кола с ванилью.

***

Ветер поднимал с земли листки и опавшие с дубов маленькие желуди, мусор, оставленный недобросовестными навещающими и фантики, что разбросали ворующие птицы и собаки, съев только содержимое. Угловатая мальчишеская ладонь сжимала букет полевых цветов, собранных по дороге. Кто бы знал, что поляны недалеко от трассы мало отличаются от тех, что спрятаны за глубью. — Ну привет, родной. — Валера, взявшись с силами, подходит к железной оградке, кладет свободную руку на калитку и вглядывается в памятник. — Тебе, смотрю, наконец-то поставили плитку. — Заходит, прикрыв за собой, и кладет цветы на могилу. Венков почти не было, даже на похороны-то пришло всего пару человек, так что и цветы носил только он. — А грязи-то столько, ты чего не присматриваешь сам, а? — на деревянном столике появляется банка колы и конфеты. С тяжелым вздохом, в голову приходят события прошедших месяцев. Последнюю неделю Мэйк ходил до ужаса подавленный. Валера видел это, но сил тянуть парня вверх совсем не было. Тот и не тянулся к этому. Он схуднул, совсем затерялся где-то среди себя и своих мыслей, но впрочем, как и делал это всегда. Перестал отвечать, либо делал это с очень долгой задержкой. Никто так и не узнал почему. Диджейкин надеялся, что все наладится и его мальчик справится, но морально так трудно постоянно находиться рядом с человеком, которому всегда плохо. Он раньше точно не был таким. Когда-то это был добрый, милый, стеснительный мальчик, который не любил компании, но любил петь, и пел только своему лучшему другу, что конечно поддержит. Рассказывал, что дома порой происходит нечто страшное, постоянную кучу планов с музыкальной школой, скейтбордом, переездом в соседний город на учебу, если вдруг выживет. Его друг, безусловно, вырос, стал порой агрессивным и отдаленным, но внутри он все ещё был собой, он не скажет прямо, но ясно даст почувствовать, он как всегда смешно пошутит — а это он умел ещё как! — или многозначительно посмотрит, да так, что его мысли кажется сразу передавались из головы в голову. А потом его будто съело. Зажало и пережевало. Шуток почти не осталось, либо он пытался, но это было до того выжато из пальца, что не смешно ни на каплю. Как бы не было стыдно это признавать, но Мэйк начал «тускнеть» в глазах. Парень всегда был до ужаса инетересным, в любые свои годы, умным, смешным и приятным, но общаться с ним стало трудно. Разве что через силу, но, наверное, он это видел. Валера тогда думал, что это, скорее всего, конец и пусть не сейчас, но может через неделю другую они расстанутся. Он искренне не хотел этого, но так устал. Был обижен, вообще-то, но этого не замечали, а говорить он не хотел. В голове всплывали кучи хороших моментов, но все они перекрывались нынешними неприятными ощущениями. Осталось лишь встретить его День Рождения. И… О, он был замечательным! Давно Лав не был настолько улыбчивым. Он не отмечал, да, но просто посидеть всем вместе тоже было прекрасно. Он на удивление принял подарки, хотя не любит их совсем и обычно стыдился, но, показалось, все снова зажглось. Валера проводил всех домой от себя и завалился на кровать с мыслями, что все наладилось, что он молодец и теперь, с вернувшимися чувствами, отношения встанут на место, а его парню станет лучше. Мэйк больше не ответил в тот вечер, и не ответит больше никогда. Он изначально соврал о том, что дома занято родителями, те дежурили, оставив сыну на столе 200 рублей в подарок. Все аккаунты были удалены, оставался лишь телеграм, и последнее, что получил Диджейкин около полуночи — это длинное сообщение, на которое тот не сразу отреагировал. Уже практически заснул. "Привет, Лер. Не вскакивай сейчас пожалуйста, не названивай и не беги. Хотел извиниться перед тобой. Я был ужасным парнем, прости, если сможешь. Прости, что врал, и ты ведь знал об этом, но я не видел другого выхода. Прости, что молчал, что не дал тебе того, что ты хотел. Что часто обижал, что не был для тебя идеальным. Я бы хотел подарить тебе весь ебаный мир, потому что ты этого заслуживаешь, ты прекрасный, и лучшее, что вообще было у меня в жизни. Спасибо тебе за все. За поддержку, за любовь, за внимание, за время, что ты зря на меня тратил, за прощения и терпение. Спасибо, что спасал меня. Иногда я этого даже не осознавал, или просто не знал, как мне тебя отблагодарить. Я уебок. Мне стыдно, что причинил тебе столько боли и неудобств. Мне стыдно за всё. Я виноват, что все вышло именно так. Прости пожалуйста. Извини, сотни-сотни-сотни раз. Прости. Люблю тебя, до бесконечности люблю. Ты чудо, напомню для справочки." По лицу сразу же покатились слезы. Он ясно понял, что произошло, хоть и надеялся, что все это не так и парень сейчас просто пьяный. Но нет. Все не так. Вопреки словам, он названивал, он выжидал сообщения и ждал утра, чтобы собраться и пойти все проверить. Никого не оказалось дома, он просидел несколько часов под дверьми, боясь, что они могли стать последними. Дождался его родителей, которые не сразу поняли ситуацию, но, когда в первую очередь в отцовскую голову дошло, тот начал судорожно пытаться вставить ключ в дверь, вбегая после в квартиру. Мать не решалась идти дальше и стояла у тяжелой, металлической двери. Валера не знал, что ему делать, может ли он тут находиться, имеет ли он хоть какое-то право заглядывать в их жизнь, но уходить не стал, боясь, что сам сейчас заплачет. Дни до похорон пролетели в один вздох. Он не помнит из них ничего. Придя домой, спрятался под одеяло и вогнался в истерику до тех пор, пока не закончились силы и не окутал недолгий сон. После чего снова долгая череда бреда, паники и слез. Он считал себя виноватым каждой клеткой тела. Если бы он тогда не стал крутить носом, он бы не дал этому произойти, если бы он не думал только о себе, если бы он не ожидал от парня намного большего, чем тот порой мог дать. Если бы он присмотрелся. Если бы Мэйк был рядом сейчас, он бы дал ему подзатыльника. Через день до него дозвонилась мать Лава, пригласила на похороны и девять дней. Поэтому вскоре Валера в черной рубашке и школьных черных брюках стоял у квартиры, расстегнув черную спортивную куртку. К горлу подкатывали и рвота, и боль, с неумолимым желанием залиться сейчас слезами. На трех табуретках перед ним лежал тот, кого он сейчас любил больше жизни, но почему-то слишком поздно это осознал. Слишком поздно опустил свои же предрассудки. И без того бледная кожа слегка посинела, но лицо было до того умиротворенным, что казалось, будто все в порядке, они просто снова ночуют вместе и тот вырубился, наигравшись в приставку. Он простоял все полтора часа, старался поддержать родителей, которые позже предложили ехать в их машине. Он стоял на морозе у кладбища, боясь двинутся и понимал, что сейчас истекают последние минуты, когда этот человек физически рядом. Вот-вот, он надеялся, ему разрешат поцеловать его в лоб на последок. Он в последний раз подержал его за руку, холодную и оледеневшую, твердую, как дерево. С ним рядом лежал телефон, который почему-то решили тоже отправить в мир иной. Когда его черед подошел, Валера просто не смог. Он уставился на его лицо, светлые реснички, вспомнил светлые глаза и как тот мило краснел, вспомнил его голос и теплоту прикосновений. Руки затрясло, он старался проглотить этот ком, но подступающая истерика накатывала с каждой секундой. Он не смог. Он просто не смог этого сделать. С ним поделились платком и приобняли за плечо, и, не вспоминая все, что было в прошлом, это все же снова была мама его любимого мальчика. Самого лучшего во всем этом мире. Диджейкин долго не мог прийти в себя, он не в себе и сейчас, спустя полгода с того 14 февраля. Дома стоит потрепанная гитара в старом чехле и расслаивающийся скейтборд, а в шкаф перебрались футболки и худаки. Их отдали сразу после 40 дней, потому что, как было сказано, Мэйк просил об этом в предсмертной записке родителям. На шее висит его парное колечко, которое было запрятано в гитаре. Видимо, когда-то он собирался их отдать, но потом все пошло не туда. И будь Мэйк жив, он не назвал бы это «не туда», он бы перечислил все знакомые ему маты. Он бы рассказал, как мучался последний месяц. Как он устал переносить даты и как страшно спокойно было это совершать. Как же ему стыдно. Он заранее знал, что точно сделает это на этот раз, потому что летело из рук вон, а силы, которые обычно брались буквально из ниоткуда, не приходили. Он до ужаса устал от всего, а когда честно пытался и старался наладить ситуацию, все шло только хуже. Перманентно поселились чувства вины и тревоги, потому что он видел, как уходит Валера, он это чувствовал и понимал, но не мог ничего с этим поделать. Крупинки оставшихся нервов уже не хватало. Ночи слились в бред и панические атаки, а день проходил в полной отключке из-за истощения организма. Сходить в школу на пару уроков — праздник. Поесть — ещё больший, только вот вся еда отдавалась рвотой. Ему лучше было все наконец закончить, чем терпеть ещё столько же. Он наглотался таблеток. Перед смертью прошло несколько часов в сознании, которые он провел лежа на полу ванной. Смотрел в потолок и думал, пока ещё голова была на это способна. Он думал о том, что его Валера наверное рассердится и обидится на него, очень сильно. Он опять его расстроил, опять обидел, опять причинил боль. Так хотелось бы точно знать, что тот будет счастлив. С ним или без него. Найдет себе хорошего парня, съедется с ним, будет работать в местном клубе диджеем и все у него будет отлично. Прости, дорогой. Валера все ещё вспоминал, пока пытался налить в пластиковый стаканчик газировку. Подвинул цветы, положил в блюдечко конфет и поставил стаканчик. Ещё с минуту поразглядывав фото, достал предпоследнюю сигарету с пачки и зажег ее, положил рядом на плиту. Придется посидеть тут, пока она точно не дотлеет. Он не знал, можно ли ему курить с той же пачки, откуда он положил сигарету умершему, но казалось, что ничего хуже уже произойти не могло, каких бы бед он там на себя не навлек. Поэтому, сигарета зажглась в его руке, а сам он присел на край стола. — Надеюсь, ты меня слышишь что ли. Одиноко так без тебя, родной. Как же ты меня одного оставил. — Он тяжело вздохнул, затягиваясь. Сигарета на могиле уже дотлела. Нервный смех пробил насквозь. Вот же чертяга, в последний месяц тоже курил, как зек. — Я… Я же блять любил тебя. — Утирая всё вновь и вновь подступающие слёзы, парень кинул взгляд на банку колы. — А ты любил колу и лезвия. Когда-нибудь, через время, Валера поймет, что больше всего Мэйк любил совсем не колу, совсем не лезвия и даже далеко не музыку. А сейчас ему остается вытирать слезы с щек, смотреть в небо и верить, что где-то там далеко за ним присматривает его мальчик, а когда он моргнет и не углядит, Диджейкина собьет машина. На это он надеялся больше всего на свете.