейчас быть драматичным, да? Антонио помедлил, его глаза виновато метались. — Нет. Возможно. Ладно, окей, да, но только чуть-чуть. — Ох, ради всего… — Он резко втянул воздух и замер, когда Антонио нежно приложил руку к его груди. Ловино правда надеялся, что тот не сможет почувствовать его сердцебиение… Затем Антонио взял руку Ловино и вложил между своей рукой и его грудью. — Иногда, Ловино, вещи разбиваются. Но то, что внутри… — Дыхание Ловино замерло в его лёгких, когда зелёные глаза Антонио сверкнули в его глаза, когда его тёплое прикосновение дрожью отдалось по коже, так нежно оглаживая его пальцы, так мягко проводя по серебряному кольцу. — …это то, что имеет значение. Потому что это то, что длится вечность… и никогда не разобьётся. Ох, это было совершенно драматично; и всё же Ловино не мог оторвать свой взгляд, его разгорячённая кровь бурлила в венах, и он не мог контролировать свою быстро вздымающуюся грудь, и он знал, что Антонио говорил о большем, чем казалось, но всё, что Ловино удалось сказать, это: — Прости, что я разбил твой томат. В течение длительного момента никто из них не шевелился. Бровь Антонио дёрнулась. Затем внезапно, совершенно неожиданно он разразился смехом. Всё тело Ловино осветилось, будто от огромной волны облегчения, и он покачал головой, в то время как Антонио растворился в смехе. Боже, он был нелепым… но эта дурашливость была словно глотком воздуха, когда Ловино тонул, а его смех был словно светом, отгоняющим тьму. Пока Антонио смеялся, его зачастую измученное заботами лицо было ярким и безмятежным, и впервые Ловино задумался — возможно, это не только Антонио был тем, кто заполнял пустоту внутри него. Возможно, каким-то образом Ловино делал то же самое для него. И поэтому Ловино позволил себе улыбнуться, всё ещё касаясь рукой руки Антонио, позволил прохладе лёгкого ветра охладить его разгорячённые щёки, когда последние остатки смеха уносило ветром. Тишина наступила легко, воздух между ними был тёплым, гармоничным и совершенно естественным. Впервые за всё время Ловино чувствовал себя так правильно — когда были только он и Антонио, вместе, разговаривая о настолько глупых вещах. Наконец Антонио испустил долгий вздох и облокотился об изгородь. — Ох, но я так устал, Ловино. — Тогда поспи. И как же странно, это действительно было настолько просто. Настолько просто позволить себе расслабиться, говорить такие вещи, позволять Антонио медленно наклониться вбок, пока его голова не легла на бедро Ловино. Кровь забурлила в венах Ловино, ощущающего неловкость и неуверенность от того, что, вероятно, было самой большой идиллией в его жизни. Вчера он думал, что погибнет в объятиях этого человека. Сегодня он не хотел ничего, кроме как жить в них. Луч солнечного света мерцал в волосах Антонио, превращая тёмно-каштановый в красный. Ловино уставился на пару мгновений, со знакомой нерешительностью в своей руке, пока это вновь не стало настолько простым просто потянуться и коснуться медно-красных кудрей. Кудрявые пряди так легко нанизывались его пальцами — совсем не такие грязные, какими казались, лишь мягкие и тёплые. Вечернее небо уже начинало темнеть от нависших облаков, но, с устроившимся подле него Антонио, Ловино ни за что не хотелось шевелиться. И, в то время как безмятежность этого дня окружала их, Ловино едва ли заметил, когда начал напевать себе под нос; едва ли заметил, когда, как и всегда, это напевание перешло в слова. Песня, которая всегда всплывала в сознании, когда он чувствовал себя подобным образом, будто его сердце заполняло тело, и его тело было привязано к этому человеку возле него. «Bésame mucho, Hold me, my darling, and say that you'll always be mine. This joy is something new, my arms enfolding you, Never knew this thrill before. Who ever thought I'll be holding you close to me, Whispering it's you I adore. Dearest one, if you should leave me…» (Bésame mucho, Обними меня, мой дорогой, и скажи, что всегда будешь моим. Эта радость — что-то новое, мои руки обнимают тебя, Никогда не знал такой трепет прежде. Кто бы мог подумать, что я буду прижимать тебя близко к себе, Шепча, что тебя очень люблю. Дорогой мой, если ты должен покинуть меня…) Ловино осёкся на последних словах, захлопнув ладонью рот, не в силах остановить внезапный удушающий вздох. Антонио открыл свои глаза и чуть вздрогнул, обеспокоенный, но Ловино просто молча покачал головой. Он не мог объяснить. Его страх потерять Антонио никогда не был настолько реальным, как в эти последние дни. Дни становились мрачнее; время — опаснее. И всё же он никогда не позволял себе сближаться с этим безрассудным, хорошим, раздражающим, замечательным человеком, которого он просто не мог не любить, как бы сильно не старался. Когда Антонио наконец заговорил, это было тихо и задумчиво, а также почему-то понимающе: — Мне было бы приятно, если бы ты пел почаще, Ловино. Ловино быстро заморгал глазами. Боже, как глупо с его стороны… — Я пою только для тебя. — Как же совершенно глупо с его стороны… — Ох. — Антонио счастливо вздохнул. — Думаю, это ещё приятнее. Испытывающий неудобство с этой скребущей эмоцией в своей глотке, Ловино неловко попытался сменить тему. — Что ты будешь делать? Когда война закончится? Пусть Антонио и устало моргал, он всё же выглядел немного переполненным чувствами. Ловино задался вопросом, как часто Антонио задумывался, что будет по окончанию войны — а, быть может, он никогда и не ожидал, что она закончится. — Когда война закончится… — Ты останешься? — Ловино вздрогнул, спросив это, затем задержал дыхание в ожидании ответа. — А ты хотел бы, чтобы я остался? — голос Антонио был тихим, сонным, и всё же плечи его напряглись будто бы в ожидании. Ловино нерешительно опустил руку на мягкие кудри Антонио и позволил себе представить — всего на мгновение — Антонио, заходящего через входную дверь, отдохнувшего и счастливого; прогуливающегося по дороге без страха немецкого патруля; сидящего здесь, в саду, где цветут полевые цветы, никаких заходов солнца, когда Антонио бы нужно было уходить… Навсегда Прежде чем он смог задуматься и остановить себя, Ловино сказал наиболее близкую к признанию вещь, из всего, что он когда-либо говорил: — Да. Я бы хотел, чтобы ты остался. Губы Антонио изогнулись в улыбке, его грудь поднималась и опускалась в медленном, умиротворённом дыхании. — Хорошо. Тогда я останусь. А что ты будешь делать? — Я? — После войны. Ловино был без понятия, как ответить на это. Он не часто об этом думал, а когда и задумывался, никогда не мог прийти к ответу, который бы удовлетворил его. — Я не знаю. Думаю, работать в поле с дедушкой. Всегда будет нужно собирать урожай ячменя… — Ты слишком умён, чтобы быть фермером, Ловино. — Прежде, чем тот смог раздражённо ответить, Антонио тихо посмеялся. — Ты слишком много думаешь. Слишком много чувствуешь. Тебе нужен какой-то способ выплеснуть всё это. Всё раздражение исчезло, и щёки Ловино загорелись чем-то иным, нежели яростью. — Прекрати говорить так, будто знаешь меня. Антонио, казалось, был позабавлен этим, пусть даже его сияющие зелёные глаза снова медленно закрылись. — Но я знаю тебя. В этом мире так много всего, что понимают все люди, кроме меня. Ты единственный, Ловино, что я понимаю, в то время как все остальные — нет. К настоящему моменту Антонио казался почти разговаривающим во сне. Сердце наполнилось чувствами в груди Ловино; увеличилось, как ком в его горле. Он пробежался рукой по густым, растрёпанным волосам Антонио и с душераздирающей дрожью осознания понял, что это был самый лучший момент в его жизни. — Ладно, — вздохнул он, неуверенный, хочет ли рассмеяться, или заплакать, или просто закричать от отчаяния. — Заткнись. Спи. . Ловино, должно быть, тоже задремал, пока этот прекрасный вечер проплывал мимо, потому что следующим, что он услышал, был звук открывающейся кухонной двери. Он чуть вздрогнул, затем поднял взгляд и увидел дедушку Рима, входящего в сад. Ловино пристально посмотрел на него, леденящая дрожь пробежала по его спине. Но чего ему было стыдиться? Он придал себе решимости и не убрал своей руки с волос Антонио. — Он спит. Рим опустил взгляд; прямой и высокий, ни намёка на эмоции, за исключением чуть дёрнувшейся брови. — Шпион должен быть более чутким и легче просыпаться. Ловино подавил инстинкт оправдываться, отрицать всё, убегать. Он не пошевелился. — Наверное, здесь он чувствует себя в безопасности. — Длительное мгновение они не сводили друг с друга глаз. Ловино отказывался отводить взгляд. Наконец он произнёс: — Он вымотан, дедушка. Ты знаешь, как много он работает. Ради нас… ради Италии. — Ради тебя, — вздохнул Рим и опустил свой взгляд, смирение было в его лице и в его позе. — Это всегда было ради тебя. — Он развернулся, чтобы уйти, его поникшие плечи были единственным признаком его усталости. — Здесь холодно. Когда он проснётся, идите в дом. Я разведу камин. Ловино наблюдал, как Рим уходит, его сердце билось с сомнением. Дедушка Рим не кричал, не вышвырнул Антонио прочь. Ловино не знал, что и думать. Взглянув в потемневшее небо, он понял, что уже становилось поздно. И что странно, даже с уходящим Римом и тепло устроившимся на его коленях Антонио, мысли Ловино влекло в одном направлении: к обёртке немецкого шоколада, всё ещё лежащей в его кармане. Странное чувство опасения витало в этом холодном, спокойном вечере. Где был Феличиано? Продолжение следует… Последнее обновление в профиле автора, 28.05.2015: Для тех, кто ещё ждёт. Я всё ещё хотел бы однажды закончить эти истории. К сожалению, если быть честным с самим собой и с вами, этот день может никогда не наступить. Жизнь может очень измениться за год — а тем более за пять лет, — и нам никогда не следует давать обещания, если мы не уверены, сможем ли их сдержать. Мне жаль. И спасибо вам, очень большое. Джордж.