Kali

      Психиатрическая клиника Кингз-парк. 2006 г.       Доктор Уиклс открыл дверь с помощью электронного ключа и вошёл в просторный, светлый кабинет, уже по привычке зажмурившись от яркости света. За окном стояла поздняя серая осень, но эта комната словно сияла изнутри, благодаря свежевыкрашенным белым стенам и кристально чистой плитке на полу. Это помещение, как и большинство других в здании, было лишено ярких красок не случайно — светлые тона дарили пациентам чувство покоя, не будоражили их лихорадочного воображения.       Уиклс сверился с часами на своей руке и принялся устанавливать камеру на штатив. Он направил объектив на один из стульев, где обычно сидел пациент, свой поставил напротив, выдержав расстояние в семь больших шагов. Приготовив блокнот для заметок, потрёпанный временем и огромным количеством почти неразборчивых записей, толстую папку с необходимыми данными о пациенте и ручку, мужчина устроился на своём месте. Он заранее включил запись с пульта и только потом связался с санитаром по рации.       Ровно через пять минут замок щёлкнул, дверь отворилась, и высокий молодой мужчина с бледно-рыжей бородой завёл в кабинет девочку. Она послушно опустилась на стул, словно безжизненная кукла в крепких руках санитара, и боязливо потупила взгляд в пол. Её лицо скрылось за светлыми волнистыми прядями. Хрупкие плечи, на которых бесформенной тряпкой висела хлопковая рубашка, медленно опустились, и, как только санитар отпустил её руку, она лишилась поддержки. Казалось, ещё мгновение, и её худощавое, ослабевшее тело упадёт на холодный кафель. — Я позову Вас, как только мы закончим, — сказал Уиклс. Он дождался хлопка двери, а затем выдержал небольшую паузу, наблюдая за девочкой и давая ей возможность освоиться и привыкнуть к его присутствию.       Девочка не шевелилась и упрямо смотрела на свои ноги, пряча глаза. С последнего сеанса прошла всего неделя, но Уиклс не мог не заметить, как она похудела. Прописанные им таблетки не оказывали должного эффекта — пациентка всё меньше шла на контакт, и сейчас, когда она едва удерживала собственное тело в сидячем положении, мужчина в очередной раз допустил мысль, что дальнейшие сеансы не просто не имеют смысла, но и причиняют вред её физическому здоровью. — Сеанс номер сорок четыре. Элизабет Купер. Пограничное расстройство личности, — для записи сообщил Доктор Уиклс, делая некоторые пометки на бумаге. Он звучно прочистил горло и аккуратно спросил: — Как твоё самочувствие сегодня, Элизабет?       Девочка не издала ни звука, словно не расслышав вопроса, и тогда мужчина продолжил, говоря мягко и вкрадчиво: — Я слышал, у тебя был день рождения. Я знаю, что ты любишь рисовать, и поэтому приготовил для тебя подарок. Ты бы хотела получить подарок на день рождения?       Элизабет дёрнула плечом, а затем медленно и тяжело приподняла голову, устремляя на мужчину усталый, затуманенный препаратами взгляд своих ярко-голубых глаз. Какое-то время она смотрела словно сквозь него, куда-то вдаль, слабо шевеля бледными губами. Она будто боролась с собственным сознанием, пытаясь отыскать нечто важное, и Уиклс ждал, спешно оставляя заметки в своём блокноте. — Я не люблю дни рождения, — вдруг сказала Элизабет, с большим усилием выдавливая из себя слова.       Оторвавшись от блокнота, мужчина наткнулся на прямой и вполне осознанный взгляд девочки. Ему показалось, что её глаза потемнели и наполнились пугающим холодом, не свойственным ребёнку тринадцати лет. Она сложила подрагивающие руки на колени и выпрямилась, давая понять психотерапевту, что готова говорить. — Почему? — спросил он, внимательно следя за возможными изменениями в поведении пациентки. — Мама каждый год готовила лимонный пирог. Она совсем не умела готовить, — ответила Элизабет. — Ты скучаешь по маме?       Девочка с грустью посмотрела в окно и едва заметно кивнула. Её реакцию выдали руки — тонкие пальцы с силой сжали ткань свободных брюк. Она чуть нахмурилась, задумавшись, и эта маленькая деталь мгновенно придала ей возраста. — Ты знаешь, почему она не навещает тебя? — Она злится, — незамедлительно ответила Элизабет, переводя пустой взгляд на мужчину. — Ты помнишь из-за чего она злится?       Задав вопрос, Доктор Уиклс пошевелился на стуле и крепко сдавил пальцами ручку. Впервые за несколько месяцев ему удалось так быстро направить сознание девочки к её самым болезненным воспоминаниям, которые тщательно блокировал мозг, создавая ложные иллюзии. Пауза затягивалась. Элизабет безучастно смотрела на него, и мужчина чувствовал, что ниточка, тянущаяся от истоков болезни к выздоровления, вновь ускользает.       Решив рискнуть и пренебречь установленным планом лечения, Уиклс вытащил из папки порванный лист бумаги с карандашным наброском и продемонстрировал его девочке. — Ты его нарисовала, — напомнил он, направляя внимание Элизабет на рисунок. — Кого ты здесь изобразила?       Девочка уставилась на клочок бумаги, словно видела его впервые, и отрицательно замотала головой. — Вспомни, Элизабет, кого ты нарисовала? — аккуратно надавил Уиклс, подаваясь вперед и вытягивая рисунок, чтобы она лучше смогла рассмотреть свои наброски. — Это твои родители, ведь так?       Элизабет нехотя кивнула, и в её глазах отразился страх. Она прижалась лопатками к спинке стула, пытаясь отдалиться от ужасающей картинки, а затем зажмурилась, словно страшные воспоминания роем ядовитых пчёл бросились на её сознание. — Из-за чего злится твоя мама? — Нет, — запротестовала девочка, сжимая голову руками. Она задрожала и спрятала лицо в ладонях, скрывая слезы, скатившиеся из глаз. — Это не я… Я не хотела. — Что ты сделала, Элизабет? — более настойчиво спросил Уиклс. — Почему ты здесь?       Девочка громко всхлипнула и заметалась на стуле, будто в лихорадке. Приступ прошёл неожиданно быстро, и она замерла, дыша часто и тяжело. Повисшее молчание свидетельствовало о том, что необходимо немедленно прекратить сеанс, но Мистер Уиклс ждал, чувствуя, что, наконец, добрался до самой сути. — Я… — прошептала Элизабет, поднимая на психотерапевта блестящие от слёз глаза. — Да? — Я здесь, потому что убила их… Я убила папу и Полли.