My pain will destroy you

В небольшой светлой комнате стоит угнетающая тишина, периодически прерывающаяся тяжелым дыханием и неровным сердцебиением разъяренного Чонгука, уничтожающе глядящего в «зеркало» на ближайшей стене справа. Вероятность наличия за ним десятка хмурых детективов слишком велика для того, чтобы брюнет смог наконец расслабиться. Этим «уважаемым людям» только и надо дождаться нужного момента, в результате которого даже обычный, здравомыслящий, невиновный человек сотворит какую-то мелкую оплошность. Ее сразу засчитают, как необычайную нервозность и попытки скрыть несуществующую истину. Чонгук сразу понимает принцип работы этой системы, поэтому ни разу за полчаса не разрешил себе двинуться, предостерегая свою шкуру от очередных ложных обвинений. Равномерная вибрация на безымянном пальце потихоньку успокаивает. Ритм личного сердца стремится к норме, между вздохами увеличивается временный интервал, а до этого плотно сжатые губы растягиваются в почти неуловимой ухмылке, бессознательно подаренной наверняка плохо спящему мальчишке. Наркотики — та еще дрянь; Чонгук был искренне счастлив, принимая свою последнюю дозу вместе с сахарным котенком. Никто из них больше не посмеет наслаждаться искусственным кайфом; теперь только настоящий. За большой деревянной дверью раздается громкий стук подошвы об пол и чьи-то злые голоса, принадлежащие, видимо, главным в этой шайке. Чонгук отчаянно вдыхает, непроизвольно вслушиваясь в негромкий спор. Скорее всего, большая часть следователей отлично понимает, что характер профиля не соответствует поведению младшего Чона, но все равно, сука, продолжают его здесь держать с надеждой выбить хоть какое-то ничтожное признание. Чонгук чертовски рад видеть детективов в таком глубоком замешательстве. Пускай выбирают: верить мутной персоне под именем До, или же послать куда подальше, начиная искать настоящего убийцу. «И что этот придурок им наплел, если они никак не решаться устроить гребаный допрос?» — мысленно задает очевидный вопрос, под гробовое молчания оборачиваясь к грубо распахнувшейся двери. «Кто-то сегодня явно не в настроении», — лукаво смотрит на побледневшего от ярости начальника отдела, который с мерзким стуком захлопывает скрипучую дверь допросной. — Здравствуйте, детектив, давно не виделись, — с издевкой тянет Чонгук, откидываясь корпусом на спинку кресла. — Как дела с зашедшим в тупик делом? Вновь на меня собираетесь повесить? — без тени волнения смотрит ровно в глаза мужчины, выражая на своем лице остатки увядающего терпения. Пусть все это и выглядит смешно, но брюнет конкретно подзаебался ходить на бесчисленное количество не связанных с ним допросов, да еще и деньги этим тварям платить, чтобы замяли не его рук убийства. До чего же чертов мир скатился… Хосок с тяжестью опускается на мягкий стул напротив и поднимает дико уставшие глаза на не менее изнеможенного подозреваемого, безвыходно зарываясь трясущимися от нервов пальцами в смоляные волосы. — Чонгук, давай на чистоту: я с трудом верю в твою виновность, но ты же понимаешь, что у нас откуда-то взялся свидетель, утверждающий, будто бы видел тебя на месте недавнего убийства, после чего ты серьезно его избил дабы избежать наказания законом, — монотонно пересказывает слова очевидца, внимательно вглядываясь в любую реакцию Гука на произнесенные слова. — Так почему бы вам не пригласить этого свидетеля сюда, — давит в себе злорадную ухмылку, — сразу все и проясним, — без намека на волнение излагает правильную мысль, следя на тем, как Хосок лениво кивает людям за полупрозрачным зеркалом, вынуждая тех привести в допросную нужного человека. — Почему ты настолько спокоен? Ты ведь ничего нового из него не вытащишь: мы уже провели полный допрос по всем правилам, — недоумевает старший. — Ну тогда мой к нему вопрос вас не удивит, — хитро щурит глаза, под недовольным взглядом детектива доставая из кармана кожанки небольшую сигарету. — Законом не запрещено, — коротко улыбается, заставляя мужчину откровенно закатить глаза. Дверь комнаты вновь противно скрипит, пропуская внутрь довольно-таки неплохо держащегося парня, две руки которого скованны гипсом. Чонгук не в состоянии скрыть самодовольную улыбку. Мразь заслужила. Жаль только, что он ходить спокойно может. Гук не против еще что-то сломать. Желательно ноги. До спокойно проходит вглубь допросной и медленно садится на свободный стул, вопросительно оборачиваясь к детективу. Чонгук просто не может прекратить смеяться, наблюдая за всеми попытками парня проигнорировать его пристальный взгляд. А ножки-то трясутся… «Правильно, урод, бойся меня. После допроса жизнь медом тебе точно не покажется». — До, — вежливо обращается к очевидцу Хосок, краешком глаза следя за весьма непредсказуемой реакцией младшего Чона. — Наш подозреваемый желает задать тебе пару вопросов. Ты же не против? — парень мягко улыбается на просьбу мужчины и коротко кивает, разворачиваясь телом к резко прекратившему смеяться брюнету. Последний сразу улавливает мелькнувший в блестящих глазах очевидца страх, придающий следующим словам намного больше уверенности. — Чем ты думал, любимый друг, когда приходил сюда с непонятными и алогичными обвинениями? — иронии в голосе хоть отбавляй, что враз вызывает у внимательно слушающего детектива хмурый вид. — Ты же не думал, что я умолчу о твоих грехах? — зрачки напротив ожидаемо расширяются. — Если думал, то ты абсолютный… идиот, — Чонгук неспешно закидывает щиколотку на бедро и любопытно вскидывает бровь, глядя на невозмутимое выражение напротив. — Ты о чем? — обращается к брюнету Хосок и непроизвольно замечает нервно вздутую венку на шее свидетеля. А вот здесь становится интереснее. Чонгук будто бы невзначай делает заинтересованное лицо, многозначно разглядывая застывшего «друга». — Ничего не хочешь рассказать детективу? — наклоняет голову к плечу, поднося фильтр сигареты к приподнятому уголку губ. — Оно не состоялось, — выдавливает сквозь стиснутые зубы. — Мне ничего не будет за это недоразумение, а вот ты, Гукки, убил почти сотню, — судорожно ухмыляется, нежелательно натыкаясь на абсолютное безразличие в глубоких глазах напротив. — Неужели? — опирается руками об стол и, делая длинную затяжку, мысленно считает равномерные удары сердца через кольцо. — Даже если родной брат этого мальчишки сидит рядом с тобой? — коротко подмигивает помрачневшему Хосоку, недоброжелательно глядящему в спину До. Улыбка на губах Чона становится предельно яркой. — Ну же, До, расскажи уважаемому детективу, как ты хотел изнасиловать его младшего братика, — плавно выдыхает горький дым, пальцами поправляя взъерошенную челку. Очевидец в ужасе сглатывает, неохотно поворачиваясь к холодно позвавшему его мужчине, который слова Гука воспринял далеко не в шутку. «Брат? Юнги брат… главного федерала округа?». — До, — повторно привлекает внимание нервозно дышащего парня Хосок, громко постукивая пальцами по деревянному столу. — Это правда? Ты хотел изнасиловать Юнги? — невозмутимо спрашивает, и лишь Чонгук замечает, сколь крепко на этих словах сжались челюсти ФБРовца. Кажется, в воздухе омерзительно пахнет чей-то прогнившей кровью… Брюнет даже знает: чей. Свидетель под двумя парами заинтересованных глаз откровенно теряется, в глухом выдохе приоткрывая рот. — Так да или нет?! — рычит Хосок, мгновенно поднимаясь со своего места. — Ты хотел изнасиловать моего брата? Ты хотел?! — парень крупно вздрагивает, отрицательно мотая головой. — Скажи мне словами, — сверкает разъяренным видом, до побеления костяшек впиваясь пальцами в стол. — Если солжешь — на лет десять упреку в колонию, — бросает вполне осуществимые угрозы, слыша протяжно-наигранное цоканье Чонгука. — Нет… — тихо, — не хотел, — еще тише молвит, и со стороны подозреваемого раздается самый искренний смех. — Ты совсем идиот? Он же может к нему сейчас позвонить и спросить лично, — недоумевает Чон, вытирая невидимые слезы со скул. — Юнги тебя защитит. — Что? — Он скажет все, лишь бы тебя защитить, — в упор смотрит на окаменевшего Чонгука, который откровенно не понимает, как правильно реагировать на услышанное. — Ты совсем ебанулся, урод? — шокированным тоном спрашивает магистрант. — Мозги по дороге растерял? Какая защита? Ты избил мальчишку; и если бы не я, то наверняка изнасиловал бы! — показывает свое искреннее возмущение, чувствуя на лице тяжелый, прожигающий взгляд неспокойного детектива, пытающегося понять, кто из них лжет. — Я не хотел насиловать Юнги. Мы с ним были хорошими друзьями, пока ты не промыл мальчику мозги и не настроил против близких, — произносит так уверенно, будто бы гласит неоспоримую истину. Такое уметь еще надо. — Из-за тебя Юнги практически не общается со своими друзьями и, как я смог заметить, с семьей тоже, — кивает на молчаливого Хосока, пристально следящего за мимикой очевидца. — Вы, детектив, почему-то сразу не позвонили брату проверять достоверность моих слов, значит у вас, с недавних пор, плохо складываются отношения, верно? И как вы думаете, кто этому виной? Чонгук конкретно охуевает от невозмутимости и уверенности во всем сказанном. Это же как надо было себя запрограммировать, чтобы в любом исходе найти выход? С ума сойти… Что у него вообще творится в голове? Резко блеснувшая ухмылка на губах детектива совершенно ничего хорошего не сулит. Вот прям совершенно. — Верно, До, у меня в последнее время стабильные разногласия с Юнги в жизненных приоритетах, и причиной всему этому служит… Чонгук, — морщится, недоверчиво складывая руки на груди. — Но какое это имеет отношение к делу? — Он заставляет Юнги лгать в свою пользу… — Да это же, блять, смешно, — не выдерживает Чонгук и бросает уничтожающий взгляд на спокойного До, делающего лицо крайне взволнованным. — Я никого лгать не принуждаю! А то что вы, детектив, не разрешаете брату быть со мной — ваши проблемы, и вы источник семейных разногласий, а не я, — быстро делает успокаивающую затяжку, презрительно глядя на недовольного ответом мужчину. А чего он ожидал? Такова правда. — Предлагаю сделать перерыв, — спустя минуту молчания устало заявляет Хосок, озадаченно поднимаясь со стула. Мозги томительно плавятся под напором полученной информации. Необходимо все тщательно обдумать и принять максимально верное решение. Нельзя действовать на поводу жгучих эмоций: непременно плохо кончится. До поднимается следом за мужчиной и уже хотел стремительно покинуть допросную, как слышит едко брошенное в спину: — Ты, оказывается, мудак сильнее, чем я думал. Ложью кроешь, не краснея. Зачем? Тебе станет лучше, если меня посадят? Ты серьезно настолько мелочный в желаниях? — Настолько, — давит из себя кривую ухмылку и громко хлопает дверью, левым ухом поймав в отвращении произнесенное: «Я не дам тебе спокойно жить. После этого — точно».

* * *

После достаточно краткого поздравления Хосок мигом сорвался в свой отдел в три часа ночи, строго предупредив брата никуда сегодня не выходить. Во дворе патрулируют три вооруженных спецназовца, которые напрочь отказались отвечать на численные вопросы парня, повторяя одно единственное: «это необходимая мера предосторожности». К чему она? Что успело произойти за один чертов вечер? Почему Хосок был так взволнован, оставляя младшего в доме одного? «Мне что-то грозит в эту ночь?» — с тревогой спрашивает сам себя, укрываясь космическим одеялом по самую шею. Кончики пальцев вполне ожидаемо начинают подрагивать, сердце стучит нездорово громко, а сон, предсказуемо, ни в какую не приходит. В комнате стоит приятный полумрак, освещаемый лишь одним небольшим светильником в виде Нептуна, излучающий ласковый синий цвет. Юнги аккуратно берет его в руки и любопытно разглядывает любимую планету Солнечной системы. Кожу правого безымянного пальца будоражит еле уловимая вибрация, способствующая возникновению на побледневшем от наркотика лице сладкой улыбки. Он рад тому, как и с кем провел двадцать первый День рождения. Чонгук сделал его счастливым. Бесконечно счастливым. Телефон в руках загорается, и Юнги быстро просматривает все полученные поздравления от друзей и знакомых. Ухмыляется. С не скрытой радостью читает теплые слова близких людей, благодарит каждого длинным текстом и глазами встречается с десятком пропущенных от Чимина, неловко поджимая бесцветные губы. Тот наверняка уже крепко спит. Юнги утром позвонит и извинится за отсутствие. Лучший друг сразу поймет. На то он и есть самый лучший… Со двора слышится негромкие разговоры профессионально обученных спецназовцев, спокойно обсуждающих расследуемое дело. «…двадцать убитых за одну ночь». «…зверски изуродованы тела не только подростков, но и маленьких детей». «…этот парень дико болен». «…псих… чудовище». «…брат нашего начальника — последняя, завершающая жертва в списке». Юнги судорожно дрогнул от последней услышанной фразы, на ватных ногах возвращаясь обратно к кровати. «Так вот зачем здесь столько охраны и такая взволнованность старшего. На меня идет… охота? Этой ночью?!» — мальчишка забирается с ногами на матрац и с головой ныряет под одеяло, волнительно слушая равномерный пульс Чонгука. Пока у самого сердце с груди отчаянно вырывается. «Меня хотят убить? За что? Кому я так не нравлюсь?» — еще более трясущимися руками обнимает себя за плечи, и сознание мутно соображает, что целую минуту он припадочно ищет номер Чонгука. Телефон дрожит в такт с ладонью, тяжело разглядеть на экране вообще хоть что-то, глаза покрываются пеленой соленых слез, а до мозга только сейчас доходит импульс, сообщающий здравомыслие о серьезной жизненной угрозе. Слезы против воли скатились по бледным щекам, а корпус смартфона непредсказуемо завибрировал, экраном отображая номер неизвестного абонента. Сердце мальчишки с грохотом разбивается об ребра, в то время как истерзанные губы в ступоре распахнулись, безмолвно спрашивая судьбу, за что она так с ним. Пальцы бессознательно накрывают нежно пульсирующее колечко и, мысленно умоляя Чонгука о защите, принимает пугающий до дрожи вызов. «Только бы это моя разбушевавшаяся паранойя, а не вступивший в действие преступник», — Юнги успевает трезво взглянуть на ситуацию до того, как из динамика разливается жутко знакомый грубый голос. — Привет, котенок, сильно скучал по мне? — кривым тоном произносит, заставляя испуганного Мина на время замереть, в немом шоке приоткрывая истерзанные от нервов уста. — Ты… ты… чего тебе надо? — голосом выдает свое волнение, нежеланно слушая наигранный смех на том конце линии. — Какого черта ты ржешь?! — Юнги-Юнги, — осуждающе цокает языком, в открытую наслаждаясь агрессией мальчишки. — Я звоню тебя поздравить с прошедшим праздником, сообщить весьма важную и любопытную новость… — Мне плевать, До, отвали, — небрежно бросает, комкая в пальцах космическое одеяло. — Даже если дело касается твоего больного защитника? — не без радости слышит мигом прекратившееся дыхание собеседника, чье тело, кажется, полностью отказывает в элементарных движениях. — Что… с ним? — без лишних пауз выпаливает Юнги, до боли в пальцах стискивая корпус телефона. — О, какие мы милые сразу стали, — издевательски тянет До, с удовольствием вслушиваясь в нотки тревоги всегда непроницаемого голоса. — Я бы тебе советовал волноваться не за своего ебаря, а за собственную шкуру; говорят: жесточайший преступник за последние десятилетия все еще на свободе… — по-особенному выделяет последние слова, вынуждающие Мина задумчиво напрячься. А вот с этого момента поподробнее. — Откуда тебе известн… — договорить ему не разрешает грубое: — Гукки недавно, под сопровождение охраны, приехал в отдел; твой, как оказалось, брат его сейчас допрашивает, — выдавливает на лице омерзительную ухмылку, пока юнгиево сердце тягостно сжалось где-то под хрупкими ребрами, безрезультатно отрицая все нежелательно услышанное. — Почему его арестовали…? — непроизвольно касается сапфирового стекла на перстне, отчаянно стремясь почувствовать любимое сердцебиение. — Юнги, солнышко мое ненаглядное, ты же сам прекрасно знаешь, каким образом работают уважаемые стражи порядка: им бы найти подозреваемого, дальше — плевать, — Юнги мысленно нехотя соглашается со словами До и резко теряется, когда слышит следующее: — Но ты же сам понимаешь, у кого поистине могут быть мотивы, — обветренные холодным воздухом губы растягиваются в самодовольном оскале, в то время как мальчишка суетливо столбенеет, фалангами сжав вибрирующее кольцо. — Это не Чонгук… — туго сглатывает, — он... — …не может быть маньяком, убившим почти сотню? — с противоположного конца линии слетает издевательский смешок, колючими мурашками пронзивший бледную кожу. — Не может, — хмуро добавляет, почти слыша длительный выдох облегчения. «Недолго тебе радоваться осталось, солнышко», — думает До, вмиг становясь абсолютно серьезным во всех своих следующих изложениях: — Но я тебе хорошенько подскажу, кто это может быть, — улыбка становится неестественно широкой, а карие глаза густо заискрились нахлынувшим азартом. — Напряги мозг, Юнги, и внимательно слушай: кто из всех твоих знакомых самый искусный лжец и испытывает к тебе действительно страшные чувства? Неважно: любовь, страсть, желание, ненависть — главное, чтобы испытывал ярко, — в ложной задумчивости изгибает бровь, надеясь услышать от Юнги хоть одно жалкое предположение; но тот стойко молчит, дышит ровно. Бесит. — Кто ненавидит тебя больше всех на белом свете? Кто жаждет отмщения и твоей сладкой персоне, и Чонгуку? Кто может в любой момент пробраться мимо выставленной у дома ничтожной охраны… — лукаво тянет, только сейчас улавливая первый сорванный вдох паренька. — И, наконец, кто сейчас может максимально неожиданно оказаться за твоей хрупкой, наверняка подрагивающей спиной, жарко дыша в нежную шею? — широко скалится и довольно толкает язык за щеку. — Только не оборачивайся, мой неприступный мальчик, погибнешь сразу. Юнги с трудом скрывает побледневшее лицо, судорожно сжимая пальцами корпус телефона. Он же пошутил… Этот идиот пошутил… За спиной никого ведь нет, правда? Нет же? Тогда почему Юнги не может удостовериться? Почему уши не могут поймать громкие разговоры охраны? Почему в нос ужасающе врезается яркий металлический аромат, а на затылке ощущается чье-то тихое, но чертовски сбитое дыхание. Сердце в груди загнанно ускоряет свою тяжелую работу, пока телефонный вызов нещадно сбрасывается. Пальцы рук заметно начали трястись, глаза отчаянно бросаются по мрачной комнате, где единственным источником света служит все тот же любимый светильник «Нептун». Нет, это не параноидные иллюзии: за спиной реально кто-то тяжело дышит и пугающе кладет свои окровавленные руки на тонкую талию, прижимая худенькую спину к прерывисто вздымающейся груди. Юнги, кажется, абсолютно парализован нахлынувшим ощущением страха, что ощутимо увеличился при переводе тревожного взгляда в небольшое зеркало спереди. — Ну что, друг мой ненаглядный, угадал, кем я для тебя являюсь? — грубым голосом рычит на бледное ушко, собственнически прикусывая холодную мочку. Мальчишка еще больше начинает дрожать и со значительным трудом пробует опознать услышанный голос, с прищуром всматриваясь в легкие очертания фигуры в зеркале. Тьма не дает разглядеть лицо целиком, но Юнги готов поклясться, что видит на губах нездоровую ухмылку, а на смуглых щеках численные пятна чьей-то крови, густо скатывающиеся к странно напряженной челюсти. Юнги щурится еще сильнее, и человек сзади начинает надрывно смеяться, плотнее вжимая хрупкое тело в себя. — Чим-мин…? — неуверенно произносит пришедшее в голову имя, громко вскрикивая от усилившейся хватки на животе. — Почему ты его зовешь?! — недовольно рычит, до лихорадки пугая парня резко исказившимся настроением. — Чимина здесь нет, Юнги… Здесь есть только я. Красивое лицо небрежно поворачивают назад, и Юнги прочно стыкается взглядом с неимоверно дикими карими глазами, щедро отображающими кадры личной гибели. Узнает. Сразу узнает свою свихнувшуюся кровавую смерть. Вовек не забудет.

* * *

— Куда делся До? — разъяренно спрашивает у работников отдела Хосок, не найдя свидетеля на положенном месте. — Он недавно был здесь… — неловко отвечает молодой парень из охраны, ощущая на себе взгляд недовольных глаз. — А какая мне разница, когда он был здесь, если сейчас его нет?! — становится в упор к пожалевшему о сказанном пареньку и внимательным взором обводит стройную фигуру с головы до ног. — Я найду его, босс, — отдает честь охранник, отстраняясь от хмурого начальника на один шаг. — Только попробуй не найти, — цедит сквозь сжатые зубы, пристально осматривая вмиг засуетившийся отдел. — Возьми с собой еще нескольких с группы захвата и найдите мне этого проблемного свидетеля, — парень быстро кивает, пальцами инстинктивно проверяя кожаную кобуру на поясе. — И еще, — голос мужчины заметно серьезничает, — проверь, в порядке ли мой младший брат, — хлопает по плечу юного работника и тревожно разворачивается, моментально скрываясь за большой дверью допросной. Чонгук, как обычно, держит в губах очередную тлеющую сигарету, откровенно скучая от происходящей вокруг суеты. Его это никаким образом не касается, поэтому волноваться за вероятно грозящий срок — последнее, чего ему в данный момент хочется. — Детектив, я, конечно, все понимаю, но мне конкретно надоело полночи здесь торчать, — дарит мужчине искренне уставший взгляд и лениво перекатывает фильтр сигареты с одного уголка губ в другой. — Сколько мне еще тут сидеть? — Ответишь честно на один вопрос — и, возможно, отправлю домой отсыпаться, — монотонно отвечает Хосок, садясь на свое привычное место. — Надеюсь, ты не собираешься спрашивать: убийца ли я, потому что мой ответ остается прежним. — Не собираюсь, — безысходно зарывается пальцами в темные волосы и, промаргиваясь несколько раз, любопытно заглядывает в изнеможенное лицо Чонгука. — Я вот никак не могу понять одну вещь: садистами ведь не становятся после прекращения употребления наркотиков, их создает сломанное детство. Чонгук беспристрастно тянет губы в двусмысленной ухмылке, опустевшими глазами глядя ровно на заинтересованного федерала. — Мой отец еще тот уебок, — совершенно спокойно произносит очевидную вещь, принудившую Хосока еле слышно хмыкнуть. — Он, кстати, через час за тобой приедет, — будто бы невзначай бросает, непроизвольно замечает помрачневшую улыбку парня. — Я не хочу его видеть. Отпусти меня сейчас. — Не могу. — Ты реально веришь словам этого «свидетеля»? — в отвращении морщится на последнем слове, мысленно отмечая ниоткуда возникшее недовольство детектива. — Он же придурок, жаждущий своеобразного отмщения. — До исчез… — Что? — После допроса наш единственный очевидец испарился. Я отправил людей на поиски. — То есть, тебя это не смущает? — показывает крайнее возмущение брюнет, складывая трясущиеся от злости руки на груди. — До ни с того, ни с сего свалил на вас беспочвенные обвинения, ушел после провальной попытки, а вы просто сидите здесь в своих кабинетах с такими невозмутимыми и спокойными лицами? Он же, блять, может быть тем самым преступником! Какого черта этот отдел полон недоразвитых идиотов? — открыто выражает накопившуюся за время агрессию, зубами нещадно прикусывая пожелтевший ацетатный фильтр. — Если До убийца — мы сразу его поймаем. — С чего такая уверенность, детектив? Будете ждать очередные трупы? — Все намного проще, — улыбается с заметной печалью, сцепляя побледневшие от напряжения пальцы в замок. — Я знаю, кто будет следующим у субъекта, — глаза Чонгука ошеломленно распахиваются, устремляя свой рассеянный взор на дико взволнованного Хосока. — Кто? — выпаливает прежде, чем успевает трезво осмыслить. — Мой маленький братик, — накрывает напряженное лицо ладонями, безрезультатно пытаясь выровнять тяжелое дыхание. Чонгук в мгновение давится густым никотиновым дымом, рефлекторно вскакивая на крупно дрогнувшие ноги. — Ты, блять, шутишь… — надрывным голосом выругивается брюнет, хватаясь пальцами за краешек дубового стола. — Ты бы не оставил его там… ты бы не смог… — Юнги под охраной… — Какая нахуй охрана, Хосок! Твой брат грядущая жертва, а ты сидишь в ебаной допросной и пиздишь со мной ни о чем! Где твои мозги, идиот? — громко отчитывает парень, заставляя федерала шокировано вытянуть лицо. Ну такого он уж точно не ожидал… Не от Чонгука. — Это единственный способ поймать настоящего преступника, а не тебя, блять! — нервозно бьет руками по поверхности стола, поднимаясь на ноги следом за Чонгуком. — И какая тебе вообще разница? Ты же просто-напросто его трахаешь, зачем эти наигранные приступы волнения? — не без внутреннего урона рычит нежелательные слуху вещи, улавливая яркое чонгуково недоумение. — Господи, какой же ты придурок… — шипит сквозь сбившееся дыхание, упуская тот важный момент, когда вибрация кольца нездорово участилась. — Для меня Юнги не просто человек, которого я необычайно люблю трахать, — глаза мужчины неудивительно быстро воспламеняются одной из сильнейших эмоций, взявшую под контроль накаленное сознание. — А кто он для тебя?! — оглушающе громко кричит, заставляя наблюдающих за процессом диалога агентов мелко дрогнуть. — Тот, без кого я ни дня не протяну! — необдуманно выпаливает в ответ, сразу же прикусывая предательский язык. — Ты… — Завали ебало и верни мне моего мальчика обратно! Хосок в конец убеждается в чистоте побуждений Чонгука, который буквально задыхается в неконтролируемом приступе злостного волнения. Факт того, что у брюнета такая привязанность к младшему — и пугает одновременно, и восхищает необъятно. Ирония. Сумасшедшая ирония: Чонгука делает больным не чертово расстройство личности, а помешанные чувства к одному бледно-сахарному человеку. Маниакальные чувства. Маниакальная любовь… Хосок искренне сочувствует молодому парню, испытавшему самое худшее во всей необъятной Вселенной. Это уже не пройдет; это никогда не заканчивается. В допросную со стуком врывается побледневший работник и совершенно неразборчивым, испуганным тоном молвит: — Охрана вашего брата не отвечает… Хосок в мгновение ока срывается к выходу, а Чонгук с ужасом осознает, что сердце мальчишки в буквальном смысле разрывается от скорости отчаянного биения. «Блять», — в ступоре мыслит брюнет, немигающим взглядом пялясь на то, как главный федерал округа нервно орет в трубку, собирая все возможные и лучшие группы захвата. — Только попробуй не успеть, — неживым тоном рычит Чонгук, пугая своим видом и лихорадочно дрожащего детектива, и весь взбудораженный отдел. Хосок успевает неуверенно кивнуть, попутно натягивая бронежилет, увидев пылающие ненавистью темные глаза, обладателя которых с силой не выпускают в таком состоянии на улицу. Еще убьет неосознанно… Тогда уж точно под преследующую статью попадет. — Я же говорил, что этот ублюдок не чист, — продолжает упрекать рассеянного ФБРовца Чонгук, до громкого хруста стискивает руку преграждающего путь охранника. — Он специально сюда приходил, свалил на меня все обвинения, выиграл время для… — чонгуковы зубы яростно скрипят. — Блять, если Юнги умрет, я тебя собственноручно с безграничным удовольствием задушу, ебаный ты старший братик! — выплевывает слова в спину выбегающего детектива, за которым последовали уйма вооруженных людей, чьи лица выражают абсолютное смятение и страх. Каждый боится увидеть непоправимое. Хосок же до припадочного мандража верит в лучшее. Теряется под натиском омерзительной реальности. Всю дорогу мысленно прокручивает «Он жив. Он жив. Он жив. Он жив. Он жив…», истерично повышая голос на медленного водителя, всем своим видом показывая, что произойдет с каждым, если они, черт возьми, не успеют. «Как же я мог поверить…» «Он так искусно лгал, мразь больная». «Я практически поверил в виновность Чонгука… …а ведь того рвет на мелкие куски от чудовищной мысли, что Юнги уже не в нашем мире; что Юнги в ином». — Дави на газ сильнее, немедленно! Плевать я хотел на правила дорожного движения! Если надо будет — тараном проедем! — бледный водитель часто-часто кивает и во всю силу давит на педаль, чувствуя на себе десятки встревоженных глаз других коллег, что впервые видят молодого босса в таком ужасающем состоянии. «Он не переживет смерть брата», — думает каждый из них и, напряженно вздыхая, мельком обмениваются печальными взглядами. В отделе один совершенно не контролирующий себя человек разгромил практически все дорогое оборудование, готовясь в любой момент избить десяток шокированных охранников, принуждающих сидеть здесь и сильно не волноваться. Да как он может не волноваться, если его маленький мальчик в смертельной, блять, опасности, а он сам не может ничем помочь, только с замиранием сердца слушать нездоровый пульс Юнги, с детской наивностью прося высшие силы не обрывать жизнь любимого человека. Любимого садистом человека. Чонгук не выдержит. Подохнет. В первые же дни одиночества подохнет. Мальчишка должен прожить прекрасные, эмоционально насыщенные годы… Никак не умереть в столь раннем возрасте. Чонгук сразу полетит следом…

* * *

— С Днем рождения, Юнги, извини, что так поздно… — окровавленными губами целует нежную щеку испуганного паренька, широко улыбаясь от его не наигранного смятения. — У меня есть подарок, — спокойно произносит свою речь, превращая улыбку в что-то истерически-нездоровое, ненормальное. Юнги инстинктивно бросает секундный взгляд на правую руку испачканного в брызгах крови человека и тут же прикрывает рот ладонью, отскакивая от устрашающей фигуры на два больных шага. — Это… — пытается подобрать правильные слова, но глотку нещадно сдавил ком отчаянного страха и наивного неверия. Он не хочет такую подлую реальность. Он бежит от нее изо всех ног в хрупкий мир отрицания, лишь бы только убедить и себя, и глаза, что увиденное во тьме — сущая ложь, самая бредовая галлюцинация. — Не нравится? — с пугающей силой сжимает бьющееся в руке сердце, любуясь его незамедлительной остановкой. — Тот парень долго сражался за твою безопасность… — кивает на лично изуродованный орган и, брезгливо выбрасывая его остатки на пол, поднимает полный жестокости взгляд на вжавшегося в угол мальчишку. — Он очень рад тебя видеть, — вдруг молвит абсолютно бессмысленную вещь и делает шаткие шаги к припадочно дрожащему парню. — Кто…? — выставляет заметно трясущиеся ладони вперед, с дикой надеждой всматриваясь в черное колечко. Юнги все еще боится себе верить. Глаза же могут ошибаться, верно? Во тьме все кажется совершенно другим… …но не человеческая внешность. — Чимин, — уточняет так, будто бы поясняет ребенку самую очевидную вещь в мире. Юнги в оцепенении теряется. — Почему ты… — выставленные перед собой руки упираются об прерывисто вздымающуюся грудь, оставившую на бледной коже омерзительные кровавые пятна. — Почему я что? — Почему ты говоришь о себе в третьем лице? Чимин издает сухой смешок и неожиданно грубо заламывает тонкие запястья мальчика за спину, корпусом вдавливая худенькое тело в стену. — Я не говорю о себе, я говорю о Чимине, — будничным тоном отвечает, показательно игнорируя ярое сопротивление парня, безрезультатно пытающегося освободить скованные хваткой ручки. — Ты же не думаешь, что я реально настолько слаб? — любопытно наклоняет голову к плечу, коленом разводя сладко дрожащие ножки. Юнги в упор не может понять, какого черта в этом доме происходит. Почему лучший друг полностью испачкан чьей-то кровью, скорее всего юных охранников, и ведет совершенно бредовый монолог, обращаясь к своей персоне, как к действительно постороннему человеку. Это какая-то дико не смешная шутка? Чимин же так шутит, верно? Он не может быть тем самым убийцей… Он же… лучший друг, который всегда был рядом. Всегда. Чимин не может смотреть на него так неадекватно; не может насильно целовать в губы; не может пытаться полностью раздеть… Чимин не такой; он не может хотеть его безжалостной смерти. — Прекрати, Чимин, что ты творишь… — сиплым от волнения голосом просит Юнги, останавливая чужие, властно скользящие к паху пальцы. — Прекрати меня так называть! — пугающе кричит в миллиметре от побледневшего лица, усиливая нечеловеческую хватку на посиневших тонких запястьях. — Я — не он. Чимин — жалкая тряпка, не имеющая личного мнения, всегда унижающаяся перед твоей ебаной персоной и по ночам рыдающая в подушку с маниакальной мыслью: поскорее бы сдохнуть! — несдержанно выпаливает холодящие душу слова, тем самым вводя растерянного мальчишку в абсолютное недоумение. — Чего так смотришь? Разве не знал, как дико этот придурок тебя любит? Сколько раз сдерживал царящие инстинкты, лишь бы не сделать тебе больно. Сколько раз давил в себе уйму отрицательных, всепоглощающих чувств, лишь бы быть для тебя самым идеальным другом. Ты хоть понимаешь, какой вред он наносил здоровью, сдерживая накопившуюся за последние годы агрессию? И, поверь, ее было очень, очень и очень много. Этот идиот так сумасшедше в тебя влюблен… что практически принял ваши отношения с Чонгуком… — из губ вырывается истерический смех, сопровождающийся громким треском ткани на юнгиевой груди. — Влюблен… — на грани слышимости выдавливает мальчишка, стеклянными глазами наблюдая за неадекватным состоянием друга, жаждущего одно единственное, неконтролируемо дрожащее тело. — Юнги, солнышко мое, он тебя любит настолько, что мне иногда становится страшно, на какие же жертвы он готов пойти ради своей безумной любви к… тебе? — звучит максимально саркастично и неуважительно. — Ты, конечно, дико привлекательный парень, но все, что ты во мне вызвал — это желание грубо выебать. Пусть он насладится своей вовек непостижимой мечтой… мне-то плевать на согласие. Я могу взять силой, — пухлые губы портит мерзкий оскал, направленный на стыдливо упавшие слезы Мина, больно заткнувшего внутренний надсадный вопль. Любимый друг хочет его… изнасиловать? Пак Чимин, самый светлый, веселый, радостный человек стоит перед ним со смертельным ужасом в карих глазах и нездоровой улыбкой на родных губах. Это что, реально не сон…? Пак Чимин — чудовищный убийца, пришедший сюда за последней, наиболее желанной жертвой, завершающей всю созданную ранее коллекцию. Его друг свихнулся. Его друг — безнадежно потерянный маньяк, поставивший на кон личную ментальную целостность. И проиграл. — Я не знал… — со слезами на щеках всхлипывает Юнги и, оказавшись неаккуратно брошенным на пол, отводит взгляд в сторону, отчаянно цепляясь за рисунки бесконечного космоса, который всегда виднелся в глубинах одного темноволосого парня. «Помоги мне, пожалуйста. Спаси. Не дай сделать больно…» Запястье неприятно хрустит под натиском крепкой руки, штаны бесцеремонно срывают с бедер, а голову насильно поворачивают в исходное положение, вынуждая плачущего мальчика смотреть в лицо свихнувшегося насильника. Он бы мог попробовать ударить, убежать, закричать в конце концов, но… зачем? Лучший друг, один из любимых и дорогих сердцу людей напрочь поехал крышей, убил сотню, снял с себя любые обвинения, нашел помощника, убедившего ФБР в причастности Чонгука к убийствам. Куда хуже? Чем еще эта реальность плюнет в лицо? Или не успеет? Он ведь не доживет до солнечного утра, верно? Чимин его здесь просто-напросто убьет? Пожалуй… Но Юнги не боится… Ему… стыдно? Стыдно потому, что не успел сказать Чонгуку, как же сильно влюблен: всей душой, всем сердцем и навеки. Не успел. Чон Чонгук никогда не узнает… — Смотри мне в глаза, мелкая дрянь! Ты в этом виновен. Ты виновен во всем! — свободной рукой расстегивает грязные брюки и освобождает сильно ноющий член, небрежно растирая по твердой плоти жалкое количество кровавой слюны. — Если бы ты хоть немного скрывал свою блядскую сущность, Чимин бы никогда не сорвался. Но ты, омерзительная шлюха, трахался с Чоном прямо посреди заброшенного парка… громко выстанывая его, чонгуково, имя… — тонкие ладошки заметно синеют, нежелательно теряя доступ к свежо циркулирующей крови. «Он нас видел…?» — с трудом задает сам себе очевидный вопрос, инстинктивно вгрызаясь зубами в язык, стоило Чимину сделать первый взбалмошный толчок, не потратив ни минуты на растяжку болезненно узкого нутра. — Ты тогда так красиво орал, — входит в разы грубее предыдущего, видя скатывающуюся струйку крови по нежному бедру. — Я хочу слышать то же самое, — пальцами давит на горло мальчишки, против воли выдавливая сиплое шипение. — Иди к… черту, — давится острой болью Юнги, крепко смыкая непроизвольно трясущиеся веки. — Он, находясь рядом с тобой, так часто оказывал мне сопротивление… — заливается искренним смехом, вдавливая содрогнувшееся тело в холодный пол. — Ведь убить я тебя хотел всегда, а он был слишком влюблен, чтобы мне это разрешить. — Ты болен, Чимин… Ты страшно болен, — между паузами вскрикивает, царапая ногтями внешнюю часть удерживающей запястья руки. Но Чимин его будто бы не слышит. Говорит все те же устрашающие вещи. — Он целый день искал тебя, чтобы поздравить… Обзвонил всех знакомых, родных, все места известные обошел, пока не встретил твою обнаженную фигуру под чужим телом, — проникновение внутрь становится более легкое, кровь скатывается обильнее, а младший не находит силы сдержаться — кричит громко, душераздирающе, с болью, но так сладко… Чимин практически кончает от его прекрасного вопля. — Он тогда плакал. Долго плакал. Бежал черт знает куда, пока в конец не вымотался, и паршивая выдержка дала слабину, на долю уменьшив внутреннее сопротивление. Я не стал терять этот шанс. Я не дал ему забыть все увиденное… Я… убил всех белобрысых шлюх, как ты, — зрачки карих глаз нездорово сужаются, а недавно любимый смех пускает ряд ледяных мурашек, пронзивших ограниченное болью тело. — Я им вырывал сердца… точно так же, как и ты делал с ним… Раз за разом. Я истреблял тебя десятки раз, вспарывал грудную клетку, пока глупый Чимин не разрешал мне коснуться тебя реального, всеми способами защищал, не давая причинить вред… Потому что с твоей гибелью умер бы и он, и я. Иронично, не правда ли? — жестокие толчки возобновляются, крик мальчика эхом отдается со всех сторон, заполняет космическую комнату, дом, двор, уши насильника, вызвав на окровавленном лице сломанную улыбку. — Зачем… ты это… делаешь?! — отбрасывает затылок назад и, коленями сдавливая ребра друга, хочет сделать как можно больнее. — Ты — шлюха. Ноги раздвинул сразу, стоило Чону проявить к тебе никчемную тень интереса. А Чимин проявлял его всегда… Всем ради тебя жертвовал. Но худшее, на что он был готов, — это умереть, избавляя сахарного мальчика от век непрекращающейся любви. Ты имеешь хоть малое представление о таких чувствах? Как можно настолько любить человека? Это же, блять, высшая степень умопомешательства… «Представляю». «Я влюблен не меньше… …возможно даже намного больше». — Зачем ты убиваешь…? — концентрирует все свое внимание на вибрации кольца и с горечью осознает, что чонгуково сердце разрывается точно так же, как и у него в груди. Чувствует. Знает, как любимому мальчику плохо. Орет на весь отдел, на приехавшего отца, на удерживающих охранников, но ничего поделать не может; лишь надежда есть на то, что они… успеют. — Невыносимо жить в созданных Чимином рамках. Он буквально запрещает себе все… страдает годы напролет, самоуничтожается с дня в день и… все равно тебя не отпускает. Идиот. Придурок. Мудак. Не дает жить ни себе, ни мне… Я думал: убью тебя, и все прекратится… но он чуть с крыши не бросился, лишь бы меня остановить… влюбленный дурак. Он адски страдает, а я — убиваю. Неплохая цепочка, не так ли? Но она безвозвратно оборвалась вчера вечером, когда Чимин наконец дал мне полную свободу, и я прикончил двадцать молоденьких мальчиков, так похожих на тебя, Юнги, так похожих… — до скрипа стискивает челюсти, недовольно глядя на отчаянный интерес парня к кольцу, уж никак не к происходящему. — Но это был не я, верно? Тебе нужна моя смерть, — тихо всхлипывает, заглядывая во вспыхнувшие пламенем глаза, безмолвно подтверждающие сказанную речь. — Именно, котенок, мне нужен ты… — наклоняется к заплаканному лицу и долго целует сладкие губы, ни на секунду не получая ментально необходимый ответ. — До твой соучастник…? — Он просто больной придурок, сумасшедше ненавидящий и тебя, и Чонгука. Я всего-навсего принял его жалкую помощь. — Что вызвало такую жажду убивать? — Ты, — треснуто усмехается, жадно прикусывая губу мальчишки. — Каждый раз, когда он видел вас вместе, или тебя с кем-нибудь другим, я убивал одного; когда вы целовались — двоих; когда трахались — двадцать… — вновь истерически смеется и, размашисто облизывая выступившую наружу бусинку крови, блаженно закатывает сверкающие безумием глаза. — Я тебя… сломал? Из-за меня ты превратился в монстра? — Из-за тебя я обрел свободу… — делает заключительные толчки, правым ухом улавливая звук подъехавших машин, после которого входная дверь с грохотом слетает с петель, пропуская внутрь десяток лучших захватчиков города. — Вот и твое спасение, солнышко, — напористо целует юнгиев рот и неохотно освобождает красные запястья от длительного плена. — Ты меня не убьешь? — После твоей смерти он убьет меня, — двусмысленно скалится. — Предпочитаю другой план мести, — коротко подмигивает и делает большой шаг назад, — скоро ты его узнаешь… В комнату с режущим шумом влетают вооруженные люди и в мгновение ока валят Чимина на пол, бесцеремонно заламывая кровавые руки за спину. Следом за ними вбегает растрепанный и безмерно нервозный Хосок, хаотичным взглядом осматривая комнату брата, в центре которой лежит ее полуобнаженный плачущий владелец. Хосок бессильно валится на колени и трясущимися руками тянется к хрупкому телу, нежно обнимая перепуганного, но не обронившего ни слова любимого мальчишку. Господи, если бы он только знал, что лучшая охрана не справится со своей задачей, никогда бы не решился на такое. Никогда бы так не рискнул самым дорогим человеком в мире. Ни за что… Юнги не заслужил проходить ужасающие испытания. Не в таком юном возрасте. Все работники в облегчении выдыхают, с усталой улыбкой наблюдая за милым воссоединением молодых братьев, которое нагло портит тихий смешок лежащего на полу преступника. Хосок лишь спустя пять минут крепких объятий решается взглянуть на того, за кем безрезультатно гонялся целых два года неуязвимой карьеры. Уж очень интересно ему узнать, кто обладает мощнейшим умом и бесповоротно сломанной психикой. По крайней мере хотел узнать, пока не увидел лежащего в крови… Чимина? Чье лицо исказилось в гримасе нечеловеческого безумия, идущего вперемешку с неискренним смехом. На такое даже постороннему трудно наблюдать, не говоря уже о Хосоке, что совсем недавно этого паренька держал в жарких объятиях, тело поцелуями покрывал, наслаждался низкими стонами его бархатного возбуждающего голоса… Обещал приехать сегодня, поцеловать, не давать времени грустить, но что теперь? Чимин лежит на полу и смотрит на него совершенно иными глазами, не похожими на те, в которых Хосок видел сплошную невинность, честность, отчаянную боль и тоску по младшему братику. Как же так получилось, что самое теплое чувство в нашем спектре так нещадно сломило молодого человека? Стоит ли оно таких жертв? Если за любовь платят ментальной стойкостью, то, может, к черту ее? Хосок на ватных ногах подходит к неудобно лежащему парню, садится перед ним на корточки и взглядом требует у спецназовцев отпустить руки преступника. Чимин лениво трет предплечье, и мужчина в лице беззащитного мальчика не видит тех прежних ласковых черт. Там нет той чистой любви и двухлетних страданий. Там сплошной холод, ненависть и жуткое беспочвенное презрение. Парню даже говорить не надо: Хосок и так видит не наигранное отвращение к миру. Но почему? Что стряслось? Мужчина не идиот. Такое бы сразу заметил. Чимин сейчас абсолютно не тот, которого все знали. Здесь он… поехавший убийца, а тогда, в теплых объятиях, он был безрассудно влюбленным, милым, невинным ребенком. Как так получилось? Почему мир выбрал его? Почему сломал? Чимин такого явно не заслуживал… — Чимин… — без тени злости молвит детектив, спрятав лихорадочно трясущиеся ладони в карманы куртки. — Ты ведь не можешь быть им, — тяжело сглатывает, — ты не можешь быть свихнувшимся убийцей… — убеждает скорее себя, чем треснуто улыбающегося парня. — Хосок, — зовет тем привычным ласковым тоном, от которого мужчина еле сдерживает внутреннюю дрожь, — может, ты просто хотел видеть во мне невинного ангела? — испачканными кровью пальцами водит вдоль напряженных скул федерала, игриво заглядывая в его карие линзы. — Знаешь, я очень рад, что ты облегчал ему жизнь… — Кому? — Чимину. — Ах… Чимину… — выдавливает из себя печальную улыбку, перехватывая чужую ладошку своей. Теперь все более менее становится на свои места. Хосок понимает причину тяжелого сдвига синеволосого. И, как бы больно от этого ни было, причиной служит маленький светловолосый братик. Какая ирония. Чимин не смог достичь поставленной вначале цели, в результате чего второе, максимально жестокое «Я» решило сделать это самолично, достигая нужного результата менее законными путями. — Ты же понимаешь, что именно в этот момент вся твоя жизнь безвозвратно рушится? — задает риторический вопрос, краем глаза наблюдая за плачущим братом. — У тебя серьезное расстройство, Чимин, поэтому до конца отведенного твоему индивиду времени ты и шагу не ступишь на свободе. Ты сгниешь в тюрьме, слышишь? Ты никогда не вернешься в привычное русло, никогда не закончишь универ, никогда не станешь отличным психологом, как я это говорил ранее… — болезненно ухмыляется. — Ты потерялся, Чимин, тебе вовек не сыскать дороги обратно, — большим пальцем проводит по вздутым венам на испачканной руке, неохотно выпуская ее из своей. Хосок не помог мальчику освободиться. Тот безнадежно потерялся в пучине своих желаний и боли. Не смог найти более мощную цель. Так и остался навеки влюбленным… — Детектив, — хрипловато зовет мужчину Чимин, когда на его руки надевают тугие наручники. — Я забыл вам сказать одну очень важную вещь, — серьезно тянет, оставаясь под прицелом четырех снайперских винтовок. — Какую? — тихо спрашивает Хосок, поднимая застывшего братика на руки. — Теперь живите с маниакальной мыслью, что я смог трахнуть вашу безгранично неправильную любовь, и пока я буду гнить за решеткой, вы будете сгорать в сумасшедшей одержимости к родному человеку! — на выходе орет Чимин, вводя большую часть агентов в безмолвный ступор. Хосок чуть ли не давится воздухом, отшатываясь от вздрогнувшего Юнги на один большой шаг. Улыбающегося Чимина грубо выталкивают на улицу, а главный детектив округа с шумом опускается на пол, бесчеловечно придавленный шокированным взглядом младшего. — Он… — …не солгал, — безжизненным голосом хрипит Хосок, инстинктивно сдавливая в себе болезненный крик. Юнги не должен был этого знать. Никогда. Ни в коем случае… Но, черт, Чимин прекрасно осведомлен про все его слабые места; и надавил прямо на взорвавшееся от происходящего ужаса сердце. — Юнги, я… — Потом, — делает неровные шаги к выходу. — Я должен увидеть Чонгука, — застегивает на себе болтающийся ремень, стискивает зубы до мерзкого скрежета, с болью в пояснице выбегает на улицу и надевает предложенную спецназовцев ветровку, садясь в первую попавшуюся полицейскую машину. Он не хочет думать о только что услышанном. Мозг не выдержит. Отключится. Юнги не вытерпит столько изощренно убивающей правды. Не сейчас. Не в тот день, когда он потерял лучшего друга. Юнги не хочет потерять еще и любимого брата.

* * *

Первое, что встречает хрупкого мальчишку, — это дико разъяренный Чонгук, уничтожающе смотрящий на безразличного Чимина, что стоит от него в нескольких метрах. — Чонгук… — трусливо зовет его Юнги, бессмысленно пытаясь спрятать покрасневшие запястья, которые брюнет и так отлично увидел. — Он — убийца? — с насмешкой спрашивает Гук, игнорируя встревоженный взгляд Юнги и отца. — Этот идиот откуда-то достал окурок именно с моим ДНК, подставил два раза, вынудил весь чертов отдел думать, что я — поехавший ублюдок? Блять, я бы тобой даже восхитился, если бы не навязчивое желание прикончить… — без доли юмора шипит Чонгук, сокращая расстояния между ними к предельно опасному. — Ты, уебок мерзкий, посмел коснуться своим отростком моего мальчика? — кивком указывает на сжавшегося Юнги, что с ужасом следит за ненормально разворачивающимися событиями. — Посмел, — нагло скалится в злобное лицо, замечая мгновенно заострившиеся скулы. — И, Господи, как же ахуенно он стонет… — мечтательно закатывает глаза, в ту же секунду получая тяжелый удар в челюсть. Потом еще один, еще и еще, пока тело в конец не оказывается придавленным к полу, а со рта густой струей не потекла уже личная кровь. Чонгук бьет безжалостно, сильно, хаотично, разбивает каждый участок самодовольного лица, весь пачкается в брызгах гнилой крови, пропуская мимо ушей надрывную просьбу мальчишки остановиться. Работники отдела с отвращением смотрят на поехавшего крышей преступника, и никто даже и близко не совершает попытки отгородить яростного Чонгука от смеющегося Чимина. Заслужил, думают все. И никому не приходит на ум, что когда-то этот парень тоже был как все, тоже имел свои особенные чувства, переживания, боль, радость, печаль… Но какая теперь разница, если он убил почти сотню, так и не завершив чудовищную коллекцию последним маленьким трофеем. Чонгук за этот трофей глотки готов всем перегрызть. Старший Чон с опасением наблюдает за неадекватным состоянием сына, вызванным хаотичными слезами стоящего в углу Мина. Это что же Чонгук должен чувствовать, чтобы так безостановочно избивать еле дышащего человека? Если у брата молодого детектива такое влияние на Гука, то такие отношения просто-напросто от начала обречены на трагичный конец. Чонгук не контролирует себя рядом с белобрысым мальчиком. Чонгук никогда не будет контролировать себя рядом с ним. Мужчина заметно хмурится и приказывает личной охране убрать сына от еле соображающего парня, пока тот окончательно не пересек черту. Чонгук рычит, сопротивляется, но после того, как в объятиях оказался трясущийся мальчик, — сразу успокоился, зарываясь холодным носом в его светлую макушку. В отдел влетает мрачный Хосок в сопровождении помощника, поднимает избитого Чимина за плечо, с целью поскорее увести преступника в камеру временного заключения. На Юнги он ни секунды не смотрит, не оборачивается, и так превосходно знает, что Чонгук в обиду никому не даст. Теперь Юнги в полной безопасности. В стороне наблюдающий Джин с грустью отмечает отвратительное состояние босса, поэтому никак не решается спросить о услышанных в доме словах, которые с таким удовольствием выкрикивал Чимин. Избитое тело грубо вталкивают в камеру и с шумом захлопывают металлическую перегородку, не давая парню возможности хоть с минуту передохнуть. Джин неспешно подходит к застывшему на одном месте Хосоку и заботливо кладет руку ему на плечо, предсказуемо ощущая лихорадочную дрожь и неспокойное сердцебиение. — Ты как? — задает максимально бессмысленный вопрос, лишь бы разрядить накалившуюся обстановку. — Разве не видишь? — дарит помощнику кривую улыбку и прячет слезящиеся глаза под холодной ладонью. — Мне очень жаль, что так случилось… — искренне поддерживает разбитого начальника, нежелательно услышав его первый всхлип. Ломается. Прямо на глазах ломается самый сильный человек, которого Джину приходилось встречать на всем своем жизненном пути. — Что теперь делать будешь? Юнги ведь не глупый, поймет… — Я сегодня же уволюсь и уеду в другую страну. Больше не могу спокойно смотреть брату в лицо… Только не в том случае, когда ему все известно, — слезы градом скатываются с глаз мужчины, в то время как сам помощник еле сдерживается, чтобы истошно не заплакать. — Но как же отдел? Как же мы будем здесь без тебя, Хосок? — Ты отличная замена мне, Джин, возможно даже самая лучшая… — Ты ведь все решил, верно? Я никак не смогу переубедить? — в надежде спрашивает растерянный помощник, крепче сжимая плечо увядающего начальника. — Верно, меня уже ничто не переубедит, — рывком размазывает по щекам теплые слезы и максимально быстро успокаивает шквал разъедающих эмоций. — До поймали? — Поймали, — смаргивает лишнюю жидкость с глаз и напряженно выдыхает. — Знаешь, что он ответил на вопрос «почему помог преступнику»? — Что? — «У ненависти страшная власть». Хосок безрадостно улыбается и достает из нагрудного кармана удостоверение агента ФБР, уверенно протягивая его ошарашенному Джину. — Ты точно этого хочешь? — Точно, — а в голосе ни намека на радость. Не хочет, но выбор достаточно очевиден. Юнги не заслужил иметь такого брата. Не заслужил фальшивых улыбок и слов, что все хорошо, что все в скором времени закончится. Не закончится. Никогда не закончится. Хосок навеки застрял в своем личном безжалостном аду, где нет никакого места для светловолосого братика. Никогда не было. Юнги заслуживает исключительно пламенное счастья. — Все будет хорошо, маленький, обещаю… — шепчет на ухо Чонгук, прижимая любимого человека как можно ближе к себе. Не отпустит. Никому не отдаст. Отомстит всем гнилым мразям, но мальчик отныне всегда будет счастлив. — Идем отсюда, пожалуйста, — шепотом просит Юнги, переплетая припадочно трясущиеся пальцы с пальцами Чонгука. — Идем, — мягко целует бледный висок, поймав уничтожающе недовольный взгляд отца. Да пошел он к черту со своим ненужным бизнесом. Чонгук в любом случае выберет Юнги. Только они хотели сделать шаг, как со стороны решетки раздается хриплый болезненный крик, вынуждающий младшего в одно мгновение остановиться. — Юнги, постой, пожалуйста, — окровавленные руки цепляются за металлическую решетку, а карие глаза неожиданно приобретают родные оттенки, будоражащие в молодом сердце острый укол. — Юнги, откуда эти люди здесь? Зачем меня бросили в камеру? Что произошло? — отчаянно держится помутневшим сознанием за образ любимого друга, заставляя всех присутствующих бессильно опустить голову вниз. Хосок безмолвно прикрывает рот ладонью и с горечью смотрит на вернувшегося обратно Чимина. Вот он: искренний, невинный, любящий паренек, попавший под тяжелый удар омерзительной реальности. — Что? — глухо выдавливает из себя Юнги, встречаясь взглядом с растерянным лицом друга, откровенно не понимающим причину происходящего. — Куда ты уходишь? Почему я здесь? Ты меня… бросаешь? За что? — вытирает с глаза упавшую слезу, становясь на колени перед решеткой. — Ты… серьезно? — судорожно сжимает ладонь Чонгука и делает неловкий шаг назад. — Стой! Юнги, пожалуйста, не оставляй меня! Не бросай здесь одного! Я не справлюсь… — мертвую тишину участка режет громкий чиминов всхлип, доводящий бедного мальчика до нарастающей истерики. — Уходим отсюда, — стальным тоном озвучивает Чонгук и насильно уводит окаменевшего парня из комнаты, пытаясь проигнорировать надрывный крик его бывшего друга. — Что с ним…? — рукавами утирает влажные глаза и из последних сил держится за Чонгука, что аккуратно поднимает содрогающееся тело. — Он болен, Юнги, ему уже никто не поможет… — с болью целует соленую щеку и быстро вызывает личного водителя. В участке все еще стоит беспомощный крик, острыми иглами впивающийся в тело бывшего детектива, что, не в состоянии сдвинуться с места, беспрерывно глядит на рыдающего преступника. — Непереносимый аффект или невыполнимые стремления приводят к созданию образа другой личности… — зачем-то говорит Джину выученные наизусть слова, с жалостью в глазах поворачиваясь к опечаленному другу. — Это объясняет различие в почерках убийств… — И не присущую этому типу агрессию. — Жаль парня. Он ведь еще такой молодой и необъятно талантливый. — Очень жаль, — безостановочно смотрит в слезящиеся глаза милого мальчишки, шепотом произнося правдиво-сломанное: — Чимин всего лишь хотел любить…