Ноктюрн

      Тяжелые, налитые солнцем колосья сами ложатся в ладонь, покалывают пальцы, клонятся к земле под собственной тяжестью. Солнце уже почти село, но последние лучи его удались особенно горячими, до подрагивающего в воздухе марева. Узкая тропа между полями кажется их продолжением. Идти бы по ней и идти, главное — не оглядываться.       Слуха коснулся далекий звук — вжух-вжух, шелестит что-то впереди. И только теперь понятно — вокруг тишина. Ни собственных шагов, ни жужжания насекомых, ни шелеста колосьев — только этот повторяющийся звук, с каждым шагом раздающийся все отчетливее. Металл и точильный камень.       Колосья кончаются внезапно. Только стояли вокруг — высокие, выше плеч, и узкая тропа вспаханной земли, так неохотно ложащаяся под ноги — и нет уже, будто расступились, разошлись подальше от врытого в землю камня. Пальцы касаются нагретого бока. Скользят, будто зрячие, по глубоко врезанным линиям, считывая-вглядываясь в узор. И вот уже нет никакого камня — высокая фигура сложилась почти пополам, и кругляш точильного камня высекает искры с изогнутого лезвия косы. Вжух-вжух.       Звук затихает. Фигура распрямляется, смотрит из-под надвинутого на лоб капюшона, качает головой. Рано еще. Иди. И вновь — только тропа и колосья.       Ноги несут дальше, солнце уже не впереди — смотрит в спину, и не понять, садится оно или собирается взойти. Тропинка вьется вперед, вся в рытвинах и комьях свежей земли. Шаги все медленней и тяжелей, пока пальцы не зарываются в мягкую, жирную землю. Вперед, пока под руки само собой не ляжет гладкое деревянное древко. Колосьев вокруг — слишком много, руки расходятся, ложатся на дерево легко и удобно, будто знают как. Помнят не своей памятью.       Взмах. Колосья ложатся на землю беззвучно. Коса плавно описывает круги, прокладывая тропу. И только с лезвия одна за одной срываются тягучие темно-алые капли.       Пора.