My pain will destroy you

В кожаном салоне Оникса играет громкая музыка, вынуждающая плохие мысли насильно покинуть черепную коробку. Чонгук только собирался ехать к себе на квартиру, как к нему ожидаемо позвонил недовольный всем отец, сбросил какой-то левый адрес и сказал, что происходящее дело крайней важности. Чонгук не соглашался долго, пока в ход не пошли чертовы угрозы, из-за которых он сейчас направляется куда-то в глушь, впервые видя развернувшиеся впереди окрестности. После того трагичного случая с Чимином, Юнги плакал целую следующую ночь, бессознательно разжигая чонгуково желание истребить причинившего боль психопата. Это для всех стало шоком. Даже для Чонгука. Чимин всегда ему казался обычным парнем… уж никак не поехавшим маньяком. Да, брюнет видел периодическую яростную ревность в сторону Мина, но не более. Этот человек реально казался всем… здоровым? Но как же часто нас обманывают глаза. Чонгук это как иллюзионист знает. Совсем недавно, по неловкой случайности, ему удалось услышать, что детектив Чон подал в отставку и, даже не удосужившись попрощаться с братом, уехал в Лондон самолично сражаться с внутренными демонами. Чонгук знал, что когда-нибудь эта правда всплывает, и последствия за собой потянет колоссальные. Влюбиться в родную кровь — страшно; но еще страшнее — жить с таким чувством десятки лет и не иметь возможности воплотить хоть часть трепетных желаний. Тут и до сумасшествия недалеко. Один и так изначально не справился. Второй — ничтожно сбежал. Мерзкая картина. Чонгука воротит от одной мысли, как эти люди посмели бросить маленького, испуганного последними событиями мальчика на произвол судьбы, полностью концентрируясь на проблеме личного ментального краха. Юнги — одинок… Чонгук последний, кто еще не бросил. Ни за что не оставит. Никогда не сбежит. Он пообещал сделать мальчика самым счастливым в мире. Сделает. Вот только получается из рук вон плохо… Чонгук моментально впадает в неистовую ярость, стоит лишь вспомнить тот факт, что Чимин изнасиловал Юнги. Просто взял и коснулся запретного. Чонгук не то что в ярости, он убивать готов. И, как бы это ни было банально, причиной таких ярких эмоций служит собственное бессилие и жалкая беспомощность в попытках изменить нежеланное прошлое. Он ведь не оказался рядом, когда был так нужен. Не спас от боли. Не защитил… А всего лишь отсиживался в проклятом участке с чудовищной мыслью о вероятной гибели мальчишки. Не смог. Не сдержал слово… Теперь искренне себя корит каждую прожитую секунду, не давая изнеможенной ментальности времени на передышку. Не заслужил. Юнги изнасиловали, и теперь только ему жить и сражаться с этой кошмарной травмой. Чонгук даже представить не может, через какой ад сейчас проходит его любимый мальчик; с какими демонами борется? Проигрывает им? Побеждает? Нет. Юнги душевно сильный. Точно справится. Чонгук не даст страху поглотить самого светлого человека в мире; не в том случае, когда одержимость поглотила его самого. Спорткар с приятным визгом останавливается возле весьма неблагоприятного здания, которое сразу пробудило в Чонгуке липкое чувство смятения и непонимания. Разве отец звал бы его сюда спроста? Точно нет. Не в стиле всеми уважаемого владельца могущественной фирмы. Здесь явно есть какой-то подвох, проявляющий себя во всем спектре мерзких красок волнения. Чонгук сразу жалеет, что приехал. Возле входа в здание стоит пара вооруженных людей, обездвижено глядящих куда-то в глубины пустоты, безмолвно пропуская внутрь хмурого сына начальства. «Очень интересно», — на ходу думает Чон, в то время как перед глазами медленно распахиваются скрипучие бронированные двери. «Что здесь забыл отец?» — задается весьма логичным вопросом и абсолютно спокойно заходит во внушительных размеров комнату, где единственным источником света служит пара низковольтных светодиодных ламп. — Знаешь, Чонгук, Шекспир когда-то писал: «У бурных чувств неистовый конец», — раздается знакомый голос со стороны, принуждающий парня обернуться намного резче, чем хотелось. — Что ты несешь? — без тени самоконтроля шипит Гук, встречаясь глазами с самодовольной ухмылкой отца. — Зачем я здесь? — А ты угадай, — склоняет голову к плечу и любопытно осматривает скудный спектр эмоций сына. — Я сюда пришел не в игры играть, отец. Ты сказал, что дело крайней важности. Где? — беглым взглядом рассматривает плохо освещенное здание и, не найдя ничего подозрительного, вновь поворачивается к одному из самых ненавистных сердцу людей. — Гукки, не торопи то, о чем еще успеешь пожалеть… — беспристрастно молвит и заурядным жестом указывает серьезной охране что-то поспешно принести. — Ты о чем? — доля странного волнения туго поселилась в зоне грудной клетки, с каждым прерывистым вздохом давая о себе знать мелкой, почти неуловимой мышечной дрожью. — Сам захотел ускорить ход событий, — неоднозначно хмыкает и зажимает между губ дорогую кубинскую сигарету. — Вот сейчас и узнаешь… — плавно подносит яркую вспышку огня к лицу, на миг осветившую мрачно осунувшиеся седые брови. Ничего хорошего не случится. Чонгук чувствует это всем своим больным существом. В середине комнаты что-то с грохотом валится на пол, привлекая к себе рассеянное внимание брюнета, что в один момент поймал на губах отца странного рода ухмылку. Впереди неожиданно возвышаются два рослых охранника, а за спину заходят еще четыре, не понятно зачем становясь в крепкую боевую позицию. Чонгук недоверчиво осматривает высоких мужчин и на один чертов миг переводит взгляд в середину комнаты, тут же оказываясь в стальной хватке четырех из телохранителей отца. — Ты… — проглатывает все нужные слова Чонгук, задыхаясь от внезапной нехватки воздуха. — Помнишь, сынок, я тебе говорил: брось мальчика, тебе не нужны те отношения, где ты настолько слаб, где ты настолько зависим, — шаги родителя навязчивым эхом отдаются в черепной коробке парня, что до треска кожи впивается ногтями в руки намертво удерживающего человека. — Ты не посмеешь… — не так уверенно произносит, трепетно глядя на нездорово побледневшего Юнги. — Ты так не поступишь со мной, — издает максимально неискренний смешок, напоминающий жалкую защитную реакцию перед неизбежным. — Как не поступлю? — глубоко затягивается отборным табаком и с очевидной издевкой наблюдает за сложившейся ситуацией. — Не прикажу своим людям избить симпатичного мальчишку, тем самым насильно заставляя тебя прекратить отравляющие жизнь отношения? — у Чонгука сердце стынет от услышанного; в глазах Юнги отображается точно такой же испуг. — Он и так настрадался намного больше, чем ты себе можешь представить, — под настигнувшей агрессией прячет пожирающий нутро страх, делая первую неудавшуюся попытку освободиться. — Я не разрешу тебе его тронуть… — цедит сквозь зубы, потемневшим взглядом впиваясь в безразличную усмешку ненавистного отца. — Неужели? И что ты сделаешь, Чонгук? Твоя сила не безгранична, — кивает молодому парню слева, который без промедления ударяет носком тяжелого ботинка живот Мина, что сразу же сгибается пополам, заходясь громким, надрывным кашлем. Чонгук машинально с локтя разбивает нос двум охранникам, пока на их смену приходят еще четыре. — Ты совсем ебанулся?! Ему больно! — повышает голос распалившийся парень, бессмысленно делая попытку вырваться. — Я вижу, — ленивый кивок, и в ребра Юнги прилетает еще один беспощадный удар. Чонгук, кажется, с треском ломает кому-то руку. — Да остановись ты, урод! — Пообещай его бросить, — ледяным тоном рычит сердитый отец, до побеления костяшек стискивая пальцы в кулак. — Я могу сейчас же все прекратить, если ты дашь мне слово избавиться от этой маниакальной привязанности! Ты не сможешь беспристрастно управлять мировой фирмой, если у тебя будут настолько больные отношения. — Мне плевать на твою фирму, плевать на все наследство. Дай мне жить своей жизнью! Чего ты все время думаешь только о выгоде, а уж потом обо мне? Прекрати быть ебаным эгоистом! — Я тебе жизнь спасаю! Такие отношения ничем хорошим не заканчиваются. Никогда. Ты и так ментально болен. Ты не можешь правильно любить! — К черту правильность! Мне нравится любить по-больному. Мне нравится быть одержимым! Мне в радость задыхаться от всей силы нездоровых чувств, от которых ты вовек не сможешь меня избавить! Юнги заметно для всех содрогается и поднимает залитые влагой глаза на разъяренного Чонгука, с трудом вслушиваясь в излагаемый поток убивающих слов. — Ты идиот, Чонгук. Люди всеми силами избавляются от болезни, а не держатся за нее до последнего вздоха! — выбрасывает тлеющий окурок на пол и, тяжелыми шагами подойдя к сыну, становится в упор к молодому телу. — Если ты не хочешь, это сделаю за тебя я… По любимому лицу мальчика грубо проходятся кулаком сразу два вооруженных человека, пока тот с хриплым кашлем выплевывает багровую кровь, истощенно падая с колен на землю. Чонгук в секунду звереет. Свободной рукой разбивает лицо правого охранника, затылком ломает и нос, и челюсть другому, ногой в обратную сторону выгибает колени еще двум, игнорируя наведенные на себя лазеры винтовок. Отец стоит недалеко в немом шоке и до последнего не может понять, за что сын так упорно сражается. Зачем ему этот мальчишка? Почему просто не отпустит? Юнги с кряхтением приподнимает ноющую макушку с пола и неотрывно глядит на ломающего кости Чонгука. Тот, кажется, реально потерял над собой контроль: бьет без тени сожаления. Все его руки в чужой крови, охранники с воем летят по сторонам, лихорадочно держась за сломанные участки тела. Им страшно вступать в бой с этим человеком: превосходно знают последствия. На смену избитым телохранителям приходят новые, заламывают с нечеловеческой силой руки и небрежно бьют под колено, вынудив свирепого Чонгука пасть к ногам отца. — Ты должен понимать: даже если тебе как-то удастся нас разлучить, я в первый же удобный случай тебя пристрелю, — рычит тяжело дышащий парень, сплевывая кровавую слюну под ботинки мужчины. — Да что с тобой? Прекрати сопротивляться, и мальчик будет жить. — Без меня, верно? Даже если Юнги в состоянии прожить хорошую жизнь с другим, то я, блять, никогда так не смогу… Сломаюсь. Прям как тот, кого ты видел неделю назад в отделе ФБР, — Чонгук с необъятной болью переводит взгляд на застывшего мальчишку и инстинктивно дарит ему надломленную, но такую ласковую улыбку. У всех заметивших сердце туго сжалось, удара неровного лишилось. Юнги несмело улыбается в ответ, в то время как с уголка малиновых губ скатилась капля металлической крови. — Все… хорошо, Чонгук… — сглатывает застывший ком в горле, — я в… порядке, — лжет. Так искусно лжет, что брюнет практически поверил, если бы не вид дико вымотанного и нещадно избитого лица. Чонгук бы поверил в каждое юнгиево слово. — Сделайте так, чтобы он не был в порядке, — холодно приказывает старший Чон и внимательно прослеживает за пробивающейся реакцией сына. Юнги с шумом валится на холодный пол, пока со всех сторон его начинают пинать равнодушные люди, прячущие глубоко внутри несуществующую человечность. Чонгук громко материт отца, вырывается, обещает уничтожить сразу, как только закончится эта худшая каторга, где маленькое солнышко заливается слезами и кровью. Охранники боязливо смотрят на неистовые эмоции хладнокровного парня, всеми силами пытаясь удержать крепкое тело на месте. Впервые им удается видеть Чон Чонгука в столь паршивом состоянии; у него, кажется, текут редчайшие слезы, вводящие взрослых мужчин в глубокое замешательство. Что же этот человек должен испытывать, если готов убить родного отца, лишь бы подарить мальчику счастье. Настолько отличается любовь садиста от обыкновенной? Здоровые люди ведь не убивают в ее честь. Но Чонгук готов. До истошного вопля готов прикончить омерзительного родителя, лишь бы навеки стереть с его лица самодовольную ухмылку. — Прекрати это! Немедленно распорядись оставить мальчика в покое! — во весь голос кричит Чонгук, совершенно не замечая слетающую с глаз соленую жидкость. — Прошу, оставь его… Не вынуждай бросать, — лихорадочно всхлипывает, — я без него не справлюсь… — пораженно прекращает любое сопротивление и с всемирной печалью переводит взгляд на залитое кровью лицо мальчишки. Плачет. Припадочно дрожит в руках напуганной охраны и все никак не может отвернуться от единственного человека в мире, сумевшего заполучить каменное сердце психа, еле дышащего от увиденной пытки. Сквозь алую пелену крови Юнги растерянно смотрит на плачущего Чонгука и его мрачную улыбку, подтверждающую самое чудовищное в мире смирение. «Нет, нет, нет…» — Чон-нгу-ук… — хрипит изнеможенный парень, умоляюще вглядываясь в космические глаза напротив, — не надо… — давится подкатившей к горлу кровью, брезгливо сплевывая ее на пол, — не оставляй… — трясущимися пальцами стискивает дико вибрирующее колечко и беззвучно захлебывается брызнувшими слезами. — Пусть лучше добьют… Старший Чон неприятно хмурится и с заметным волнением смотрит на отчаявшегося сына, готового на самый сумасшедший поступок, лишь бы сохранить маниакально любимому человеку недолгую жизнь. Как же он допустил такую нездоровую привязанность? Зачем подпустил светловолосого мальчишку настолько близко? Знал ведь, глупец, чем этот ужас для них обернется… …и без привычных колебаний… заболел. Навеки заболел сахарной улыбкой. — Нет, отец… — давится резко вошедшим воздухом и переводит влажные глаза на невозмутимого экс-владельца мировой фирмы, который в томительном ожидании пытается предвидеть следующий ответ сына. — Я согласен, — выдавливает омерзительные сердцу слова и с болезненно-искренним сожалением в очах просит мальчишку простить. Простить за свой эгоизм. Простить за свою слабость. Чонгук не даст Юнги умереть. Эгоистично подарит право существовать… — Нет… — на грани слышимости шепчет Мин, не в состоянии дотянуться до влажных щек любимого человека. — Я брошу Юнги… — сквозь треск разбитого сердца молвит на грани срыва парень, без тени надежды поворачиваясь к отцу. — Только дай ему спокойно жить, — сглатывает ноющий ком в горле, постепенно теряя ощущение чужой хватки на плечах. Чонгук шатко поднимается на ноги, смотрит мертвыми глазами, не выражает ни доли прежней печали, всюду лишь сплошная огненная отчужденность. Замахнуться на отца он предсказуемо не успевает: сторожевые псы вновь заламывают руки и толкают полуживое тело на пол. Чонгуку незачем бороться. Его смысл лежит рядом, залитый собственной кровью, а у брюнета нет даже мизерной возможности прижать бедного мальчика к себе и надрывно прошептать, как безрассудно и неистово влюблен. — Прости… — обездвижено лежит на земле и немигающим взглядом смотрит лишь на него: полностью заплаканного и продрогшего от холода. — Прости меня… — хочет прикоснуться, но до неподвластного оцепенения боится окончательно сломать, — я не смог тебя защитить: мои силы здесь трусливо кончаются… Юнги смаргивает не прекращающую течь жидкость и, до скрипа стискивая зубы, подползает к совершенно другому Чонгуку, у которого уже нет прежнего бесстрашия в глазах — сплошная, отравляющая душу боль. И она, кажется, у них взаимная. Оставшиеся люди насильно проглатывают острый укол в груди и под внимательным взглядом босса вводят в шею мальчика небольшой электронный чип. — Что это? — внезапно спрашивает Чонгук, поворачивая место чужого укола к себе. — Гарантия. Если мои люди увидят тебя рядом с ним, этот чип вызовет моментальную остановку сердца, — небрежно поправляет лацканы кремового пальто и демонстративно вертит в пальцах небольшое устройство с маленькой красной кнопкой. — Я даже сейчас могу это сделать… — Тварь, — безрезультатно бросается уместными грубостями, втягивая трясущееся солнышко в мягкие объятия. — Как же я тебя ненавижу… Своим решением ты буквально уничтожаешь родного сына, Господин Чон. — Уже не отец? — Никогда больше. — Даю вам последние десять минут. Проведите время с пользой, — издевательски хмыкает и кивком указывает всей охране удалиться следом. Комната опустела. Где-то сверху мигают старые лампы, плохо освещающие глубокую печаль в глазах юных парней, преждевременно вынужденных ментально выгорать. — Почему ты не разрешил меня убить? — спокойно спрашивает чудовищные вещи, холодным носиком зарываясь в любимую грудь. — Я не выживу с осознанием, что тебя больше не существует, — лихорадочно дрожащими пальцами водит вдоль худой спины, отчаянным жестом пытаясь успокоить плачущего мальчика. — Я умру ровно в момент, когда кольцо прекратит свою нежную вибрацию. — Твоя жизнь настолько зависит от моей? — отрывает заплаканные глаза от груди и неловко всматривается в точно такие же мокрые глаза Чонгука. — Я весь завишу от тебя, маленький… — выдавливает треснутую улыбку, невесомо касаясь губами бледной щеки. — У моей любви страшная сила. — Это не любовь, — обхватывает избитыми ладонями шею магистранта и полностью сосредотачивается на его ярких эмоциях, — это маниакальная зависимость… Парень плохо прячет мелькнувшую вспышку боли в глазах, до упора притягивая вымученного длительным избиением Юнги к себе. — Я ведь болен… — губами трепетно ловит упавшие слезы Мина. — Я изначально был обречен на такие чувства. — Я люблю тебя, Чонгук, неистовой любовью люблю… — голодным поцелуем накрывает губы брюнета, красными от крови руками держась за разрывающуюся из-за сердца грудь. — Не бросай меня… Чонгуку вновь приходится сдерживать слезы, в то время как правая ручонка Юнги красиво покоится в его собственной. — Я бы все отдал, лишь бы избавить минувшие дни от омерзительной боли, — ласково целует шрам от ожога, бессознательно покрывая тонкую кожицу горькими слезами. — Я причинил тебе столько вреда, солнышко, прости… — накрывает смуглую щеку собственноручно обожженной ладошкой парня и пораженно опускает голову на хрупкое плечо. — Не смог тебя защитить. Не смог сделать самым счастливым… «У бурных чувств неистовый конец», — прокручивает в голове фразу Шекспира Чонгук и искренне проклинает все живое на Земле за такую мерзкую судьбу. Разве его мальчик не заслужил обыкновенного человеческого счастья? Разве обязан страдать до конца? Чонгук пытался изменить будущее… …но оно оказалось намного сильнее. — Боль нас познакомила, — шепчет сиплым голосом Юнги. — Боль нас и разделила… — давится личными словами и до скрежета сцепляет челюсти, останавливая вырывающийся наружу истошный крик. — Я не отпущу тебя, Чонгук, ни за что не потеряю, — крепче сдавливает в объятиях, хаотичными поцелуями обжигая загорелую шею. — Он тебя убьет… — И пусть, — серьезно смотрит в глаза. — Мне не для кого жить: меня все бросили… Чонгук до лопнувшей кожицы прикусывает нижнюю губу и полными сожаления глазами смотрит на вмиг затихшего парня. — Прости… — и это единственное, что может произнести будущий владелец фирмы в данный момент. — Я не могу поступить иначе… — не лжет. Юнги вдруг издает какой-то странный смешок, переполненный горьким осознанием скрытой истины. — Чимин знал, что твой отец не даст нам быть вместе… — Что? — дергается тот и удивленно расширяет веки. — Он ведь неспроста сохранил мне жизнь, — нездорово смеется, — знал, что она принесет намного больше страданий, чем секундная смерть той роковой ночью… — Чимин не мог знать: он болен… — А еще лучший в своей психологической сфере, — шумно выдыхает и нежелательно ловит скрип входной двери. — Не уходи, — срывается на крик, скручивая между пальцами светлую футболку Чона. — Чимин забрал у меня брата… — новые слезы наворачиваются на небесных глазах, которые тупой болью врываются Чонгуку меж ребер. — Не разреши забрать и тебя… — умоляюще падает на колени, игнорируя хладнокровно вошедших людей. Брюнет, кажется, в первые же секунды отстранения от мальчика начинает задыхаться. — Пустите меня, сволочи! — орет на ограничивающих движения охранников и с каждым их шагом назад грубо вырывается вперед. — Еще рано! Почему вы уже пришли? Отпустите! — срывает к чертям низкий голос, с брызнувшими слезами на щеках смотрит на своего любимого изнеможенного ангела. Не может дотянуться. Вырывается, кричит, плачет, но не может. Ему сейчас в буквальном смысле выдирают из груди беззащитное сердце. Нещадно, с кровью, без сожалений. Чонгук глохнет от собственного душераздирающего крика. — Ты обещал мне поездку в Рио! Говорил, что тот отдых не был последним! Так почему же не выполняешь обещаний?! Почему бросаешь меня, Чонгук? Разреши им меня пристрелить… Я не хочу жить в одиночестве! — сквозь всхлипы воет мальчишка, до крови впиваясь ногтями в холодное покрытие пола. Юнги не сможет без него. Юнги… сломается. — Прости… — на выдохе молвит старший, ничего не видя из-за большего количества влаги в глазах. — Я солгал… «Это был наш последний отдых», — не констатирует бесспорную истину. — Ты обещал никогда не бросать! Обещал быть всегда рядом… — обессиленное тело поднимает с пола один из добросердечных телохранителей и прижимает вырывающегося мальчика к себе, коротким звонком вызывая скорую. — Я один, Чонгук, совершенно один… «Меня все оставили. Меня все бросили…» — Я буду всегда рядом… — всхлипывает молодой наследник, — ты, главное, слушай, — секундным взглядом указывает на черное колечко, которое изо всех сил прижимает к выгорающему в боли сердцу. — Я до гроба буду с тобой. Юнги обмякает в руках какого-то человека и хрипло произносит чудовищное: — Это правда… конец? — запинается на каждом слове, увидев мгновенно потухший огонек в обожаемых глазах. Чонгук теряет способность дышать. Задыхается. — Конец… — крик сдержать уже не выходит. Телохранители в страхе распахивают веки, с безмолвной человеческой поддержкой слушая несчастливо влюбленных и их последние горькие слова друг другу. Это чудовищно. Это апогей воплотившегося в жизнь кошмара. Парни метафорически умерли на их наигранно безразличных глазах, прячущих под коркой профессионализма щепетильное чувство сожаления. — Я тебя так ненавижу, урод, чтоб ты сдох паршивой смертью, неподобающей человечеству, — перед потерей сознание плюет в лицо отца Чонгук, в последний раз заглядывая в самые любимые радужки во Вселенной. «Прости…»,       — со слабым весенним ветром доносится до ушей Юнги, который в одно мгновение заходится жутчайшей истерикой. В этот день мир навеки приобрел две необратимо сломленные души, сгоревшие в печально-неистовом финале. «Это правда… конец?»

Это наш конец.

* * *

Без иллюзий человек несчастный. Иллюзии также важны для счастья, как и реальность.

День оказался достаточно солнечный. В просторный кабинет с десятками панорамных окон проскальзывает немалое количество теплых лучей, ласково оглаживающих бледную кожу руки, на которой все так же вибрирует любимое черное колечко. Прошло, кажется, лет десять с того случая. Юнги не помнит. Не считал. Шесть лет назад он с отличием окончил универ и почти сразу, пройдя стажировку, оказался принятым в космическое агентство «NASA», где успешно работает вот уже четыре долгих года. Здесь хорошо. Юнги наконец-то посвятил жизнь изучению манящего космоса, который непременно находится на тонком запястье, время от времени вызывая, уже у мужчины, треснутую улыбку. Не забыл. Помнит каждый проведенный вместе день. Каждую улыбку, поцелуй, комплимент, каждую деталь его внешности, голоса, фигуры. Юнги помнит все. И именно из-за этого никогда честно не усмехается людям: не заслужили. С каждым годом Юнги практически свыкается со своей одинокой судьбой, но попыток отыскать брата и навестить Чимина никогда не оставляет. Первый, к слову, так и не объявился в жизни Мина за все невыносимые годы. Внутренние демоны победили, Хосок — ничтожно проиграл. Юнги долгое время цеплялся за любую информацию в поисках, не находил времени даже поесть или поспать, но брат будто специально бежал, прятался, не желал быть найденным: не хотел смотреть сломанными временем глазами на младшего; не хотел видеть в нем отвращение. Поиски закончились спустя пять лет неудач: Хосок умело спрятался от общества. Юнги так много раз тянулся к пакетику с порошком, подносил к лицу, смотрел, но ни за что не вдыхал. Он свое обещание не нарушит, эту дрянь в себя не примет: Чонгук всегда так злился при виде расширенных зрачков возлюбленного… так злился и кричал… Юнги даже после стольких ледяных зим не может пойти против слов брюнета. Никогда не мог. Чонгук будет злиться… Каждый месяц, когда становится адски плохо, Юнги идет к единственному человеку, к которому еще в состоянии дотянуться. Чимин не изменился… Вот только нет уже тех любимых синих прядей: волосы приобрели отдаленно знакомый угольный оттенок. Как и во времена перед покраской. Юнги очень скучает по своему другу, только вот с каждым годом он прячется все глубже и глубже, а на поверхность выходит лишь тот ублюдок, убивший девяносто девять невинных парней. Настоящего Чимина Юнги видел всего два раза после ареста: в день расставания с Чонгуком и… …в день его прекрасной свадьбы. Оба раза Юнги приходил на грани физического и ментального истощения. Чимин тогда насильно возвращался, смотрел долго, молчал, не озвучивал слова жалости: Юнги и после не улыбнется; ему никогда не станет легче. «Глава глобальной IT-компании Америки взял в жены молодую высокооплачиваемую модель», — такие заголовки светились буквально везде: в новостях, в соцсетях, в журналах, газетах… Юнги практически задохнулся от количества боли, пронзившую в тот день его разорванное сердце. Он плакал, кажется, неделю… Почему? Потому что больно. Через три месяца после свадьбы желтая пресса молниеносно объявила, что молодой и успешный Чон Чонгук скоро станет отцом маленькой двойни. И, наверное, Юнги тогда практически принял… …принял смертельную дозу снотворного. Ничего не помнит. Ошибся в дозировании. Недостаточно выпил. Живой. Обреченный на жизнь (существование) в одиночестве. Потому что людям больше не доверяет, не открывается, не смеется, не радуется моментам… всего лишь живет мутными иллюзиями прошлого, где он был еще поистине счастливый мальчик. Сейчас же — морально сломанный мужчина, великий ученый и самый одинокий, потерявший темноглазый смысл человек. «Я все еще скучаю по тебе… …безумно скучаю», — любит шептать в ночное небо Юнги, сидя на крыше одной из многоэтажек Вашингтона. Не срывается вниз: рядом нет человека, полетевшего бы следом. Но рядом есть его сердцебиение… «…ты, главное, слушай…» Юнги слушает. Все десять лет слушает и горько плачет, когда ритм заметно ускоряется. «У тебя уже есть семья, Чонгук. Ты кажешься счастливым», — с болью в груди думает светловолосый, поправляя на шее ворот черной рубашки. Место нахождения чипа время от времени зудит: Юнги много раз пытался его вытащить, но, как оказалось, за ним ведется круглосуточная слежка снайперов, задание которых убить сразу, если чип покинет законное местонахождение. Юнги часто тянулся к нему с ножом, но ни разу не смог прорезать даже верхний слой кожи: «Я умру ровно в момент, когда кольцо прекратит свою нежную вибрацию», — вспоминает эти слова и тут же останавливается, заходясь новой, подкатившей к горлу истерикой. За десять лет хрупкая нервная система дала сбой: Юнги и дня не проживет без чудовищных успокоительных. Ежемесячные срывы, бессонница, алкоголизм, серьезная никотиновая зависимость дали о себе знать. Юнги к чертям рушит свое шаткое здоровье. Если уж убить себя не в силах, тогда личный организм непременно сделает это за него. Юнги так и не научился любить преследующую боль: он стал ее вечным пленником.

* * *

Моя любовь была безумной. То, что называют безумием, для меня единственный разумный способ любить. Франсуаза Саган

В Рио сегодня солнца нет. Погода стоит хмурая, дождливая, нагнетающая кучу депрессивных мыслей, от которых хочется сбежать различными вредными путями. Сегодня, в этот всегда жаркий город Бразилии приехал известный людям художник-гений вместе со своим лучшим творением, находящимся под стеклянным куполом в центре большого здания. Чонгук твердыми, уверенными шагами обходит везде стоящих ценителей искусства и совершенно неуверенно поднимает пустые глаза на отдаленно знакомое изображение, увековечившее полон силы и власти взгляд. Губы трогает слишком печальная улыбка, а треснутые мысли переносят обладателя в юные университетские годы, где жизнь еще казалась такой простой и беззаботной, лишенной всех видов ментального насилия. Сейчас же все по-другому… Он — известный владелец самой крупной фирмы Америки, заботливый муж, любящий отец, примерный сын и просто… …душевно сломанный человек. Чистой правдой является лишь последнее; все остальное — сущая ложь для блядского общества, притворной семьи и потерянного самого себя. Чонгук давным-давно забыл, когда в последний раз искренне улыбался. Лет десять назад? Возможно… Регулярное употребление наркотиков не дает ему вспомнить точную дату личного краха. Он, кажется, в тот болезненный день принудительно отключился от переизбытка отрицательного дерьма в сердце. Это правда было очень больно… Насильно разрывать зависимость — адская пытка, которую он так и не сумел за все годы обрести. Принимая полномочия владельца, Чонгук против воли был обязан свести татуировку под глазом и снять пирсинги с губы и брови. Но даже это малая часть того, на какие жертвы ему пришлось пойти, чтобы достичь всех имеющихся сейчас привилегий. Попросили (заставили) взять кого-то в жены — пожалуйста. Дети — да ради бога. Но отбирать у него мальчишку — последнее, чего ни в коем случае не стоило было поворачивать. Чонгук свое не отпускает. Если жизнь не дает шанса на счастье, мужчина сам его отыщет. Наркотики — первое, к чему вернулся Чонгук после недельного одиночества. Галлюциногены — второе. Героин — третье… И эта цепочка не обрывалась до тех пор, пока владелец мировой фирмы не словил тяжелый передоз, благодаря которому врачи выявили серьезные осложнения в работе организма из-за неадекватно частого приема сильнейшей дури. Сердечно-сосудистая система дает прерывистый сбой, легкие барахлят, что непрекословно ставит под запрет любые виды курения. Но Чонгук все равно не остановился. Перешел на амфетамин и марихуану, от которых физический вред значительно уменьшился, а ментальная деятельность по-прежнему осталась в ужасном состоянии. Чонгуку плевать. Он уже настолько заебался, что преждевременная смерть уже не кажется наказанием, наоборот — спасением. Шесть лет назад брюнет жестоко заткнул отца прямым ударом в челюсть и все-таки явился на выпускной к мальчику, пусть и на далеком расстоянии, но даже этого вполне хватило, чтобы вновь начать ненавистно дышать. Его солнышко стал таким умным, взрослым, серьезным… …а чудовищная боль так и не смогла покинуть небесно-голубые глаза. Увеличилась. Взяла все сокровенное в плен. Истребила. Пускай Чонгук обрек их на такую судьбу только ради спасения жизни мальчика, то сейчас в шатком состоянии понять: лучше бы умерли оба, чем приняли существование друг друга с напрочь сгоревшим внутренним миром. Если уж Чимин реально смог заранее предугадать такой исход, Чонгук бы им искренне восхитился… Но, к сожалению, на это он больше не способен. Такая жизнь хуже самой смерти. Чимин идеально продумал всю свою бесчеловечную месть. Чонгук долгое время сопротивлялся, чтобы его не уничтожить. Компания, после перехода к юному наследнику, взлетела еще выше своих предыдущих позиций и теперь официально считается одной из самых лучших и качественных фирм мира. Чонгук ни чуть не гордится своим достижением. Намджун, как главный его помощник, это прекрасно знает, и в моменты, когда большая часть работников возвращается домой, Чонгук сразу тянется за шприцом и без тени сомнения впрыскивает в отравленные вены новую дозу галлюциногенов. Зачем? Чтобы после получения желанного эффекта сказать: «Привет, маленький мой, я так по тебе скучал…», — и потянуться болезненно дрожащей рукой в пустоту, сломано улыбаясь возникшим ненормальным явлениям. Намджун боролся с новой зависимостью друга целых четыре года, но как можно помочь человеку, если он сам убегает от помощи и находит неистовое счастье в несколько минутных галлюцинациях, где сахарный мальчик вновь сидит рядом с ним. Чонгук не знает меры: с каждым месяцем увеличивает дозы, дольше прячется в иллюзиях, видит их в обычные дни, слышит хриплый голос даже тогда, когда вокруг мертвая тишина. Чонгук за все десять лет не переборол жажду вернуть мальчика. Если реальность не разрешает, Чонгук создаст свою, где Мин Юнги никуда не уходил. Где Мин Юнги всегда рядом. Врачи постоянно вторят: если не прекратятся регулярные употребления всех возможных видов наркотиков, Чонгук долго не протянет. Но как им объяснить, что без него он еще раньше сдохнет? Чонгук не может думать ни о какой семье, ни о работе, ни о здоровье… Чон Чонгук зависим, и ему нужен маленький мальчик, чтобы протянуть в этом паршивом мире еще каких-то несколько дней. Дальше — новая доза. Чонгук практически не видит родных; с детьми не общается, с отцом и женой — тоже. Ему плевать. Дети нужны лишь для продолжения рода и передачи будущего наследства. Жена — для статуса серьезного семьянина. Он в ней не нуждается. Ни в ком не нуждается кроме одного недосягаемого человека, чей пульс — единственное, что Чонгук готов слушать вечность напролет. Вилла в Рио превратилась в почти что постоянное место обитания; глава американской фирмы проводит там все свободное время, сидя на краю бассейна, свесив ноги в манящую пропасть. Океан сегодня неспокоен. Чонгук подолгу залипал в могучие волны и непроизвольно вспоминал далекие моменты прошлого, где только начинало зарождаться лишенное контроля сумасшествие. «Не могу тебе, суке, делать больно! Не могу, блять!», — ярко сверкает в мыслях, и Чонгук нерадостно хмыкает, нежеланно понимая, что все равно сделал. «Разве этот секс не был твоей неудавшейся попыткой выбросить меня из головы?» — в ушах звенит хрипловато-насмешливый голос, от которого у брюнета сердце сжимается к размерам чертовой песчинки. «Был. Я никогда не мог выбросить из головы своего маленького котеночка», — смаргивает соленую влагу и до металлического привкуса пробивает зубами бледные губы. «Останься со мной еще на несколько дней… …я не хочу тебя так быстро отпускать». Дорогую виллу заполняет истошный крик молодого босса, пробравший кожу охраны волной холодной дрожи. Чонгук так часто пытался прикончить отца, дабы вернуть давно потерянную частичку себя, но какое же было его ужасающее понимание услышанного, что пультом, способным остановить мальчику сердце, обладает не только один человек. Жизнь самого дорогого находится в руках трех отвратительных ублюдков. После «случайной» гибели первого, пультом завладели еще пятеро. Чонгук поражается неадекватному упорству отца. Для него реально судьба фирмы важнее жизни сына. Как неожиданно. Чонгук треснуто улыбается в лицо ненавистной иронии. В арт-галерее по-прежнему масса народу; все в неистовом восхищении рассматривают необычайный портрет и как-то двусмысленно косятся на Чонгука, будто бы проверяя, не показалось ли. Нет. Не показалось. На полотне изображен Чонгук во всей своей молодой красоте и захватывающем величии. За спиной два больших белых крыла, а в глазах холодное спокойствие, будоражащее в сердцах каждого очевидца немой восторг. Чонгук там выглядел по-другому: живым, искренним, не сломанным. Все-таки хорошо, что этот художник-гений напористо решил увековечить миг, где брюнет поистине прекрасен. «Ангел…?» — мужчина только сейчас вспоминает, что ни разу не посмотрел на эту картину прежде. А парень ведь увидел в нем хладнокровного ангела. — Узнал себя? — раздается тихий вопрос со стороны, и Чонгук с усмешкой вспоминает голос прошлого, который всегда любил воспринимать только в надрывном крике боли. — Узнал, — бросает небрежный ответ и поворачивается корпусом к застывшему справа художнику. — Выглядишь паршиво. — И это ты мне говоришь? — издает саркастичный смешок, пустыми глазами оглядывая когда-то самое обворожительное лицо мира. — Я больше не вижу в тебе той редкой красоты и всемирной власти, что катастрофически привлекли меня долгие годы назад… — Тэхен медленно склоняет все такую же платиновую макушку к плечу и разочарованно выдыхает через приоткрытый рот. — В тебе столько боли, Чонгук, никому не нравится ее видеть, — мягко хлопает мужчину по груди, бессознательно демонстрируя три обездвиженных пальца левой руки — часть цены, которую заплатил юный Тэхен, дабы получить лучшую картину за всю свою художественную деятельность. «Никому не нравится ее видеть», — повторяет эту фразу у себя в голове, сидя за рабочим местом в главном офисе компании. В руках непременно находится полупустой шприц со светлой жидкостью, а на диване напротив сидит отчаявшийся Намджун, с болью в груди наблюдая, как лучший друг осознанно укорачивает себе жизнь. Пусть Чонгук и говорит жене и маленьким деткам, что любит больше всех на свете, но только один Намджун знает, какая же это ядовитая ложь. Чонгук круглосуточно носит на себе маску нормальности, намертво приросшую к усталому лицу. Лжет всем, почти реалистично улыбается, с отлично спрятанным отвращением целует молодую жену в губы и брезгливо-ласково ерошит мягкие волосы своим нежеланным отпрыскам. Он ненавидит их. Всех ненавидит. И только одному крайне опечаленному Намджуну это известно. Чонгук заживо умер, ментально выгорел, физически истощился… Новая доза, и снова это отчаянно-искренне, до боли трепетное: «Сахарочек… …иди ко мне», — и тянется дрожащими руками, и улыбается по-больному, и слезы счастья глотает, заключая в самых крепких объятиях ужасающе-ледяную пустоту. Чонгук до сих пор любит его больше всех на свете.

* * *

— Верните ему Юнги, — в бесконечный раз просит изнеможенный Намджун, уверенно направляясь вглубь кабинета старшего Чона. — Ни за что, — чеканит одно и тоже, не обращая ни доли внимания на вошедшего человека. — Да сколько можно, а? Разве вы не видите, что он себя с охотой толкает в гроб? Прекратите этот цирк и верните мальчика Чонгуку! — сглатывается вязку слюну после короткой паузы. — Он без него не может… Мужчина грубо сдавливает в руке какие-то бумаги и переводит неопределенный взгляд на серьезного работника, твердо стоящего на своих требованиях. — Нет, — тушит любые искры надежды и опускает седую голову в бумаги. — Чонгук слишком одержим парнем… Я не допущу, чтобы на его решения кто-то влиял. — Да как вы можете называть себя отцом и так поступать с собственным сыном?! — внезапно вскрикивает всегда спокойный Намджун и громко хлопает ладонями по поверхности дубового стола. — Чонгук десять гребаных лет не живет, а страдает! Разве вы не видите, что он в любое свободное время колет в себя какую-то дрянь и только после радостно улыбается? Это ненормально! Ему уже мерещится тот мальчишка; его голос, запах, касания… Чонгук насилует свою ментальность каждый день, но вы все равно продолжаете делать вид, что ваш сын в порядке. Замечательно, я вам мешать не буду, но знаете что? — задает риторический вопрос и слегка наклоняется к беспристрастному лицу мужчины. — Он зовет его… Всегда зовет и надрывно плачет, когда желанная иллюзия рассеивается, — выдавливает на губах презрительную улыбку. — Чонгук почти сломал жене руку, когда она потянулась к черному кольцу, вместо которого должно было быть обручальное. И знаете, что это за кольцо? Через него Чонгук слушает сердцебиение Юнги и маниакально повторяет «если оно прекратится, прекратится и мое». Намджун еще секунду смотрит в серые глаза напротив и, ничего толкового не добившись, громко хлопает входной дверью. И так каждый месяц. Намджун все годы не оставляет попыток переубедить самого отвратительного человека и спасти держащуюся на волоске жизнь лучшего друга. Но, пока что, безуспешно.

* * *

После очередной встречи с заграничными партнерами, Чонгук сразу влетает в свой кабинет и лихорадочно тянет руки к пакетику с амфетамином, игнорируя осуждающий взгляд вошедшего следом друга. — Хватит, Чонгук, да сколько можно себя травить… — тихо просит погрустневший Намджун, слыша безразличное шипение морально истощенного босса — Сколько придется, столько и буду, — дает вполне ожидаемый ответ и, тяжело вздыхая, садится за рабочее место. — У тебя серьезные проблемы со здоровьем, — констатирует очевидный факт. — Плевать, — хмурит брови и высыпает белый порошок на ровную поверхность стола. Хотел было преподнести свернутую купюру к носу, как по смуглому телу непредсказуемо пробежалась липкая дрожь, а покалывающее сердце больно застыло, пуская к мозгу прямой сигнал тревоги. Намджун замечает внезапную смену эмоций на лице друга, что не вызвало ничего иного, кроме как парализующего страха. — Намджун… — шепотом начинает брюнет, полностью прекращая свои движения. — Почему кольцо прекратило вибрировать? — с надеждой бросает взгляд на темный сапфировый корпус, где тонкая линия пульсации впервые выровнялась. Намджун пытался спрятать мгновенно возникший ужас, но Чонгук его заметил сразу и лишь в глубоком отрицании выдавил истерическую ухмылку. — Нет, не смей даже думать… — убеждает скорее себя, чем на стадии принятия друга. — У него просто разрядилось кольцо… В Вашингтоне ведь сегодня хмуро, правда? Всего лишь нет солнца… — спустя мучительную паузу в размере двух минут, Чонгук срывается к ноутбуку и трясущимися пальцами забивает в поиске прогноз погоды столицы США. — Чонгук… — неуверенно поднимается с дивана и тяжелыми шагами сокращает расстояние между Чоном, аккуратно накрывая его дрожащее плечо широкой ладонью. — Там почти всегда солнечно, — неумело пытается успокоить нервозного босса, который в упор не собирается верить словам помощника. — Да тут произошла какая-то ошибка… — притупленно пялится в экран, где болезненной картиной высвечивается безоблачная погода всю неделю. — Может, он потерял кольцо? Всякое бывает: не заметил, как слетело. У него ведь такие тоненькие пальцы… — охрипшим голосом чеканит Чонгук, в наивной надежде поворачиваясь к слишком хмурому Джуну. — Чонгук… — Не смей! — резко повышает тон, перехватывая руку друга своей. — Не смей мне ничего сейчас доказывать или говорить обратное! Юнги жив… Обязательно жив. Он не мог меня здесь бросить… Не так быстро, — до покраснения кожи сжимает чужую ладонь, растерянными глазами бегая по светлой комнате. — Никто не вечный, Чонгук… — Заткнись! — сильнее впивается пальцами в руку и пораженно выпускает первую ледяную слезу. — Юнги жив… — говорит сам себе и резко оседает на пол, поднося маленькое колечко к шершавым губам. — Пожалуйста, вибрируй… — сил нет на злость или истерику. Чонгук настолько устал за все десять лет, что еле держится сейчас в сознании, машинально повторяя одни и те же убийственные слова. «Не уходи. Не уходи. Не уходи. Не уходи. Не уходи», — по мгновенно потерявшей естественный цвет коже ползут соленые дорожки слез, в то время как сам обладатель надрывно всхлипывает, хватаясь треснутыми мыслями за мелкие осколки воспоминаний. «У тебя такие же глаза, как у этих ангелов», — первый комплимент. «Признай уже, что я тебя чертовски удивил. Больной придурок», — зарождающаяся ненависть. «Пока ты со мной, ты смотришь только на меня», — ревность. «Да ты безумен, мальчик мой… Ты меня таким делаешь, Чонгук», — страсть. «Но мне, сука, нравится: нравится тебя… неправильно», — безнадежная зависимость. Чонгук вспоминает, и душа вопит изо всех сил, полностью абстрагируясь от реального пространства и времени. Разве Юнги мог… умереть? Просто взять и уйти в иной мир? Чонгук не верит никому. Все ошибаются, все лгут. Его любимый мальчик жив и здоров… Сидит где-то в «NASA» и трепетно изучает бескрайний космос… Он должен быть там. Мужчина не примет другую правду. — Чонгук… — звучит до боли знакомый голос, и у брюнета всерьез сдают все предохранители: истерический смех густо наполняет комнату, вводя в дикий ужас оторопевшего Намджуна. — Чонгук… — сладкий голос повторяется, что заставляет задуматься о том, как жестоко играет с ним поехавшая психика. Он не верит своим ушам. Не верит глазам, телу, сердцу, носу, рукам, которые оказываются нежно сжатые тонкими ладошками. Чонгуку конкретно не хватает кислорода. — Я здесь… — фигура перед ним плавно наклоняется и своими глубокими синими глазами заглядывает в самые глубины чонгуковой души, где, кажется, упала первая капля живительной влаги. — Я вернулся, — притягивает голову брюнета к своей груди и тихо шепчет успокаивающее «теперь все хорошо». Чонгук прерывисто выдыхает и удивленно косится на руку мальчишки, где, по какой-то причине, отсутствует кольцо. — Юнги…? — настороженно спрашивает, боясь, что образ вновь исчезнет, как и во всех галлюцинациях ранее. Но Юнги не исчезает. Такими же дрожащими ручонками обхватывает вымотанное за годы лицо, ласково прошептав в любимые губы: — Я рядом, Чонгук, я снова рядом, — осторожно перебирается на колени мужчины и трепетно обнимает его смуглую шею. Чонгук долго пытается сообразить происходящее, пока суетливые глаза не наталкиваются на мягкую улыбку друга, подтверждающую, что мальчик действительно здесь, рядом, не в чертовом Вашингтоне… И на его тонкой кожице виднеется небольшой, еле заметный порез, свидетельствующий о том, что ненавистный чип изъяли. Чонгук все еще боится поверить своему безграничному счастью. Юнги жмется к нему сильнее, носиком холодным водит вдоль острых скул, целует быстро щеку любимую, несмело улыбается, поражая Чонгука обворожительной улыбкой. — Это правда ты…? — на пробу касается все такой же худенькой талии и неуверенно скользит пальцами вверх, невесомо задевая тонкую шею. Стучит. Его сердечко действительно бьется… Значит, не сошел с ума, не потерял сознание, не уснул… Любимый мальчик правда здесь. Чонгук изо всех сил подхватывает легкое тело на руки и крепко-крепко прижимает к груди, оставляя хаотичные поцелуи на всей поверхности кукольного лица. — Юнги, котенок мой, ты… рядом, — улыбка появляется сама собой, поражая своей искренностью всех наблюдателей. — Как…? Как он разрешил? Что ты сделал? Я десять лет пытался и ничего… — Тише-тише, — прикладывает палец к обветренным губам и коротким кивком указывает на улыбчивого Намджуна. — Он вправил мозги твоему паршивому отцу, — бросает благодарную улыбку вместе со счастливым «спасибо» от Чонгука. — Как же дико я скучал… — тянется к сахарным устам и мгновенно получает напористый поцелуй, впрыскивающий в их изнеможенные тела жизненную силу. Чонгук почти забыл, как это: целовать самые пьянящие губы мира. Но, кажется, начинает вспоминать. Намджун прячет в кулаке неловкую ухмылку и периферическим зрением замечает камеру видеонаблюдения в углу, где созерцающий произошедшее безысходно выдыхает, наконец-то возвратив сыну самое ценное в мире. Это изначально было плохой идеей. Наркотическую зависимость побороть реально, одержимость человеком — невозможно. Они бы так или иначе встретились: если не здесь, тогда в другой. Чонгук сажает мальчика на стол и ласковыми поцелуями спускается к ушку, вызывая у Юнги такой заливистый и невероятный смех. — Как же твоя семья? — между перерывами спрашивает, сцепляя лодыжки на чужой пояснице. — Я с ними давно не живу… — языком облизывает бледные ключицы, маниакально наслаждаясь сладеньким вкусом. — У жены другая жизнь, а наш брак — сущая формальность… — губами находит пульсирующую вену и удовлетворенно закатывает глаза, отчаянно вслушиваясь в трепетное сердцебиение. Юнги зарывается лицом в крепкую грудь, нежно накрывая ладошкой ее левую часть. Этот миг кажется таким долгим, томительным, необходимым для осознания, что, да, они наконец-то вместе. Наконец-то напрямую слушают биение сердец, а не через маленькие черные кольца. Первое — у Чонгука на пальце, второе — у старшего Чона в руке, с тяжелой усмешкой осознающего, что его сын кажется воистину счастливым. Впервые за чудовищные десять лет разлуки… — Ты так и не выполнил свое обещание, — между прочим напоминает повзрослевший Юнги, притворно изображая недовольство. — Я все еще жду свой второй отдых в Рио… — складывает руки на груди и высоко задирает острый подбородок, в который мгновенно получает быстрый поцелуй. — Тогда… полетели? — Что, прямо сейчас? — А чего нам ждать? У нас еще вся жизнь впереди, мой любимый сахарочек… Летим ею наслаждаться, — нежно целует робкую улыбку и внезапно понимает, что больше мозг не нуждается в убивающих здоровье наркотиках. Он получил самый недосягаемый. Больше точно не отпустит.