кола с ванилью.

***

Валера Диджейкин Нет Ты какого хуя не спишь?

Я могу к тебе прийти?

Блять, Мэйк, не пугай Что случилось?

Это значит нет?

Это значит пиздуй ко мне шустрее

***

— В общем, отец послал нахуй, сказал собирать вещи чтобы он меня не видел больше никогда. — уже на квартире у парня, Клетчатый с колой, натянув поверх своей футболки тёплую кофту Валеры, сидит на кресле подле телевизора. — Не переживай, солнце, он остынет и всё будет хорошо. Тем более, твоя мама же ещё ничего не знает. — Они недавно говорили, что всех этих пидорасов нужно закидывать камнями до смерти. Что толерантность нужна только по отношению к инвалидам.       Телевизор так и не был включен. Квартиру буквально пронзает всё уничтожающая тишина. Где-то за окном крики пьяных подростков, что блуждают по улице с колонкой, даже в небольшой мороз, ночью.       Кажется, что громко шипит газ в банке с любимым напитком.

Или всё шумит в голове?

      Никто не решается приступать к каким-либо словам.        Один, кажется, буквально сдерживает слёзы, сидя рядом со своим парнем, глядя на его грустные глаза, что будто темнеют, не отдавая теми самыми излюбленными бликами.       Второй же, уходя в свои мысли, апатично смотрит в стену, возможно, стараясь оценить всё состояние ситуации, даже несильно задумываясь о себе.       Диджейкин приобнимет и тот кладёт голову на его плечо. Четкость действий всё равно не отдаётся. Всё теряет смысл и шанс на возврат, как корабль, который в густом тумане напарывается на непонятный подводный хлам. Если это титаник, то он не постепенно набирает воду, а за 2 секунды тонет, не отпуская с борта никого.       Будет ли толк? Будет ли смысл, чтобы жить? Что-то станет лучше? Нет. Всё только хуже. Хочется ли, чтобы всё было лучше, но как это, "лучше"? Разве он достоин чего-то хорошего? Нет. Он жалок. Как крошечный бурундучок, которого мальчишки посадили в банку и на плоту отправили в середину мелкой речки. Сам он не выберется из этого дерьма. — Валер, можно фразу с нихуя? — наконец, прерывая долгую завесу тишины, говорит, стараясь перебороть колкую боль в горле, что вот-вот заставит его разревется как маленькую девочку. — Конечно. — сухо. Горло пересохло и он молча забирает из рук банку, с которой уже выветрился весь газ и жидкость стала приторно противной. В ней нет смысла, да и цвет описывает вкус. — Я люблю тебя, — накрывает его руку своей, так же пялясь куда-то в стену. — козлопан. — Я тебя тоже, солнце. — решив не отвечать оскорблением, пусть и шуточным, пытается понять, куда так долго смотрит Клетчатый. — Та-а-ак, ты... Ты расскажешь мне почему тебе так плохо? — Рассказа о родителях недостаточно? — впервые за это время оборачивается на него. — Да ладно, ты их нахуй с детства слал, они бы не смогли так сильно тебя выбить из жизни. — Это так, но... Как ты думаешь, есть ли вообще ебаное будущее у всей этой хуйни? Типо ва-а-ау! Мы дожили до десятого класса! — вскидывает руки верх, громко восклицая. — Ради чего это? Ты же понимаешь где мы живём?! Какой смысл? Спиться после школы? Сторчаться? — Ты преувеличиваешь. А как же универ? Пять лет могут всё изменить! Переедешь в другой город. — Пять лет мучений. Блять, да я и школу не закончу, я ОГЭ еле-еле вывез, а ты говоришь про окончание школы. Так ещё и в универ поступать. — Ты знаешь, что я точно так же трудно вывозил экзамены, но, думаю, что ты сможешь. Я верю в тебя. — В этом нет смысла. Я не доживу до одиннадцатого класса. — Ты так же про девятый говорил, — не обращает особого внимания на фразу, но резко начинает вспоминать, насколько часто и сильно Лав резался в конце восьмого и начале девятого класса. — блять. Мэйк сука Лав, если ты что-то с собой сделаешь, я блять вскроюсь следом. — Всё будет ещё хуже. Я всё порчу. Я постоянно всё порчу. Тебе бы правда было лучше без меня. — Заткнись. — сжимает руку и подвигается ближе. — Я тебя люблю, слышишь? Ты мне очень нужен. И хорошо мне будет только с живым тобой, а без тебя невыносимо. Запомни, пиздюк. — увидев слёзы на его глазах обнимает, получая ответ на это. — Всё будет хорошо. Мне тоже трудно, вместе будет легче, всё будет хорошо. Держись, солнце. — Всё правда будет хорошо? — Конечно. Всё обязательно будет хорошо. Не плачь, пожалуйста.