Besame Mucho

Зима 1943 Деревня в Италии . — Ты снова вернулся в город, испанец. Антонио ощутил волну тошнотворного, холодного страха, скручивающегося в животе. Он резко поднял взгляд, затем испустил короткий вздох облегчения. Турок смотрел на него в ответ, с этой знакомой ухмылкой на его губах, в этой привычной красной феске на его голове. Он многозначительно посмотрел на стул напротив, и Антонио быстро кивнул. — Так. — Турок грузно сел, легко облокотился на стул. — Разберёмся с этим по-быстрому. Не лучшая идея мне быть здесь замеченным, понимаешь. Антонио кивнул и сделал большой глоток вина, чтобы успокоить свои нервы. Эта постоянная тревожность начинала его раздражать. Это непривычное ощущение было слишком уж частым эти дни, теперь слишком много людей в этой маленькой деревне знали его лицо. — Я понимаю. Хотя ты знаешь, что для меня намного опаснее быть замеченным в Кантина Россо, мой друг. — Антонио поставил своё вино обратно на стол, затем предложил наполнить бокал турку, который, как и всегда, покачал головой. — Зачем же ещё мне тащиться в эту часть города? — Турок презрительно оглядел почти пустой зал Кантина Верде. — Я всегда предпочитал красный зелёному. Антонио приподнял бровь. — Правда? А я то думал, твоим любимым был золотой. — Он кинул маленький звенящий мешочек с золотом на стол. Турок быстро проверил содержимое, прежде чем положить его в свой карман. — Видишь, вот поэтому мне и нравится работать с тобой, испанец. — Турок широко улыбнулся. — Ты понимаешь абсурдность бумажных банкнот. Антонио тихо посмеялся. Было так легко работать с людьми, единственная преданность которых была к деньгам. Легко, но опасно, учитывая, как много готовы заплатить немцы, чтобы добраться до Антонио. — Сейчас лира бесполезна. Я бы не стал оскорблять тебя ей. — Он чуть подался вперёд с крохотной, проницательной улыбкой на губах. — Не забывай это. Казалось, турок понял. — Я был бы дураком, если бы продал тебя немцам. Зачем работать на одну сторону, когда можно работать на две? — Он пожал плечами, будто чтобы показать всю абсурдность предположения. — Но вернёмся к делу. Из-за этой воздушной базы немцев неподалёку всего лишь вопрос времени, когда американцы присоединятся к нашей скромной компании. Вот. — Турок вытащил толстую стопку обвязанных бечёвкой бумаг из своей куртки, положил её на стол и подтолкнул в сторону Антонио. — Копия приказов от персонала военно-воздушных сил США и карты планируемых мест приземления. Американцы захотят нанести столько ущерба, сколько возможно, пока у них есть элемент неожиданности. — Конечно, — пробормотал Антонио, быстро просматривая бумаги. — Это и было тем, о чём я пытался получить информацию… — Американское военно-воздушное подразделение сейчас в Лондоне, намеченная высадка на юге в Анцио… да, это были именно те данные, которые ему нужно было передать Риму. Антонио неделями неустанно работал над этой одной миссией — всё-таки ему нужна была причина, чтобы вернуться в эту деревню. — Теперь мы знаем, что скоро высадка американцев, но нам нужно найти способ, чтобы они уничтожили немецкую авиабазу и её наиболее опасных военнослужащих одним махом. — Предоставь это мне, друг мой. — Антонио взглянул поверх бумаг, и турок хитро улыбнулся. — Я что-нибудь придумаю. И как только это случится, я тебя оповещу. Антонио на короткое мгновение сузил глаза в подозрении. — Ты же не станешь давать немцам эту информацию, верно? Турок облокотился и бурно рассмеялся. — И терять твой регулярный взнос золотом? Я разве не говорил, что это было бы глупо? Нет, испанец, тебе стоит забыть о подобных подозрениях. Однако я предлагаю тебе послать кого-нибудь другого вместо себя на следующую встречу. Кого-то… выглядящего невинным. Сейчас ты слишком уж узнаваем в этих местах. — Его глаза вычисляюще вспыхнули. — Мне приходится задумываться, почему ты упорно возвращаешься в эту маленькую деревушку, когда опасность для тебя настолько велика. Антонио небрежно пожал плечами. — Я узнаваем во многих местах. Здесь моя работа настолько же важна, как и где-либо ещё. — Но турок был прав. Антонио было слишком опасно находиться в этой деревне, он понимал это. И всё же чем дальше шла эта война, тем сильнее становилась опасность, и тем больше Антонио чувствовал, как его тянет сюда. К единственному месту и единственному человеку, которые были важны. Турок не выглядел убеждённым. — Кто-то скажет, что сейчас ты больше нужен на юге. Рим Варгас так руководит сопротивлением в этом городе, будто бы это воинская часть. Он не нуждается в твоём постоянном содействии. — Рим всегда признателен моему содействию, — резко сказал Антонио, желая прервать эту тему разговора. Он сложил бумаги и положил их в свою сумку. — И я уверен, он будет признателен этой информации. Турок кивнул, пусть в его глазах и остался этот проницательный, немного изумлённый взгляд. — Будь осторожен на пути из города. В последнее время на дорогах немецкий патруль. Антонио не волновался на этот счёт. К настоящему времени он уже знал просёлочные дороги — он знал свой путь к фермерскому дому Ловино. — Я буду в городе до высадки. Однако я сомневаюсь, что мы ещё встретимся. — Он быстро встал, волнение возросло в его груди, когда он наконец позволил себе думать, куда он направлялся. Не было смысла отрицать это. Ловино был настоящей причиной, по которой Антонио был здесь; Ловино был причиной, по которой он рисковал всем. Стремительно направляясь к двери, Антонио едва услышал, как турок проговорил позади него: — Удачи, испанец. . Ловино кинул мешок муки на кухонную скамью и развернулся лицом к Феличиано. Его глупый братец испустил слабый писк и отшагнул назад. Ловино сердито посмотрел на него. — Что за раздражающую мелодию ты напевал весь вечер? Феличиано лишь почесал голову с этим своим глупым, пустым взглядом. — А? Ох. — Он пожал плечами. — Она не раздражающая, она миленькая. — Затем он продолжил напевать её, пока весело наполнял миску для фруктов томатами. Ловино едва не зарычал от раздражения. Феличиано поздно пришёл на собрание Сопротивления в кантине, заскочил внутрь и замахал как дурак, затем просто сел в конце комнаты, играясь с радиоприёмником. Это было неприемлемо. Когда Феличиано наконец поймёт всю серьёзность ситуации? Когда он прекратит вести себя как глупый маленький ребёнок и при этом выходить сухим из воды? И когда он прекратит напевать эту нелепую песню? — Она дурацкая, — сказал Ловино. — Прекрати. Сейчас же. Феличиано надул губы и заныл: — Но Ловино… — Тебе нужно быть немного серьёзнее, Феличиано. — Ловино не мог сдержать своего разочарования в голосе. Он знал, что, вероятно, слишком остро реагировал, но последнее время он не был в состоянии контролировать своё раздражение. Прошёл месяц с того момента, как раздражающий прекрасный испанец прижал к себе Ловино, когда они танцевали, с того момента, как тот коснулся его слёз и сказал, что будет ждать вечность. Один долгий, неменяющийся месяц, который ощущался как вечность и прошёл как целая жизнь. Ловино всё ещё чувствовал себя недостойным и запутавшимся. В сопротивлении он чувствовал себя потерянным, постоянно ограждённым от чего-либо стоящего во имя общего дела. Но более всего Ловино чувствовал себя болезненно одиноким и болезненно грустным. Так что сейчас он не мог не испытывать озлобленное раздражение, что Феличиано мог вести себя так чертовски счастливо и беззаботно. — Ты не можешь просто прохлаждаться на важных собраниях, сидя в углу и подпевая радио. Это не игрушки. Тебе нужно быть серьёзным, как я или дедушка. — Ловино вдруг подскочил, когда рука тяжело опустилась на его плечо. — Что же я тут слышу насчёт «быть серьёзным»? — Дедушка Рим поставил сумку с апельсинами на скамью с этой своей туповатой широкой улыбкой, с которой всегда ходил Феличиано. Ловино стиснул зубы и нахмурился. Именно то, что ему было нужно, — его дедушка, ведущий себя так же по-глупому весело. — Не слушай своего брата, Феличиано, он слишком серьезный, и не сказать, чтобы это шло ему на пользу. И у тебя прекрасный голос, прямо как у твоего дедушки! — Ловино попытался зло ответить, но Рим поднял руку. — Давай вот эту... — А затем этот придурок начал петь. Феличиано засмеялся, радостно хлопая в ладоши, и, конечно же, присоединился. Ловино незамедлительно закрыл руками уши. «La donna è mobile, Qual piuma al vento, Muta dʼaccento — e di pensiero.» — Дедушка, не будь нелепым! — Ловино про себя проклинал Верди, пятясь подальше от своей смущающей семьи и готовясь спасаться бегством. Иногда он серьёзно задумывался, был ли вообще родственником этих людей… — Я не шучу! Феличиано захихикал, Рим сохранял эту глупую улыбку на своём лице, и они оба повысили голос, угрожающе надвигаясь на Ловино. «Sempre un amabile, Leggiadro viso, In pianto o in riso, — è menzognero.» — ХВАТИТ! — Серьёзно, они хотя бы знали, как нелепо выглядели? Ловино отчаянно огляделся в поисках спасения, но ему помешал Рим, вставший перед ним и надевший ему на голову кастрюлю. Подумать только… но Ловино не станет смеяться, чёрт побери. Это было не смешно, это было по-детски, нелепо и… — Исчезните! Хватит! Оставьте меня в покое! Вы оба чокнутые, и я ухожу из этой семьи! «La donna è mobil’. Qual piuma al vento, muta d'accento — e di pensier!» Ловино наконец удалось бежать. Он увернулся от своего инфантильного брата и нелепого дедушки, пулей пересекая кухню, когда те направились следом, всё ещё распевая эту раздражающую канцону. Борясь с растущим в груди смехом, Ловино распахнул кухонную дверь, выбежал в гостиную и тут же застыл. Леденяще обжигающая дрожь прошла по его спине. Кровь схлынула с его лица, дыхание резко перехватило, а в груди сердце забилось в диком, неистовом потрясении. Антонио лишь улыбнулся ему у входной двери. Его зелёные глаза позабавлено сияли; его губы сдерживали приступ смеха. Щёки Ловино загорелись от смущения. Он стянул кастрюлю со своей головы и сердито на него посмотрел. — На что уставился, придурок? — Антонио! — Рим стремительно пересёк комнату, радостно улыбаясь, и радушно обнял испанца. — А, слава Богу! Я надеялся, что скоро тебя увижу. — Здравствуй, Рим! — счастливо сказал Антонио. — Рад тебя видеть! Неожиданно для себя, Ловино ощутил, как его сердце стянуло в груди, когда он осознал, насколько уставшим выглядел Антонио. Должно быть, он далеко ездил и тяжело работал. Ловино вдруг задумался, каково бы было подойти к Антонио и снять сумку с его плеча, провести его к дивану, сесть рядом с ним, обнять его, поцеловать его и смеяться вместе с ним… Ловино вытряхнул этот потрясающий навязчивый образ прочь. А он то думал, что так хорошо справлялся с игнорированием своих чувств. — Антонио! — воскликнул Феличиано, бегом пересекая комнату и оживлённо прыгая. — Ты принёс мне подарок? М, м, принёс? Антонио засмеялся и взъерошил волосы Феличиано. Ловино скрестил руки на груди и нахмурился, раздражённый и странно ревнующий. — Конечно же принёс, Фели! На этот раз у меня тут… — Антонио выдержал драматическую паузу, прежде чем потянуться к перекинутой за плечо большой сумке и достать оттуда футбольный мяч. Феличиано громко ахнул и выхватил его из рук Антонио. — Да! Отлично! Я потерял свой прошлый, на самом деле Ловино потерял его, и было просто невозможно найти новый, а я вообще-то последнее время хотел себе такой, потому что… — Рим слегка стукнул его по затылку. — То есть, эм, спасибо тебе, Антонио! — Не за что, Феличиано! И у меня есть кое-что особенное для Ловино! Ловино ощутил, как его кости сомкнуло. Антонио улыбался лучезарно ярко, соблазнительно, так тепло, добродушно и приятно; его растрёпанные каштановые кудри были немного длиннее, взгляд его глубоких зелёных глаз — таким выразительным, и… — Ловино, мой дорогой мальчик! — Слова Рима вывели Ловино из парализовавшего его оцепенения. — Прекрати быть маленьким грубым ублюдком и подойди сюда. Ловино вспомнил, кем был, и натянул на своё лицо сердитый взгляд, медленно пересекая комнату со всё ещё скрещёнными на груди руками. Он остановился прямо перед Антонио, настолько близко, что мог коснуться его, так близко, что мог чувствовать его запах… Антонио потянулся к своей сумке и вытащил оттуда небольшой красный предмет. Он подбросил его в воздухе, поймал и демонстративно протянул, его глаза сверкали этим ярким, знакомым озорством. Ловино с любопытством внимательно осмотрел круглый предмет в руке Антонио. Томат. Томат? Этот придурок подарил Феличиано футбольный мяч, и всё, что у него было для Ловино, это фрукт! После всех этих недель, после всего, что было… — Грёбаный томат? — Ловино вздрогнул, когда дедушка Рим дал ему подзатыльник. — Следите за манерами, молодой человек. Ловино почти забыл про чёртов томат. Сначала его застали с кастрюлей на голове, а теперь его дедушка наказывал его, будто ему было восемь лет. Могла ли эта ситуация вообще стать ещё более унизительной? Ловино потёр свою голову и сердито пронзил Рима злобным взглядом. — С чего бы мне хотеть этот дурацкий томат, Феличиано сегодня принёс целый мешок таких. — Не будь невежливым и возьми томат. — Я не хочу томат! — Возьми грёбаный томат, Ловино! Ловино зарычал и схватил дурацкий томат. Однако, вместо ожидаемого мягкого фрукта, небольшой предмет в его руке на самом деле был тяжёлым и гладким. Ловино почувствовал, как его бровь озадаченно приподнялась, затем он вопросительно взглянул на Антонио. Этот придурок же просто подмигнул. Рим виновато развёл руками. — Антонио, приношу тысячу извинений. Я до смерти люблю своих внуков, но они могут быть такими вот грубыми маленькими засранцами. Шея Ловино покраснела от злобы, но Антонио лишь рассмеялся и похлопал Рима по спине. — Пожалуйста, Рим, тут не за что извиняться. Это я тут должен приносить извинения за своё прибытие с задержкой. В последние месяцы маршруты стали такими сложными. Ловино ощутил дурное предчувствие от этих слов. Прямо как говорил Рим на последних собраниях — что всё увеличивающиеся появления военных вокруг деревни становятся всё более опасными. И снова их слова напомнили Ловино, какой же рискованной была работа Антонио. Феличиано, казалось, едва ли обратил внимание на их разговор, разглядывая свой футбольный мяч с каким-то глупым, отсутствующим взглядом. Рим же просто пренебрежительно махнул рукой. — Конечно, конечно, я понимаю это. Полагаю, у тебя есть информация для меня? Антонио кивнул. Они с Римом прошли к большому столу в центре комнаты и стали раскладывать на его поверхности листы документов из сумки Антонио. Феличиано запрыгнул на диван у лестницы, подбрасывая мяч из руки в руку, но Ловино остался там, где и стоял. Знакомая, неприятная тревога скручивалась в его животе, росла в груди. Он должен был знать, что это была за информация; должен был знать, как сильно рисковал Антонио. — Наконец-то я получил информацию прямо от американцев, — сказал Антонио. Он передал небольшую стопку бумаг Риму, который незамедлительно начал просматривать их. — Места высадки, — пробормотал Рим. — Я знал, что немецкая авиабаза доставит неприятностей. Антонио пожал плечами. — Конечно, это был лишь вопрос времени, когда американцы нацелятся на эту деревню. Что нам сейчас нужно — это план для них, как сбить побольше военных оккупантов до неизбежного сражения. Немцы слишком рассредоточены по всей Италии — у них нет ресурсов сразу же послать на помощь. — У тебя есть какой-то план? Антонио устало прошёлся рукой по волосам. — У меня есть кое-кто, работающий над этим. — Антонио положил руку поверх бумаг и посмотрел в глаза Риму пристальным, серьёзным взглядом. — Но, Рим, больше чем что-либо ещё, это крайне необходимо: эта информация не должна дойти до немцев. Они не должны знать абсолютно ничего об этой высадке. Ловино испустил долгий, беззвучный вздох, тревожный и беспокойный. Он подошёл и тяжело сел на диван рядом с Феличиано, перекатывая гладкий, твёрдый томат в своих руках. Феличиано сразу же потянулся к нему, и Ловино отвёл руку в сторону. — Ловино! — по-детски захныкал Феличиано. — Дай посмотреть, что это? Это же на самом деле не томат, да? — Да. — Ловино осторожно изучил странный подарок Антонио. — Он тяжёлый, будто бы сделан из стекла или чего-то вроде этого. — Он потряс его, и тот немного зазвенел. Должно быть, там внутри что-то было. Но что Антонио хотел сказать, подарив ему какую-то стеклянную головоломку? — Думаю, его можно открыть, но я не могу понять, как. — Ооох, — Феличиано звучал очарованным. — Зачем Антонио подарил тебе что-то настолько потрясающее? Ловино усмехнулся. — Потрясающее? Я даже не знаю, что это! — Он поднёс подарок к уху и снова потряс его. Да, там внутри точно что-то было. Он горел желанием узнать, что же это. Антонио и его глупые игры… разве он не знал, как же сильно Ловино ненавидел оставаться в неведении. — Тупоголовый испанец. Это меня с ума сведёт. Феличиано пожал плечами, быстро теряя интерес, и снова сфокусировал внимание на своём футбольном мяче. Ловино нежно пробежался руками по томату, изредка поглядывая на Рима и Антонио, корпящих над столом с документами. Было очевидно, насколько опасным всё становилось для Антонио. Если немцы узнают о его присутствии в деревне, он будет пойман, подвергнут пыткам из-за информации… убит. Ловино становилось так трудно совладать с этими противоречивыми эмоциями. Как бы сильно он ни старался, он просто не мог отрицать, как сильно его тянет к Антонио. Он не мог игнорировать, как же сильно скучал по нему, когда того не было, и как он жаждал быть с ним, когда испанец возвращался. Сейчас, просто наблюдая за Антонио через комнату — его лицо такое красивое и напряжённо-внимательное, когда он говорил, а тело такое сильное и грациозное, когда он двигался, — грудь Ловино разрывалась от желания просто коснуться его. Но он всё ещё был напуган. Он был напуган, потому что, чем больше месяцев пролетало, тем больше Антонио ездил с места на место, узнавал и вовлекал себя в секретные военные дела. Всё больше возрастала опасность вокруг него; всё более разыскиваемым и преследуемым он становился. Пока в то же самое время Ловино всё больше ощущал, как стены вокруг его сердца начинают разрушаться. И всё более вероятно шло к тому, что ему будет больно. Ловино потребовалась несколько мгновений, чтобы осознать, что он не сводил взгляд с Антонио, и ещё одно, чтобы осознать, что тот смотрел в ответ. Сердце Ловино подскочило. Но прежде чем он смог придумать, как среагировать, Антонио одарил его крошечной улыбкой и подмигнул. Ловино почти поперхнулся. Что, по его мнению, этот тупоголовый испанец вообще делал? Дедушка Рим был прямо здесь! Ловино попытался выглядеть невпечатлённым, закатил глаза и отвёл взгляд. Он не будет улыбаться. Он не будет признавать это сильное согревающее тепло, заполнившее его грудь и покалывающее шею. Он не будет улыбаться, чёрт возьми! Ловино почти вздохнул с облегчением, когда Рим и Антонио встали из-за стола и обменялись ещё несколькими документами, их короткий разговор окончился. Ловино с Феличиано тут же встали, чтобы присоединиться к ним. — Я пробуду в городе несколько недель, Рим, поэтому буду держать тебя в курсе, — сказал Антонио, небрежно заталкивая стопку бумаг в свою сумку. Желудок Ловино подскочил. Несколько недель… Он был одновременно переполнен ужасом и радостью при мысли об этом. Рим улыбался, отвечая: — Да, да. Пожалуйста, заходи, когда будешь свободен. Наш дом — твой дом, друг мой. На этих словах желудок Ловино скрутило. Заходи, когда будешь свободен… Он тяжело сглотнул. Это будет ужасно, это будет замечательно, это будет… — Конечно зайду! — Антонио ярко улыбнулся, и эта улыбка осветила его глаза, его лицо, целую комнату… Ловино поднял взгляд к потолку и испустил очень длинный вздох. Ох, он не думал, что сможет долго продержаться. Его грудь заныла от ревности, когда Антонио притянул Феличиано в свои объятия. — Береги себя, Фели. — Приходи поскорее, Антонио! Антонио кивнул, повернулся, и, несмотря на каждую отчаянную, болезненную каплю желания в своём теле, Ловино отшагнул назад. Его сердце начало сильно биться. Не здесь… не сейчас… он не мог позволить Антонио обнять себя, он не мог справиться с этим, почему Антонио наклонялся к нему, что он вообще… Сильно бьющееся в груди сердце Ловино остановилось, когда он почувствовал тёплое дыхание Антонио у своего уха. — Всё ещё жду, mi corazón. Ловино подавил рождающийся в его груди вздох. Его глаза расширились, а лицо густо покраснело. Антонио отстранился, его взгляд всё ещё был прикован к Ловино, на его губах была небольшая довольная улыбка, а в глазах — выразительный, горящий взгляд. Они не сводили глаз друг с друга, пока Рим поспешно не схватил Антонио за руку, насильно направляя к двери и почти яростно целуя его щёки на прощание. — До следующей встречи! О, и, Антонио, скажи-ка мне. Ты умеешь петь? Антонио немного изумлённо улыбнулся, выражение его лица было слегка озадаченным. — Петь? А что? Рим сузил глаза. — Потому что, если ты ещё раз посмотришь так на моего внука, я тебя кастрирую. Ловино не мог в это поверить. Он ощутил, как его лицо искажается в чистом потрясении. Как много Рим знал? И как посмел он сказать это Антонио? — Дедушка! — воскликнул Ловино, окончательно сгорающий от стыда. Что Антонио вообще может подумать? Выражение лица испанца стало непроницаемым, пока Рим не разразился скрипучим смехом. Антонио вздохнул с облегчением и тоже рассмеялся. — Нет, нет, — смеялся Рим, тяжело похлопывая испанца по плечу. — Но, Антонио, на самом деле. — Рим тут же перестал смеяться и поймал его взгляд, враждебно смотря своими мрачными глазами. — Я абсолютно серьёзно. Ловино стукнул себя ладонью по лбу. Он разрывался между желанием умереть от смущения и желанием разбить что-нибудь о стену. Феличиано же, казалось, находил эту ситуацию забавной. Антонио попятился к двери, всё ещё отважно улыбаясь. — Мы… эм. Поговорим позже, Рим. — Поговорим! — Рим весело улыбнулся, довольно помахав Антонио рукой. Когда взгляд испанца пересёкся с его взглядом, Ловино не знал, отвести ли взгляд в сторону или же как-то попытаться извиниться. Однако Рим сделал выразительное режущее движение рукой ниже талии, так что Антонио просто одарил Ловино одной последней улыбкой, прежде чем выскочить за дверь. Ловино на мгновение задался вопросом, было ли вообще возможно умереть от смущения. Рим хлопнул в ладоши, повернулся и широко улыбнулся. — Итак, — весело сказал он.— Кто хочет пасту на ужин? — Оо, оо! — Феличиано подпрыгнул и помчался обратно на кухню. Ловино гортанно зарычал, заставив себя пойти следом. — Я ухожу из этой семьи. . Ловино не мог уснуть. Как он вообще мог спать сегодня? В его голове крутились постоянные, выводящие из себя мысли об Антонио, наполненные страхом и волнением по поводу завтрашнего утра. Впервые Ловино будет учувствовать в миссии вместе с Антонио. Правда, там также будет и дедушка Рим, но Ловино всё ещё не мог контролировать свою раздражающую, скребущую, почти болезненную нервозность, скручивающуюся в животе. После сокрушающего смущения прошлым вечером, Ловино не предоставилось возможности поговорить с Антонио наедине. А теперь, когда у Рима, казалось, начинало расти подозрение, Ловино стал задаваться вопросом, будет ли у него когда-нибудь эта возможность — и, что более важно, хотел ли он её. Последние недели Ловино прилагал все усилия, чтобы не думать об Антонио. И делал он это так, как и всегда, когда пытался забыть. Он сосредотачивался на сопротивлении, пытался доказать, что был достойным. Казалось, это даже работало — дедушка Рим наконец выдал Ловино свой собственный пистолет. Он бросился в организацию, бросился в празднование. Пару дней назад он прошёл через то, что сильно напился на незапланированном праздновании в фермерском доме, только чтобы на следующий день проснуться с сухостью во рту, раскалывающейся головой и смутными, приводящими в ужас воспоминаниями о том, как он танцевал, пел и играл на своей гитаре на столе. И всё же до сих пор, всегда, неизменно Ловино думал об Антонио. Мечтал о нём. Ждал его. Было невозможно забыть Антонио, когда тот был далеко, и ещё сложнее сейчас, когда он был здесь, в деревне, совсем близко. Конечно же Ловино не мог заснуть. И поэтому он лежал в тишине, уставившись в стену, не слыша дыхания Феличиано, лежащего на кровати в другом конце комнаты. Сегодня Феличиано странно не терпелось отправиться на рынок, и всё же он вернулся в дом ни с чем за исключением необъяснимой плитки шоколада. У Ловино едва было время задуматься, где он мог взять её. Вместо этого его сознание было заполнено сегодняшними воспоминаниями об Антонио в кантине. Участники Сопротивления были так рады увидеть его — но, конечно же, все всегда были рады видеть Антонио. Ловино просто сидел на столе в конце комнаты, наблюдая, как они пожимали руку испанца, как тепло болтали, счастливо улыбались, весело смеялись. Всем нравился Антонио. Но как он вообще мог не нравится? И вновь Ловино не мог не задуматься: как мог кто-то настолько чертовски дружелюбный и популярный как Антонио полюбить его? — Ловино? — Видимо, Феличиано тоже не мог уснуть. — Мм? Голос Феличиано прорезался прямо сквозь беспорядочные мысли Ловино: — Что ты думаешь об Антонио? Ловино почти поперхнулся. Он вздохнул, затем немедленно закашлял в попытке скрыть это. Ему надо было напомнить себе, что Феличиано не мог читать его мысли. Феличиано не мог знать, что Ловино чувствует к Антонио… несомненно… — С какой стати ты вообще спрашиваешь меня об этом? — Ну, он тебе разве не нравится? Ловино фыркнул и попытался звучать оскорблённым: — Нравится мне? Этот испанский придурок? Какого чёрта он должен мне нравится? — Ну, мне он нравится, и дедушке, и я просто подумал, что и тебе тоже. Возможно. Немного сильнее, чем нам. Пульс Ловино участился, и тугой узел страха образовался в животе. Но нет, Феличиано просто не мог знать. Ловино слишком хорошо скрывал свои чувства, слишком основательно. Как вообще мог глупый маленький Феличиано увидеть что-то сквозь это? — Ну, это не так. — Ох, — Феличиано звучал удивлённым. — Тогда ладно. Ловино переждал пару мгновений, прежде чем осторожно выдохнуть с облегчением. Он не знал, что заставило Феличиано начать спрашивать об этом, но с этого момента Ловино собирался быть немного более осторожным. Уже было плохо, что дедушка Рим начал что-то подозревать, но Феличиано… Боже, Ловино, должно быть, более очевиден в своих эмоциях, чем он думал! — Ловино? Ловино стиснул зубы. — Чего? — Ты когда-нибудь думал сказать Антонио, что он… тебе не нравится? Рассудок Ловино помутился. Феличиано знал… Простыни, казалось, вдруг начали душить его, когда пот стал проступать у его шеи. — Ловино? — Спи, Феличиано. — Ловино надеялся, что брат не смог услышать отчаяние в его голосе. Он глубоко задышал и попытался привести в порядок свои беспорядочные мысли, носящиеся в голове. Если все, казалось, могли знать чувства Ловино, в чём вообще был смысл дальше пытаться их скрывать? В конце концов, они не собирались проходить. Но он знал ответ; знал причину. Потому что он всё ещё так боялся почувствовать боль. — Ловино? Ловино почти подпрыгнул. — Ради Бога, Феличиано, чего тебе надо? На этот раз Феличиано звучал более уверенно. — Тебе нравится Антонио, и ты хочешь сказать ему это, но ты волнуешься по поводу того, что будет, когда ты это сделаешь. Не то чтобы я правда упрекаю тебя, потому что дедушка Рим грозился кастрировать его и прочее, но, возможно… возможно, если бы ты просто объяснил… — Феличиано, — тихо, почти затаив дыхание сказал Ловино. На мгновение он задумался, как объяснить свои эмоции, свои причины. Когда он наконец заговорил, то это было больше похоже на то, как будто он говорил это самому себе. Феличиано, вероятно, даже и не поймёт. — Иногда мы чувствуем то, что никогда не сможем высказать. Иногда у нас есть секреты, которые должны так ими и остаться. Иногда… — Ловино остановился, видя улыбающееся лицо Антонио в темноте, и осознал, что даже не знал, верил ли в то, что говорил. — Иногда есть вещи, которые просто не стоят риска. Пусть даже он и сказал это, Ловино знал, что врал сам себе. Антонио был единственным, что имело значение; Антонио был всем. Он унёс прочь неуверенность Ловино, его одиночество. В Ловино была пустота, которую только Антонио мог заполнить, и было просто пугающим, насколько же опустошённым Ловино себя чувствовал без него. Антонио проник внутрь Ловино, в место, о существовании которого последний даже не знал, и заполнил его счастьем, ощущением, что он нужен и любим, и яркой радостью, которая выходила за пределы всего, что он только думал вообще возможно испытать. Когда Антонио уходил, Ловино существовал. И только когда он был с Антонио — Ловино по-настоящему жил. И это было тем, чем он рисковал. Эта радость, это блаженство, эта завершённость. Это было тем, что он так боялся ощутить и против чего так отчаянно сопротивлялся. Потому что это было тем, что он боялся потерять. Ловино знал, что, если он примет это, поверит в это, ощутит это, и если затем это всё потеряет, то он просто не сможет пережить этого. Но затем он вспомнил идеальное ощущение в объятиях Антонио; лёгкое прикосновение его тёплой руки на своей щеке. Вспомнил надежду и любовь в глазах Антонио, радость и красоту в его улыбке. Ловино тянуло к Антонио каждой его частичкой. Это было тяжело осознавать. Но если Антонио не стоил риска, то ничего не стоило. . «Миссия» была шуткой. Четыре часа тащиться по просёлочным дорогам к удалённому горному расположению воюющих партизан, пятнадцать минут получать новости о немецком патруле в этих местах, и теперь Ловино устало плёлся по дороге домой позади Антонио и Рима с явным ощущением того, что те взяли его с собой только чтобы сделать одолжение. Он пнул ногой камень на грунтовую дорогу перед собой, держа руки в карманах, хмурясь самому себе. Он чувствовал себя дураком. В чём вообще был смысл Риму давать ему пистолет, если у него никогда не будет возможности им воспользоваться? Ловино хотел доказать, что достоин. Хотел показать всем, что, как бы они не думали, он тоже мог быть важным участником сопротивления. Он мог сражаться за страну, которую любил. И, наблюдая, как Антонио неторопливо и легко идёт по дороге перед ним, с разносимым на лёгком ветру немелодичным насвистыванием, со своими кудрявыми каштановыми волосами, развевающимися от ветра, Ловино не мог отрицать, что больше всего он хотел впечатлить этого человека. Он хотел, чтобы храбрый, красивый, выводящий из себя весёлый испанец знал, что он тоже мог быть храбрым. Ловино хотел доказать самому себе заслуженность непостижимых чувств Антонио. Ловино пинал камень по дороге, быстро заскучав от несменяемого пейзажа вокруг себя. Высокий отвесный холм показался над широкой просёлочной дрогой, и покатый пологий подъём вёл к зелёным полям и долинам, раскинувшимся снизу. Ловино поднял взгляд и наблюдал, как далёкие грозовые тучи скапливаются за горами. День был не по сезону тёплым, но быстро становился прохладнее, когда небо начало темнеть. Ветер тоже начинал усиливаться, своими порывами быстро раскачивая деревья, окружающие дорогу. Видимо, эта приятная солнечная погода долго не продлится; вероятно даже будет буря, которая ударит в странно тёплые зимние дни. Ловино проворчал себе под нос, стирая пот со свой брови. Эта скучная, бессмысленная ходьба отказывалась кончаться, и чувствовалось, будто бы они будут идти целую вечность. Когда они, чёрт возьми, остановятся? Глубоко вздохнув, Ловино уже было начал требовать передышку, когда громкий, резкий звук, похожий на выстрел, прервал его. Сердце Ловино упало в пятки, пока Антонио и Рим быстро обернулись на звук, оба доставая своё оружие. Спеша и не раздумывая, Ловино попытался сделать то же самое, но ступил ногой на неровную дорогу и споткнулся. Острая, обжигающая боль прострелила его колено, и он вскрикнул, падая. — ЛОВИНО! — Крик дедушки Рима был резким от паники. Но первым к нему подбежал Антонио, падая на колени, прежде чем Ловино даже смог осмыслить, что происходило. Антонио пробежался руками по куртке Ловино, быстро, выискивающе и озадаченно. — Ловино, ты ранен? Ловино? Рим, осмотри местность вокруг. Ловино, ответь мне! Сердце Ловино сильно билось, а голова кружилась, он стал подниматься и отбил прочь руки Антонио. — Может хватит, что с тобой не так, это всего лишь моё… — Ловино осёкся и охнул, его ногу обожгла внезапная мучительная волна боли. — …КОЛЕНО, ДЕРЬМО, ВОТ ДЕРЬМО! Антонио выдохнул с облегчением. — Ах. Gracias a Dios. Ловино попытался сердито на него посмотреть, пусть ему и приходилось смаргивать слёзы от боли. — Слава Богу? Это охренеть как убивает меня, ты, придурок, что ты, ох чёрт, нет, не трогай его АРГХ! — Ловино почувствовал, как ладонь дедушки Рима зажала его рот, чтобы прервать его крик. — Ловино. Ты в порядке. Позволь Антонио проверить твоё колено. Похоже, что этот звук был от хрустнувшей ветки дерева, но иногда по этой дороге проходит немецкий патруль, поэтому тебе всё ещё нужно вести себя тихо. И следи за своим чёртовым ртом. Ловино со злостью бросил на него сердитый взгляд. Рим, вероятно, говорил это только чтобы заставить его замолчать. Без сомнений, они бы не шли этой дорогой так открыто, если бы была реальная вероятность встретить немецких патрульных. Как бы то ни было, Ловино кивнул, и Рим убрал свою руку. В это же время Антонио снял его ботинок, и Ловино пришлось зажать рот своей же рукой, чтобы не закричать. Он боролся с собой, чтобы не пнуть Антонио, пока тот аккуратно ощупывал его травмированную ногу. — Это всего лишь растяжение, — сказал Антонио с облегчением. Он ярко улыбнулся Ловино. — Ничего не сломано. Однако тебе нельзя опираться на неё — нам нужно будет идти медленно. Рим тяжело выдохнул. — А, хорошо. Но мы уже и так задержались, а после сегодняшней встречи Феличиано с информатором… — Ты можешь пойти вперёд, Рим, — Антонио сказал это слишком уж быстро. — Я могу помочь Ловино дойти до дома. Брови Ловино подскочили, его сердцебиение участилось. Рим перевёл взгляд с Антонио на Ловино, затем на долину. Он неохотно кивнул. — Ты знаешь, как сильно Феличиано может запаниковать. Мне лучше поспешить. — Рим немедленно направился дальше по дороге, прокричав, уходя: — Идите как можно быстрее и будьте осторожны. Антонио чуть махнул ему. — Всегда, Рим. Ловино почти забыл про свою больную коленку. Дедушка Рим оставил их одних. Ловино был наедине с Антонио. Впервые после того головокружительного танца в кантине, после того чудесного, ужасного, ошеломляющего разговора в переулке. Ловино не знал, что делать в такой ситуации. Антонио улыбнулся ему, ярко, радостно и сногсшибательно. Ловино сердито посмотрел в ответ. — Мне не нужна твоя помощь. Я сам могу дойти. Антонио выглядел сомневающимся. — Если перенесёшь вес на это колено, оно разбухнет как переспелый томат. Упоминание томатов навело Ловино прямо на мысли о стеклянном томате, покоящимся дома в верхнем ящике. Сердце забилось ещё быстрей, отправляя его разгорячённую кровь прямо к щекам. Прошло всего два дня, а Ловино был уже чертовски раздражён, что не мог выяснить, как открыть этот дурацкий подарок. Что не так с Антонио и что за глупые игры? — Что ж, тогда я допрыгаю. Полное сомнения выражение лица Антонио сменилось на позабавленное. — Всю дорогу до дома? Ловино с вызовом ответил: — Да. — Я могу понести тебя. — Антонио широко улыбнулся и поиграл бровями. Глаза Ловино расширились в испуге. — Ох, нет. Нет, ты, чёрт возьми, не можешь. — Он заставил себя встать на ноги, сделал решительный шаг вперёд и сразу же потерял равновесие, когда волна неистовой, мучительной боли прострелила его ногу. Антонио надёжно поймал его своими руками. — Ох, Ловино, ты такой упрямый. Ради Бога, позволь мне помочь тебе. — Но Антонио улыбался, пока говорил это, помогая Ловино доковылять до большого камня у утёса неподалёку. — Я не нуждаюсь в твоей помощи, — снова пробормотал Ловино, отказываясь признавать, как крепкая хватка Антонио перехватывала его дыхание и посылала эту знакомую дрожь по его спине. — Что ж, ты нуждаешься в том, чтобы кто-то перевязал твою коленку. А теперь сядь и просто попытайся расслабиться, ладно? No seas tonto. (Не будь глупым) Ловино тяжело уселся, пристально и свирепо смотря на него, пока Антонио положил ботинок в сумку и вытащил оттуда бинт. — Не называй меня так. Антонио хихикнул, опустившись на колени и потянувшись к ноге Ловино. — Хорошо. No seas tan adorable. (Не будь таким очаровательным) Ловино густо покраснел. — И так меня тоже не называй! — Он поёрзал на твёрдом камне, чувствуя, как что-то некомфортно врезалось в его бедро. Потянувшись к карману, он вытянул оттуда свой бесполезный пистолет и положил его на камень рядом с собой. Антонио уставился на оружие, резко черневшее на бледно-сером камне. — Разве дедушка не говорил тебе? Никогда не доставай пистолет, если только ты не собираешься его использовать. Ловино закатил глаза. Неужели Антонио думал, что он ничего не знает, если только дедушка ему не скажет? — Я знаю! Но это всего на минутку, я положу его обратно. Антонио поднял брови. — Не забудь, — предостерегающе сказал он. — Я не глупый, — проворчал Ловино. Затем он вздохнул и смирился с болезненным, смущающим, нежным ощущением тёплых рук Антонио на своей больной коленке. Ловино тяжело сглотнул, когда Антонио с осторожностью обматывал длинный белый бинт вокруг распухшей ноги. Он искал, что сказать, чтобы не просто сидеть в тишине, уставившись на сильные смуглые руки Антонио. — Сегодня была не очень-то и опасная миссия, да? Антонио взглянул на него своими яркими зелёными глазами сквозь тёмные непослушные кудри. — Каждая миссия опасная. Сердце Ловино неровно забилось, поэтому он перевёл взгляд с этих глаз на темнеющий горизонт. — Ты говоришь как дедушка. Антонио засмеялся, вновь сосредотачиваясь на оборачивании белой ткани вокруг его колена. — Но это правда, Ловино. — Он всё равно не позволит мне отправиться на настоящую миссию. Хотел бы я, чтобы он прекратил оберегать меня. Антонио пожал плечами. — Что ж, это то, что делаешь, когда любишь кого-то. Тёплое прикосновение пальцев Антонио послало крошечные покалывающие разряды по всему телу Ловино. С неохотой пришлось признать, что это хотя бы отвлекло его разум от боли. — Я могу позаботиться о себе. Я могу справиться с опасностью. — Я знаю, что ты можешь. Ловино был удивлён своему сильному восторгу от слов Антонио, за которым последовало разочарование, когда тот завязал бинт и убрал свои руки. Он очень нежно огладил ногу Ловино, показывая, что закончил, но так и не двинулся, чтобы встать. Ловино задумчиво взглянул на него. — Ты бы взял меня на одну из своих миссий? Антонио чуть наклонился вперёд, его развевающиеся на ветру волосы спадали на глаза. — Твой дедушка убьёт меня, если я что-то сделаю за его спиной. — Ловино фыркнул, но Антонио быстро продолжил: — Но мне всегда может быть нужен верный помощник — так что, возможно, я обсужу это с Римом. Кроме того, со мной ты всегда будешь в безопасности. У Ловино практически отвисла челюсть. Он пару раз моргнул, потерявший дар речи и остолбеневший. Антонио действительно выдвинет его кандидатуру на настоящую миссию? Для чего-то важного? — Ты серьёзно? — Антонио кивнул. Сердце Ловино, казалось, воспарило в его груди, боль в колене совершенно забылась. Антонио доверял ему. Антонио верил, что он был достойным. Это чувство было странно бодрящим. Но ещё больше этого… — Почему я буду в безопасности с тобой? Антонио подмигнул. — Потому что я буду защищать тебя, ценой своей жизни. Ловино непроизвольно попытался пнуть Антонио своей повреждённой ногой, пусть даже при этом его сердце радостно подскочило. — Ты говоришь настолько глупые вещи, драматичный испанец! Антонио лишь хихикнул. — Но сначала я требую с тебя обещание. Ловино скрестил руки на груди и сердито на него посмотрел. Вечно эти глупые игры… — Обещание? — Что, если только мы когда-нибудь попадём в опасность, ты будешь делать только то, что я скажу. Ловино с осторожностью внимательно посмотрел на Антонио своими прищуренными глазами. Он уже давал это обещание ранее. — Ладно, — пробормотал он. Антонио чуть повернул голову, прикладывая ладонь к своему уху. — Что-что? — Ладно! — проворчал Ловино сквозь стиснутые зубы. — Прошу прощения? — Антонио наклонился ближе, его улыбка стала ещё шире — этот придурок, очевидно, слишком уж забавлялся. Ловино закатил глаза. — Ох, ради Бога… я обещаю. Антонио рассмеялся и отодвинулся. — Вот и замечательно, это было так трудно? Губы Ловино изогнулись в небольшой предательской улыбке. — Но ты правда говоришь такие глупые мелодраматичные вещи. Антонио перекинул сумку за плечо и широко улыбнулся. — Ах, но если они могут заставить тебя так улыбаться, как я могу устоять? Сердце Ловино раздражающе затрепетало. — Ох, да прекрати уже, ты правда думаешь… — Тсс. — Антонио резко поднял руку и повернул голову, его улыбка ушла, а взгляд стал жёстким. Ловино незамедлительно умолк, в животе похолодело от поразительной смены поведения Антонио. Он осторожно прислушался, но не смог услышать ничего кроме ветра, даже когда ужасная тревога начала страшно расти внутри него. Антонио не пошевелился. Ловино начал спрашивать, в чём дело, когда низкий слабый гул тихо раздался на небольшом расстоянии. Он медленно приближался и становился отчётливей, пока Ловино с нахлынувшим от страха жаром не узнал в этом звук двигателя машины. Он встретился взглядом с широко раскрытыми и потемневшими глазами Антонио, прямо когда слова дедушки Рима прозвучали в его ушах — Иногда по этой дороге проходит немецкий патруль… Это мгновение, казалось, растянулось, затуманенное, нереальное и длящееся уж слишком долго. Оно прервалось, когда Антонио лихорадочно поднялся на ноги, схватил Ловино под руку и потянул его с грунтовой дороги в сторону невысокого пологого подъёма. Ловино едва чувствовал боль в своём колене. У него не было времени обдумать или почувствовать что-то, прежде чем Антонио поспешно потянул его к каменной насыпи возле дороги — одному из многих окопов, которые долго прокладывались через всю итальянскую деревню. Они тяжело упали на землю в вырытую впадину, невидимую и ограждённую от дороги. Голова Ловино почти болезненно закружилась. — Что мы будем… — Тсс, Ловино, — твёрдо прошептал Антонио, взгляд его был суровым и пристальным, его тело почти касалось тела Ловино в этом небольшом тесном пространстве. — Только то, что я скажу, помнишь? Сохраняй тишину и не шевелись. Они проедут мимо. Ловино сглотнул и кивнул, его потрясение быстро превращалось в страх. Всё происходило слишком быстро. Он пытался дышать спокойно несмотря на растущий ужас, ожидая и молясь, чтобы этот противный гул машинного двигателя прошёл мимо них. Звук неуклонно усиливался и приближался, пока не раздался на дороге перед ними, и Ловино забыл молиться; забыл дышать. Затем гул стал тише, запнулся и полностью прекратился. Ловино ощутил, как его сердце остановилось вместе с этим звуком. Зачем они отключили мотор? Почему машина остановилась? Ловино взглянул на Антонио с любопытством, с отчаянием, будто бы тот мог каким-то образом услышать и ответить на его безмолвный вопрос. Но Антонио просто озадаченно смотрел, пока вдруг с внезапной вспышкой почти наполненного страхом осознания его губы немного разомкнулись, а глаза расширились. И тогда Ловино понял. Его пистолет всё ещё лежал на видном месте на том камне у дороги. Сердце Ловино ушло в пятки. Он покачал головой с яростным отрицанием, леденящий пот проступал на коже, обжигающие слёзы собирались в глазах. Как он мог сделать что-то настолько глупое? Антонио говорил ему не доставать пистолет! Он знал, что не надо доставать пистолет! — Прости меня, — прошептал Ловино, его руки подлетели ко рту. Двери машины открылись и с хлопком закрылись над ними; грубые, легкоузнаваемые немецкие голоса заглушили ветер. Страх и стыд заполнили застывшие вены Ловино. Его голос надломился, когда он вновь прошептал: — Прости меня, мне так жаль, я… Антонио покачал головой и коснулся пальцами губ Ловино. — Тсс. Нет, — одними губами безмолвно проговорил Антонио. Затем быстро, решительно обвил рукой талию Ловино и притянул ближе к себе. Без гордости, без раздумий, без причины Ловино отчаянно прижался к нему. Звук тяжёлых шагов военных ботинок отбивал по дороге над ними, периодически прерываясь выкриками и приказами этих низких, громких, парализующих немецких голосов. Ловино же просто вцепился в Антонио. Он не мог сдержать слёз, не мог не ощущать стыда. Он мог только спрятать своё лицо у шеи Антонио и ждать. Ловино учащённо дышал рядом с Антонио, его сердце неистово колотилось, в то время как его страх смешался с чем-то ещё. Антонио был так близко. Крепко прижимал Ловино к себе, поглаживал его по спине, по волосам, касался его щеки и стирал его слёзы. Антонио успокаивал его, утешал его и подбадривал, не произнося ни слова. Ловино закрыл свои глаза. Он не заслужил этого. Он не заслужил Антонио. Всё это было из-за Ловино, теперь единственное, что уберегало Антонио от пыток и смерти, это крохотный, неглубокий окоп. Если немецкие солдаты поймают его сейчас, это будет по вине Ловино. Горячие слёзы отказывались прекращать литься. Ловино даже было всё равно, что его безудержно трясло; он мог думать только о том, что Антонио будет схвачен, будет убит, и всё это из-за его глупой ошибки… Он вдруг поднял взгляд, нуждаясь в том, чтобы как-то извиниться, но внезапно остановился, взглянув в странно нежные, утешительно успокаивающие, блестящие зелёные глаза Антонио. Он не выглядел злым. Не выглядел напуганным. Антонио просто выглядел как самый замечательный, добрый, красивый и важный для Ловино человек во всём мире. Но эти грубые немецкие голоса продолжали кричать. Эти тяжёлые, стучащие ботинки ещё двигались, становились ближе, быстрее, пока не простучали прямо возле окопа. Ловино осознал, что они не остановились. Солдаты проверяли обочину. В груди Ловино скребла паника, тошнотворная и невыносимая, слишком жгущая и слишком неправильная. Он сдерживал рыдания, трясясь и покрываясь потом, даже когда Антонио поглаживал его по волосам и успокаивающе смотрел в его глаза. Это не было реально, он не мог сделать этого, он не мог дышать… Низкий голос прокричал прямо сверху. Антонио напрягся. Его рука двинулась к бедру, и с приводящей в ужас волной головокружения Ловино осознал, что тот потянулся за своим пистолетом. Разум Ловино застыл от ужаса. Кровь бурлила, горло сдавило от пульсирующего, скребущего страха. Он никогда не испытывал такого ужаса в своей жизни. Антонио лишь сжал Ловино крепче, коснулся губами его уха и прошептал настолько тихо, что Ловино не мог быть уверен, услышал ли это: — Ценой своей жизни. Дрожь прошла по всему телу Ловино, и дыхание перехватило. Было почти болезненно, как же сильно его поразило осознание: Антонио серьёзно говорил эти слова. Антонио правда умер бы за него. Грудь Ловино заныла, когда испанец устроил свою голову рядом с его, когда их дыхание смешалось, когда их сердца быстро забились между ними. В эти мгновения, которые могли стать их последними, всё, чего Ловино хотел, это быть с Антонио; обнять его, чувствовать его, хотел принять то, что он никогда ранее не позволял себе принять. Он закрыл глаза и ощутил, как невысказанные слова пульсируют сквозь каждую его частичку. Я люблю тебя. Но затем шаги затопали обратно к дороге. Кричащие голоса стали отдаляться. Ловино затаил дыхание, не в силах пошевелиться, его глаза всё ещё были сжаты. Он боялся надеяться; боялся дышать. Спустя по ощущениям целую вечность двигатель машины вновь завёлся. Он громко взревел, оглушительно заскрежетал, и наконец надрывный звук двинулся с места и исчез на расстоянии. Глаза Ловино распахнулись, и он не смог сдержать всхлип от облегчения, пусть даже и вновь немедленно зажал свой рот рукой. Антонио тяжело выдохнул и убрал свой пистолет. Они продолжали лежать рядом ещё несколько мгновений, безмолвно, в ожидании, пока Антонио наконец не поднял взгляд и начал приподниматься. Ловино тут же запаниковал. Что если это была уловка? Что если они ещё были там? — Нет, нет, нет, — прошептал Ловино, качая головой, хватая руку Антонио и пытаясь остановить его. Антонио успокаивающе улыбнулся и взял Ловино за руку, нежно сжимая её. Затем он выглянул из-за вершины насыпи. — Они ушли. Ловино содрогнулся от переполняющего облегчения, холодный пот проступил на его коже. Его слёзы ужаса перешли в судорожное дыхание от облегчения. — Ох, Боже, Антонио! — он вздохнул, положив руку на свою вздымающуюся грудь, как будто это могло помочь ему дышать. А затем, внезапно, его осенило. Как он себя вёл, что он делал, что он говорил… Ловино никогда не чувствовал себя более смущённым за всю свою жизнь. Он вырвал свою руку из руки Антонио, поднялся и отпрянул в сторону. Охвативший его стыд лишь усиливал его позорные слёзы. — Ловино? — Антонио звучал обеспокоенно. — Нет! — Ловино инстинктивно попытался спрятать своё лицо. — Нет, нет, я идиот! Я сделал такую глупую ошибку! Она могла стоить нам всего, и… — Ловино нужно было вдохнуть воздуха. — И я такой трус! Антонио вздохнул мягко, с придыханием и положил руку на плечо Ловино. — Нет, Ловино… — Хватит! — Ловино уклонился от прикосновения Антонио, разозлённый, растерянный и униженный. — Не будь так добр ко мне, прекрати всегда быть таким хорошим со мной! Я всего лишь трус, потому что когда что-то такое происходит, я распадаюсь на части! Не удивительно, что дедушка не позволяет мне пойти на настоящую миссию, потому что взгляни на меня! Мне так страшно! Мне страшно, что что-то может случиться с тобой, с дедушкой, с Феличиано; я боюсь, что меня схватят, будут пытать и убьют, я боюсь того, что чувствую к тебе… — Ловино осёкся и захлопнул ладонью свой рот. Ох дерьмо, он сказал это. Он действительно сказал это. — Дерьмо, дерьмо, проклятье! — Ловино поднялся на ноги, совершенно забыв про своё поврежденное колено. Он сделал всего один шаг и упал на землю. Нет, нет, нет… — ДЕРЬМО! Ловино целиком и полностью сгорал от стыда. Он хотел исчезнуть; хотел умереть. Он хотел, чтобы возник огромный пролом в земле и поглотил его всего. Ловино сел, согнув колени и обхватив их руками, и положил свою голову на руки. Возможно, это был сон. Возможно, он проснётся, если просто достаточно сильно пожелает. Возможно… — Это нормально, Ловино. — Ловино почувствовал, что Антонио сел рядом с ним, но не смог заставить себя взглянуть на него. Воздух вокруг них холодел с каждой секундой, прохладный бриз сделал пот на коже Ловино холодным. Успокаивающая тишина раннего вечера ощущалась намного сильней после ранее произошедших неприятных и бурных событий. Они сидели в тишине ещё пару мгновений, пока Антонио вновь не заговорил: — Ох, mi corazón. Сейчас всё хорошо. — Нет, — пробормотал Ловино. — Не хорошо. Антонио помедлил мгновение. — Ловино, ты не был бы человеком, если бы не боялся. Ловино усмехнулся в свои руки. — Тебе легко говорить это. Ты ничего не боишься. Ты самый храбрый человек, которого я знаю, ты не понимаешь… — Ты думаешь, я не боюсь? — прервал его Антонио, затем тихо и сухо рассмеялся. — Ловино, это было ужасно страшно. Конечно же я боялся. И я боюсь всех тех вещей, что ты перечислил. Того, что что-то произойдёт с Римом, с Фели, не дай Бог — с тобой. Того, что меня схватят… — Антонио устало вздохнул. — Того, что Гестапо со мной сделает. Ловино усиленно покачал головой. — Не надо. — Он не мог говорить об этом. Он не мог даже думать об этом. Антонио потребовалось несколько мгновений, чтобы продолжить. — Я боюсь того же, чего и ты, Ловино. Ловино повернул голову на своих руках, наконец встречаясь со взглядом Антонио. Его улыбка была слишком понимающей, его глаза были слишком добрыми, его красивое лицо обрамляли его спадающие кудри и темнеющее небо. При виде его таким сердце Ловино подскочило и наполнилось чувствами. Он почти забыл чувствовать своё смущение. — Ловино, все мы боимся. Но некоторые вещи просто стоят того, чтобы пройти через этот страх. Некоторые вещи более важны. — Антонио заправил прядь волос за ухо Ловино, знакомый захватывающий дыхание жест, который приносил с собой море воспоминаний и эмоций. — Некоторые вещи того стоят. Ловино не смог ответить. Он мог только закрыть глаза и отвернуть свою голову. Он даже не знал, почему он это сделал. Это было неконтролируемо; инстинкт, который он так долго развивал и спрятал так глубоко, что он не мог поступить иначе. Отрицание своих чувств к Антонио теперь стало какой-то странной частью него. Ловино понимал, что больше не ограждал себя от боли — он только приносил её, и всё же он не знал, как остановиться. Он всё ещё пытался сказать себе, что любовь к Антонио не стоила боли. Ловино аккуратно вытер уголок своего глаза, прежде чем очередная слеза смогла пролиться. — Пойдём, Ловино. — Антонио взял Ловино за руку и слегка, успокаивающе сжал её. — Уже темнеет. Обопрись на меня, и я помогу тебе. Ловино молча кивнул. Он позволил Антонио помочь ему подняться на ноги, позволил ему обхватить себя вокруг своей талии и помочь идти. Но он не мог смотреть на Антонио. Ему невыносимо было видеть это скрытое огорчение в этих добрых зелёных глазах. Антонио бесцельно болтал, пока они шли. Он говорил на обычные темы: места, в которых он бывал, люди, которых он встречал. Он смеялся, шутил и временами даже напевал незнакомые испанские мелодии и стихи, которые Ловино не мог перевести. Он удерживал Ловино надёжно, уверенно, убирая давление с его колена и удерживая его от падения. Недавнее ужасающее и унизительное происшествие поблекло с послеполуденным светом, унеслось прочь в лёгком порывистом ветре. Ловино сохранял молчание, слушая слова Антонио, полностью осознавая его надёжную руку на своей талии и другую крепкую руку, держащую его кисть. Погружаясь в его теплоту, вдыхая его запах, признавая прежние уют и успокоение от его присутствия. Чувствуя, будто он нужен и любим. Что-то особенное было между ними сейчас. Тихое осознание, невысказанное понимание, что это что-то особенное вело куда-то. Каждый взгляд украдкой, каждая необузданная мысль, каждое произнесённое слово неудержимо прокладывали это, и не важно, насколько боящимся Ловино мог быть, ничто не могло остановить это. Пока они медленно, с остановками, шаг за шагом шли по неровной тропе рядом с шоссе, Ловино почувствовал, как внезапное осознание заструилось в венах и вспыхнуло в сознании. Осталось не так долго до того момента, как он сдастся. Продолжение следует...