Сколько бы ты ни стоил

— Да давай, — Элиотт подначивает Луку, присев на корточки. Он уже не может остановить смех, настолько его веселит вид возмущённого Луки. — Не полезу я, — Лука демонстративно фыркает, ни в какую не соглашаясь на предложение своего парня.       Его Элиотт. Это определение до дикого блаженства кружит голову Луке, заставляя его, что удивительно, ходить по земле, но при этом парить в небесах. Если бы он только позволил себе быть счастливым чуточку раньше, если бы только послушал Элиотта с самого начала, если бы... — Не бойся ты, ну. Разве я тебя не удержу? — сам вопрос задан таким тоном, что просто выдаёт Элиотта с головой. А точнее его «я обижусь, если ты мне не доверишься». — Это с виду ты только кажешься атлетом, а на деле весишь не многим больше меня. — Короче так, Лука, остаёшься сегодня без своей любимой пасты, — Элиотт мгновенно становится серьёзным, показывая, что такими угрозами просто так разбрасываться не будет. — Да кто, блять, делает такие высокие стеллажи? Даже ты не достаёшь, — Лука возмущается, но, приняв к сведению предупреждение Элиотта, всё же лезет к нему на шею.       За те незабываемые четыре дня, что они пробыли лишь вдвоём, Элиотт безустанно готовил для него обеды, завтраки и ужины, а ещё обязательно любой десерт, который выбирал Лука, наугад тыкая пальцем. — Знаешь, тебе бы на диету сесть, малыш, — Демори говорит смешливо, потому что Луку готов таскать на руках круглыми сутками, превозмогая боль от тяжести. Да и не весит Лука много, вечно забывая поесть из-за постоянной загруженности.       Элиотт сразу понял, что если хочет заботиться о нем, то приходится кормить его прямо в постели, когда он никуда не может деться, когда он буквально с ног валится от усталости. Тогда он и сам, кажется, не способен есть. Пару раз Элиотту приходилось кормить его с ложки картофельным пюре, как маленького ребёнка. И мало того, что он ощущал себя нянькой, пусть и самой счастливой, так ещё и выслушивал вечное брюзжание касательно количества соли или горячности блюда. Но всё же он был счастлив. — Я тебя сейчас стукну, — спокойно, но от того не менее правдиво предупреждает Лука, вцепляясь обеими руками в самую верхнюю полку. — Тогда я потеряю равновесие, а ты сделаешь вот так, — Элиотт для демонстрации предстоящей катастрофы легонько подпрыгивает, за что чуть не расплачивается собственными волосами, в которые Лука, очень мужественно взвизгнув, со всей дури вцепляется. — И потом упадёшь назад, сняв с меня скальп.       Лука, которого только что пристыдили за откровенную трусость, тут же разжимает пальцы, но убирать их из такой любимой копны он не спешит. Ему так нравится мять эти локоны, ощущать шелковистость каждой пряди, пропуская сквозь пальцы. Боже, утром он буквально стонет от восторга, упиваясь видом лохматого Элиотта. Если раньше Лука был уверен, что он прибегает к каким-то специальным средствам, то после того, как пару раз проснулся с ним под утро, понял, что Элиотту абсолютно ни к чему пользоваться пенками и лаками — достаточно просто крутиться из стороны в сторону во сне всю ночь, что он успешно и практикует. — Только одно условие, — говорит Лука, всё же выцепляя взглядом нужную ему томатную заправку. — Какое? — Элиотт готовится к тому, что сейчас скажет Лука, потому что за всё время общения с ним успел понять лишь то, что этот парень готов удивлять снова и снова. — Когда я упаду и склею ласты, будь добр, положи меня в красивую позу, а то приедут всякие офицеры, станут мелом меня обводить, а я там как лепешка.       Что и требовалось доказать. Элиотт разражается хриплым смехом на весь продуктовый отдел, и хотя Лука хочет поскорее оказаться на твердой поверхности, этот волнующий тембр колышет всё внутри его груди. — Ну всё, давай, — он осторожно, не слишком резко, чтобы действительно не свалиться, елозит на плечах Элиотта, показывая, что достаточно долго пробыл в такой жутко неудобной позе. — Хочешь быть сверху? — спрашивает Демори, немного волнуясь. За годы обучения в колледже он успел перепробовать многие варианты секса, но всегда был тем, кто ведет. Рядом с Лукой же его закоренелый устрой альфа-самца начал конкретно сбоить. — Нет, хочу, чтобы ты опустил меня уже вниз, — Лука чуть ли не хнычет из-за своего положения, явно не уловив смысла заданного вопроса. Он же не маленький, чтобы радоваться тому, что его таскают на шее. — Да я не об этом, — тихий смешок вырывается из полураскрытых губ, когда Элиотт всё же осторожно опускается обратно на корточки, позволяя Луке слезть.       Он ощущает себя очень хорошей дрессированной лошадью в цирке, которая катает по кругу маленьких мальчиков, и хоть Луке давно уже не пять, мысль о том, чтобы он оседлал его, теперь становится ещё заманчивее. — А о чём? — не понимает Лука, бережно отправляя жестяную банку в корзину с остальными продуктами. Он пожертвовал слишком многими нервными клетками, доставая её, чтобы теперь позволить себе кидать это «сокровище». — О сексе, — Элиотта нисколько не смущает, что эту тему он завёл просто где-то посреди торгового центра, где обычно люди спорят о любимых блюдах.       Впрочем, Элиотт спорить вообще не собирается — всё будет так, как скажет Лука, как захочет Лука. Совершенно незнакомым людям, которые узнали бы о выборе Элиотта, он, скорее всего, показался бы тряпкой, но на деле же ему просто хочется быть тем, кто позаботится о Луке. Об этом самом чудесном парне, который даёт так много просто находясь рядом, показывая любовь. — Чего? — Луке приходится нелегко, когда мозг обрабатывает этот совершенно неожиданный вброс.       Он взял отгул на неделю, и сегодня, когда пятый день из выделенных ему семи подходит к концу, Лука совершенно не задумывается о том, когда же он всё-таки сможет набраться смелости, чтобы оказаться с Элиоттом в одной постели. Нет, он спит с ним в одной постели, просыпается каждое утро — и каждое утро становится самым прекрасным видом в его жизни — но дальше поцелуев они так и не заходят. Лука всё не может найти подходящего момента, а Элиотт его не торопит, лишь шумно вздыхает, когда его парень в порыве страсти забывается и плотнее прижимается, стараясь быть как можно ближе. — Я обещал, что не стану давить на тебя или упрекать, но ты уверен, что нет ничего, что нужно было бы обсудить? — Элиотт нервно дёргает тележку вперёд-назад, видимо, рефлекторно, нервничая, не замечая. — Я бы хотел, — зато Лука замечает. Он же не слепой и не идиот, он видит, как сомнения и бредовые мысли загружают Элиотта, но страх облажаться в глазах любимого человека всё же выше. — Слушай, мы правда будем это здесь обсуждать?       Лалльман, в момент, когда Элиотт в очередной раз одним рывком подкатывает тележку с едой к себе, перехватывает его за руку, останавливая. Он совсем невесомо, почти не касаясь, поглаживает кончиками пальцев руку Элиотта, пытаясь успокоить волнение, которое сам же и сеет в его душе, — а ведь он предупреждал, что от него одни проблемы.       Элиотт на этот вопрос лишь открывает рот, а затем его взгляд как-то резко смещается за спину Луки, задерживаясь там на чём-то. Не проходит и пару секунд, когда он, весело сверкая глазами от смеха, кивает на полку позади. — Ну мы с тобой точно идиоты. И, кажется, мы достали соус из их секретных архивов.       Лука поворачивается в направлении, которое указал Элиотт, и сразу же присоединяется к его словам, в последний момент удерживая себя от хлопка по лбу. Внизу стоит бесчисленное множество, ряда два или три, томатной пасты всяких производителей. И почему они не додумались посмотреть сначала на нижние полки? — А эти сортировщики не ищут лёгких путей, да? — он смеётся, одновременно отчитывая себя за тупость и нахваливая за смелость. — Зато этот случай стал показательным, — многозначительно хмыкает Элиотт, подходя ближе к Луке. Он обнимает его за талию, плотнее прижимая к себе, будто пытается удержать, привязать.       На самом деле все до банального просто — Элиотт не может находиться рядом и не пользоваться возможностью быть ближе к Луке. Его невыносимо остро тянет то растрепать непослушные волосы, то очертить идеально острые скулы, то, что самое приятное, растаять поцелуем на его потрясающих и таких желанных губах. — И что показал? — Лука улыбается, опираясь на спину Элиотта. Он чувствует себя так спокойно сейчас, так легко, как, наверное, никогда уже не сможет с кем-то другим. — Что ты очень любишь мою готовку, — Элиотт и не думает скрывать своего самодовольства, ведь так старается он только для одного человека в своей жизни. — Я люблю всё, что касается тебя, — честность Луки постоянно приходится для Элиотта так внезапно, что едва не сносит с ног. В одно время он язвит через каждое слово, не давая шанса своему собеседнику даже сказать что-то в ответ, а в другую секунду уже говорит о чувствах. Говорит так, будто это и так должно быть понятно. — Так что, поставим на место эту банку и возьмём снизу? Как все нормальные люди, — пояснение Элиотта звучит странно, но вызывает на лицах обоих улыбки. — Я бы сказал, что совсем не нормален, — говорит Лука, разворачиваясь в руках Элиотта, — но из нас двоих ненормальный именно ты. — Это почему это? — Потому что ты влюбился в меня. В меня, Элиотт!       Голос Луки едва заметно срывается к концу фразы, но на лице не отражается то переживание, которое всё ещё гнездится в нем. Элиотт хочет возразить, хочет уверить, что Лука просто дурак, если считает, что полюбить его может лишь выживший из ума, потому что он просто замечательный. Потому что он даже свои минусы превращает в гениальные плюсы, которые хочется иметь в жизни, а не «терпеть» или «выносить». — Ладно, проехали, идём уже домой. Я заслужил свою пасту.       Лука выбирается из такого уютного кольца рук, что крепко держат, но не сжимают, не ломают. Не заточают в клетку, а только защищают, удерживают.       Элиотт нервно проводит пальцами по нижней губе, наблюдая за намерено расхлябанной походкой Луки, уже начиная думать о том, как бы вбить в эту красивую голову мысль о том, какой же он на самом деле прекрасный.       И он уверен, что приготовит сегодня всё, что захочет Лука. Потому что он прав — заслужил, заслужил всё, чего пожелает.

***

— У меня есть гениальная идея, — говорит Элиотт с довольной улыбкой, гипнотизируя взглядом тарелки, которые несёт в гостиную, чтобы накормить Луку.       Идея о совместном проживании поселилась в его голове совсем недавно, именно основательно, чтоб он мог подумать о ней и решить, что готов к этому. Потому что раньше все его мысли были из разряда «сделать Луку своим на всех уровнях», и пусть пока со «всеми» он проёбывается, но точно выяснил для себя за эти пару дней, что не сможет больше жить сам по себе. — Лука? — он замирает в проёме, пытаясь хоть что-то понять по неестественно прямой спине, по склонённой вниз голове, по телефону, который он сжимает в правой руке. — Что случилось?       Пока Лука собирается с мыслями — Элиотт очень надеется, что именно поэтому он молчит, что сейчас он ему всё расскажет — сам ставит еду на низкий кофейный столик, неприятно сглатывая. — Я только что сделал кое-что. И теперь не знаю, что с этим делать. — Что сделал? — Элиотт ощущает себя пойманным в ловушку, потому что оказывается совершенно не готовым к чему-то плохому в своей жизни.       И что самое трудное, он не готов к чему-то плохому в жизни Луки. Страх перед неизвестностью выламывает изнутри, но он не решается подойти. Просто замирает посреди комнаты, беспомощно прислушиваясь к грохочущему сердцу. — Ну-у, я тут подумал, что...       «Он хочет расстаться» — проносится в голове Элиотта, когда Лука, взъерошив привычным жестом свои и без того чудесные патлы, поворачивается к нему лицом. — Короче, я уволился, — выпаливает он и опускает взгляд в пол, будто нашкодивший ребёнок.       Элиотт, смиренно ожидающий самого худшего, сначала даже не верит, что Лука губами, своими этими вот прекрасными губами, произнёс то, что произнёс. А когда слова всё же находят путь к его сознанию, расплывается в самой довольной улыбке в своей жизни. — Ты особо не радуйся, — Лука переводит взгляд с пола на лицо Демори, ожидая чего угодно, но только не улыбки. Самая очевидная реакция просто не пришла ему в голову. — Я ведь теперь безработный, так что, можно сказать, что завёл ты себе содержанку. — Ты охуел, что ли? — не выдерживает Элиотт, когда поток бреда с каждым словом всё усиливается. — Когда в твоей дурной башке уже уляжется, что я люблю тебя? И уж поверь, мои чувства не имеют ничего общего с желанием завести себе мальчика для увлечений. — А ты хотел когда-то завести такого мальчика? — Лука переводит тему на безопасную территорию, потому что, хоть и имеет другое мнение, он видит, что Элиотта злит такой подход. — Хотел, — а Демори вдруг сбрасывает тормоза, пуская всё на самотёк. — Серьезно? — Лука совсем не ожидал такого ответа, так что теперь вглядывается в глаза любимого, пытаясь отыскать там хоть намёк на весёлость. Эта мысль вдруг становится максимально неприятной. И шутить больше не хочется. — И как давно? — Минут пять назад, — спокойно отвечает Элиотт, поглядев на своё запястье, где никогда не было часов. Он неотрывно наблюдает за эмоциями, которые, оказывается, Лука совсем не умеет скрывать, если выпускает ситуацию из под своего жёсткого контроля. — Дохуя смешно, — раздражённо почти что цокает Лука, закатывая глаза.       Элиотту, который продолжает неотрывно наблюдать за этим театрализованным мини-представлением под названием «Я Лука Лалльман и я сам знаю, что лучше», остаётся лишь усмехаться. — А какой реакции ты от меня ждёшь? Что я стану уговаривать тебя одуматься и вернуться на работу? Что будущее слишком туманно, чтобы разбрасываться любой возможностью сколотить себе состояние? Хуйня это полная, по всем фронтам, — Элиотт на секунду тормозит, будто думает, стоит ли дальше продолжать, но если откровенно, то он ещё никогда в жизни ни в чем не был так уверен, как в том, что собирался сказать: — Лу, я не шутил насчёт квартиры. Собирался предложить раньше твоих новостей, но побоялся показаться слишком самонадеянным.       Лука открывает рот, пытаясь переварить услышанное. Он снимает комнату в одном из «уютных гнёздышек» дяди, но уже давно мечтает съехать. Уютно себя он никогда в тех стенах не чувствовал, однако пока этого хватало на то, чтобы поспать днём и восстановить силы. — Так что?       Лука переводит взгляд на Элиотта, пытаясь скрыть довольную улыбку. Он видит в его глазах такое приятное нетерпение, нетерпение от того, что он просто хочет быть с ним, быть рядом, что в груди что-то начинает медленно, но верно трепетать. — Ну, — нарочито медленно тянет маленький демон, вызывая этим лишь зуд ожидания в Элиотте, — дай подумать. Я бы не против, только платить мне пока нечем. Натурой примешь? — Да ты прикалываешься, что ли? — Демори даже не старается скрыть раздражение в голосе, потому что выходки Луки совершенно точно играют на его нервах. — Мы четыре дня старательно избегаем темы секса, а теперь ты решил эту проблему под другим углом показать? — Да ладно тебе, — Лука от такого напора теряется, совершенно не ожидая этой реакции.       Он не умеет нормально общаться с людьми, потому что всё, что от него требуется — охать да ахать как можно громче. Он не умеет держать рот на замке, потому что большую часть времени работает именно им. Он не умеет, блять, строить отношения, потому что ебля за деньги с левыми людьми имеет так мало общего с желанием умереть рядом с человеком, которого выбрало твоё сердце, твоё тело и твоя душа.       Он не умеет, но очень старается. Выходит, правда, пока крайне убого. И единственное, что заставляет его трястись от страха — глубоко укоренившаяся в мозгу мысль о том, что Элиотт увидит его истинную сущность раньше, чем он станет его достоин. — Давай прямо сейчас займёмся любовью, а? Нам нужно только раздеться, и... — Лука немного неуклюже, от волнения, стягивает с себя выгоревшую под лучами летнего солнца футболку, выпрямляясь под прямым взглядом Элиотта.       Ему много раз говорили о красоте, а он каждый раз кивал в ответ как сломанный механизм, пропускная мимо ушей все слова. Но вот теперь ему хочется быть в глазах Элиотта именно таким, каким его описывают другие. — Не нужно, — Элиотт так быстро реагирует, буквально за один припрыг оказываясь рядом, что Лука думает о том, как сильно волнуется не только он один. — Я не хочу тебя вынуждать. — Ой, бля, да хватит рыцарем себя выставлять, — Лалльман хоть и язвит, переходя на свой привычный манер общения, но всё ещё ждёт какого-то продолжения. — Получается, — Элиотт тянет медленно, с улыбкой на лице, предвкушая реакцию на свои слова, и аккуратно, словно хрупкую фарфоровую конструкцию, накрывает плечи Луки своими ладонями, скользя пальцами по лопаткам, — ты принцесса, которая попала в беду? — Я на полпути к отращиванию заветных кос, — Лука выгибается под нежными касаниями, подаваясь вперёд, плотнее прижимаясь к телу Элиотта. — Думаю, что в этом ты преуспел, малыш, — Элиотт одним легким движением перемещает правую руку в густые волосы парня, слегка сжимая их, показывая правоту своих слов, а затем переходит к мягким поглаживаниям, вырисовывая одному ему понятные узоры.       Лука млеет от наслаждения, от этих ритмичных, успокаивающих действий, от этого ощущения полной безмятежности и спокойствия, от этой душераздирающей необходимости. Ему так хорошо, что и думать не хочется, но он всё же раскрывает рот, будучи собой до конца: — Я же тебе говорил, чт... — его возмущение так и не вырывается наружу, загоняемое куда-то далеко вглубь, к скачущему от напряжения сердцу, когда губы Элиотта находят его собственные, когда мягко касаются, ещё пока осторожно, но уже с такой открытой любовью.       Он теряет ощущение с реальностью в одно касание, в одно чёртово, практически невинное, если судить с теми, что он позволял себе на работе, касание. Кажется, между их первым поцелуем и тем, что он проживает сейчас, прошла целая вечность, хотя едва количество дней порознь может приблизиться хотя бы к шести месяцам. Но как же приятно вновь оказаться в плену этих ощущений, отвечать на ласки с не менее страстным рвением, тонуть и не желать спасаться. — Ты можешь... — хрипит Элиотт, немного отодвигаясь. Он не решается говорить дальше, потому что он не думает, а точно знает, что голос сейчас предаст. — Что? — тихо отвечает Лука, околдованный происходящим. — Можешь... — вновь тихий голос, в котором дрожат все эмоции Элиотта. Вновь всего лишь попытка уместить в слова всё то, что убивает изнутри и одновременно даёт силы жить дальше. — Что угодно, — а Луке плевать, на всё уже плевать, он просто хочет забыться, забыть себя и раствориться в Элиотте, ведь так, как любит он, любить никто не сумеет.       Так, как любит Элиотт, Луку полюбить никто не сумеет. — Можешь хотя бы пять минут не быть такой язвой, крошка? — Элиотт специально провоцирует, вынуждая показать максимальную степень выдержки своего характера. — А разве ты любишь меня не за это? — Лука в удивлении округляет глаза, но в голосе без труда слышится усмешка, которой он показывает своё знаете касательно всего происходящего. — Любят не за что-то, ты же знаешь. Но подари мне этот момент, прошу, — хриплый голос звучит теперь особенно грустно, словно это прощание, которое вырывает у обоих что-то из груди.       Лука цепляется за спину Элиотта что есть силы, потому что боится, что сейчас проснётся. Он всё ещё уверен, что не заслужил этого парня. Не заслужил этой любви. Не заслужил, чтобы Элиотт Демори любил его. — Я не знаю, что у нас будет дальше, и получится ли вообще, но давай пока будем просто Элиоттом и Лукой.       Элиотт лишь едва заметно кивает головой в знак согласия, часто моргая. Он не хочет выглядеть слабаком в глазах Луки, но глаза начинает жечь от той нежности, которой он хочет укутать сейчас их обоих. Спрятать от этого мира в свой собственный, пока не настанет только их время. — Хочу запомнить нас такими, — Лука шепчет куда-то в чужое плечо, сам не понимая, как оно стало таким родным за столь короткий промежуток времени. — Только ответь, если бы ты мог купить меня, что бы отдал взамен?       Элиотт, до этого замерший в неестественно идеальной, словно восковой, позе, глубже зарывается носом в волосы Луки, но его ответ всё же звучит для обоих запредельно громко. — Рассудок, свободу, жизнь. Я бы отдал всё — сколько бы ты ни стоил.