Сколько бы ты ни стоил

      Лука ворочается во сне, пытаясь скинуть с себя одеяло, но все, в чём он преуспевает — только кое-как справиться с краем и высунуть ногу. Луке до ненормального жарко, а стоящая в комнате духота слишком давит. Он с трудом разлепляет глаза, сразу не понимая, где находится. — Люблю, — кожу на шее словно опаляет чужим голосом. Чужим, но таким знакомым и желанным.       Черт, да Лука даже этот шёпот готов боготворить, но прямо сейчас ему хочется накрыться с головой одеялом и ничего не слышать.       Он осторожно, так осторожно, что мышцы шеи сводит от напряжения, поворачивается на другую сторону и, похоже, зря, потому что лежащий рядом Элиотт, почуяв, видимо, даже сквозь сон что-то неладное, тут же берет его в плен своих прекрасных сильных рук.       Лука нервно кусает нижнюю губу, думая о том, что жар тела Элиотта так дурманит, ведь он с такой зверской жестокостью отбивает его у холодного вечера. В том, что сейчас вечер, Лука даже не сомневается. Он приперся сюда с утра, когда только начинало светать, а сейчас за окном светит печально-одинокая бледная Луна.       Ему так хочется быть смелее, обнять крепче, расцеловать каждый миллиметр его кожи, но он не позволяет себе даже шелохнуться, потому что боится, что утонет в этом нереальном человеке, потому что он точно знает, что его чувства — вязкое болото, куда он уйдёт с головой, если хоть немного начнёт проявлять активность.       И это чёртово «люблю» так больно застревает в сердце, так невыносимо остро царапает все жизненно-важные органы, открывая, наверное, внутреннее кровотечение.       Это чёртово «люблю» так пьяняще нежно ласкает каждую клетку его тела, что сил нет выдерживать эту оборону.       Это чёртово люблю грубо и насильно ломает внутри Луки каждую усердно воздвигаемую им стену, с лёгкостью проникая туда, откуда он уже не в силах будет изгнать это чувство. — Элиотт, — Лука жадно хватает воздух ртом, чувствуя, что, не то что Земля, сама Вселенная уходит из под ног. Он освобождает правую руку, вытаскивая её из под одеяла, потому что желание коснуться сведёт его с ума, если он не попробует, если только не позволит себе этот невинный жест.       Лука переводит взгляд с самого красивого лица в мире на свои подрагивающие пальцы, готовясь соприкоснуться с чем-то поистине божественным, что внезапно стало доступно лишь ему одному.       Он медлит, находясь уже у самой щеки, он предвкушает ощущения, которые точно разорвут его мир на мелкие кусочки, он гладит воздух буквально в паре миллиметров от бархатистой кожи.       Элиотт тяжело вздыхает, дёрнувшись во сне, но лишь на секунду, на самую короткую секунду в мире, а затем выражение полного умиротворения вновь мягко ложится на его лицо.       Лука в испуге только и успевает одёрнуть руку, сердце почему-то бешено колотится, когда он представляет, что Элиотт мог бы открыть глаза и увидеть эту дикую картину. Он ощущает себя вором, хотя ничего не крадет. Он ощущает себя самым жалким человеком среди всего человечества, но он всё равно счастлив.       Вот и всё, что ему остаётся. Вот и всё, на что хватает его смелости: полушёпотом, словно в бреду, произнести это святое имя, боязно очертить в воздухе любимые изгибы, а затем взять себя в руки — вот и всё, что может позволить себе Лука.       Да, пусть он ведёт себя как вор, чёрт возьми, но он лишь хотел украсть для себя хоть частичку тех эмоций, которые словно сияют внутри Элиотта. Луке бы так хотелось быть рядом. Но он не может позволить себе разрушить жизнь этого парня, потому что никто не заслуживает проходить через всё то дерьмо, что Лука по привычке тащит за собой по жизни.       Он позволяет себе ещё минуту умирать в этих объятиях, запоминая каждый неровный толчок сердца, каждый краткий, но такой яркий миг, когда его дыхание сбивается от одной лишь близости Элиотта, а затем, превозмогая острое желание остаться рядом, аккуратно выбирается из постели, возвращаясь в реальность, где нет и никогда не будет места для них двоих.       На нём белая футболка, которая кое-где уже вся в катышках, потому что он не придаёт особо внимания своей одежде, занашивая те вещи, которые ближе всех оказываются под рукой. Да и зачем, если почти всегда он находится голым?       Голым телом, но так ни разу и не обнажившим ни перед кем свою душу.       Чёрные джинсы, которые, кстати, тоже протёрлись под коленками до белых полос, болтаются на его бёдрах слишком неуверенно, почти что на честном слове. Он решает, что может позволить себе поесть, а потом уже убегать.       Возле двери он нерешительно замирает, оборачиваясь на Элиотта, который всё ещё мирно спит, тихонько посапывая в подушку, где минутами ранее покоилась его голова. Луке внезапно становится резко необходимо знать, пахнут ли его волосы, потому что это тот запах, который с каждым вздохом проникает внутрь Элиотта.       Если бы это был любовный роман для домохозяек, наверное, он бы пах цитрусами или ванилью, почему-то именно эти запахи ассоциируются у него с главными героинями, хотя Лука в жизни не читал любовных романов. Но он ловит пальцами кончики своих отросших прядей и старается уловить запах: «лопух» — думает он, вспоминая, что нарисовано на бутылке его шампуня. — Лопух, блять, и никаких тебе цитрусов с ванилью. Пахну так, как себя ощущаю, — раздражённо бурчит он себе под нос, когда оказывается вне зоны слышимости Элиотта.       Он уже собирается отправиться на поиски кухни, но внезапно стопорит сам себя, понимая, что хоть и был тут четыре месяца назад, но ничего не запомнил, потому что тогда был под завязку накачан алкоголем и травой.       Лука обводит выдержанную в минимализме гостиную взглядом и нервно сглатывает, понимая, что меньше волновался бы, попади он внезапно в мир магии. А все потому, что настоящим волшебством для него стал бы такой расклад, при котором он бы возвращался сюда, к ждущему его с работы Элиотту, и считал это место их общим домом. Мысли о работе заставляют его поморщиться, потому что именно из-за такой его жизни ему никогда не достичь своих мечтаний.       Кто-то мечтает о далеких звёздах, кто-то засыпает с мыслями о полёте на Луну, а кто-то, как Лука, внезапно открыл для себя и прекрасные звёзды и пугающий космос в одном человеке. У него, как и у всех мечтателей, есть один к миллиону шанс, что однажды мечта станет явью, а пока он наслаждается представлением о том дне, когда же его мечты станут реальностью.       Он, не совсем отдавая себе отчета, почти крадётся к огромному стеллажу с пластинками, который хоть и занимает добрую половину комнаты, выглядит нужным и находится на своём месте. Всё здесь находится на своих местах, выбивается только он, Лука. — Посмотрим, — он наклоняется и бегло просматривает названия композиций, которые, судя по не имеющейся пыли, слушают достаточно часто. — Может, не такой уж ты и идеальный?       Лука усмехается абсурдности своего предположения, но хватается за него как за спасательный круг. Дабстеп он ненавидит с детства, когда это только было популярным, но вот как теперь ненавидеть то, что любит Элиотт? Хотя с ненавистью к себе он может справиться.       «Если узнаю его ближе, то сил притворяться не останется», — безумная мысль, пугающая, ранящая, доводящая до отчаяния, до желания заорать и выйти в окно, заставляет Луку чуть ли не отскочить от стеллажа. Он твёрдо намеревается немного поесть, оставить деньги за гостеприимство, потому что условия намного лучше, чем в самом роскошном отеле, и убежать отсюда к себе, на безопасную территорию, где нет риска влюбиться ещё сильнее.       Как ни странно, когда он попадает на кухню, в голову тут же ударяет шквал эмоций, перекликающихся с его лучшими воспоминаниями. Блять, кажется, это было в другой жизни. А здесь всё так же, как он запомнил. — Грёбаный свет, это что, кухня взрослого мужика? — Лука вертится на одном месте, пытаясь охватить собой всё пространство, что, кстати, у него получается, ведь метров тут максимально мало. — Эй, чем это ты недоволен? — Элиотт встаёт позади, возмущённо скрещивая руки на груди. — Да здесь даже потрахаться нельзя. Здесь вообще ничего нельзя, — Лука приходит в ужас от того, что ему необходимо пояснять очевидные вещи. — А здесь и не нужно трахаться, тут люди готовят и едят, — отбивает Элиотт атаку, которую он считает незаслуженной. — Люди? — Лука ужасается, а затем начинает смеяться. — Здесь больше одного людишки и не поместится, какие уж люди.       Элиотт старается выглядеть серьёзным, но смеющийся Лука сводит его с ума, приводя в состояние чистого экстаза. — Если под «людишками» ты подразумеваешь карликов вроде себя, то так и говори. Я тут помещаюсь спокойно, — Элиотт, фыркает, показывая, где он видал таких привередливых гостей.       Повисает пауза, которая вызвана тем, что Лука перестаёт егозить по кухне и замирает столбом, впечатываясь в Элиотта злобным взглядом. — Чего? — Демори беспомощно отступает назад, на всякий случай. — Ты кого карликом назвал? Ты кого... — Лука оборачивается в поисках стула, а когда находит его, то приставляет так близко к Элиотту, что тот оказывается чуть ли не в коридоре. — Я тебе никакой не карлик, просто рядом жирафы всякие вечно тусуются.       Элиотт ничего не успевает понять, когда Лука одним легким движением вскакивает на стул, откуда только прыть берётся? Они влили в себя сегодня так много алкоголя, но Лука не выглядит так, будто ему приходится балансировать на грани падения.       Он знает этого парня всего какие-то сутки, но уже не может глаз оторвать от его лица, взгляд против воли всё время возвращается к Луке, лаская, касаясь всего, до чего может дотянуться. Вот и сейчас, он смотрит на Луку, который в первых лучах солнца выглядит как бог, как наваждение, как умопомрачение, и медленно теряет рассудок. — Ты... — Лука резко подаётся вперёд, всё же теряя равновесие, но Элиотт оказывается быстрее, просто подхватывая его за талию и стаскивая вниз.       Всего минута отделяет их от простых знакомых до смысла жизни, и она проходит. Она проходит, а трепещущие чувство в груди остаётся, поселяется там и разрастается. — Плохо быть жирафом, — запрокидывая голову, тихо шепчет Лука, которого нежность во взгляде Элиотта застаёт врасплох. — Почему? — так же тихо уточняет Элиотт, плотнее прижимая к себе парня напротив. — У него мозг находится далеко от сердца. Бедный жираф сегодня влюбился, но узнает об этом лишь завтра.       Наверное, любой ответ Луки не остановил бы Элиотта от того порыва, который заставляет его наклониться, медленно, как под гипнозом, и прикоснуться к сухим и горячим губам, что соблазняют его весь вечер. Но этот ответ застревает в мозгу, переключая там что-то, потому что Демори как сумасшедший бросается в омут с головой, желая лишь удержать Луку рядом навсегда.       Позже Элиотт проснётся один в своей холодной постели, но Лука всё равно останется с ним. — Что ты делаешь? — сонный, но удивленный голос Элиотта пугает Луку, заставляя подпрыгнуть на месте. — Блять, — он больно бьется головой об полку внутри холодильника, куда занырнул практически по пояс, роясь в каких-то жалких остатках еды. — Ты какого чёрта так подкрадываешься? И где твоя еда? — он тут же начинает сучить, закрывая холодильник. Вот бы и рот хватило сил закрыть. — Как ты себя чувствуешь? — Элиотт пропускает колкость Луки, не желая выяснять с ним отношения.       Луке так хочется сказать, что теперь, рядом с ним, где можно насладиться покоем и теплом, ему очень хорошо, но на выходе получается совсем не то: — Если бы поел, то чувствовал бы себя гораздо лучше, — он огрызается, отходя к подоконнику. — И когда ты последний раз ел? — внимание Элиотта привлекает белый клочок салфетки, которого не должно тут быть.       Он тянется к столу, подавляя очередной зевок, а затем бегло читает корявый почерк друга: «поскольку твой десерт прибыл раньше, чем наша еда, мы оставили немного пиццы для тебя и твоего малыша, на здоровье. Не пропадай». — Что там? — Лука старается сделать вид, что ему всё равно, но едва не сворачивает шею, пытаясь разглядеть текст. — Ничего, — улыбаясь, отвечает Элиотт, запихивая записку в карман. Он всё ещё боится реакции Луки на замечания о его росте. — Тут где-то должна быть пицца.       Он вертит головой, а когда всё же натыкается взглядом на коробку, которая красуется сверху высокого холодильника, то едва не выдаёт себя придурковатым смехом. — Или пожарить мясо? — Элиотт снимает коробку и кладёт на стол, всё ещё пытаясь не засмеяться. Эта игра становится трудной, особенно трудной, когда Лука, кажется, начинает понимать причину его плохо скрываемого веселья. — Не нужно, белковой диеты мне и на работе хватает, — Лука жадно запихивает в рот холодный и подсушенный кусок пиццы, понимая, что ничего вкуснее ещё в жизни не ел.       Элиотт кривится, понимая, о чем говорит Лука. И если для последнего это в порядке вещей, то Демори запрещает себе думать о работе этого парня, потому что только так он может не сходить с ума от злости. — Жирафом всё же иногда хорошо быть, да? — он кивает в сторону холодильника, наблюдая за тем, с какой скоростью поглощает Лука куски. Он их, кажется, даже не жуёт. — Что говоришь, всегда можно воспользоваться стулом?       Элиотт наслаждается моментом тишины, потому что Лука просто не способен сейчас прекратить есть, а это значит, что ответить точно не сможет. Но он ошибается, наблюдая за тем, как это небесное создание пропихивает сухомятку в желудок, откладывая кусок пиццы в сторону. — Из-за тебя мне кусок в горло не лезет, — он демонстративно отодвигает коробку с четырьмя кусками оставшегося теста, показывая, как сильно ему не нравится есть в этом обществе. — Ну да, это же не члены, — Элиотт бьет Луку его же привычными подколками, понимая, что причиняет боль лишь себе.       Неверие, а затем и всплеск боли, которую, впрочем, Лука тут же подавляет, всё же успевают дойти до Элиотта, вынуждая его оправдаться: — Просто играю по твоим же правилам. — Я с тобой не играю, — как-то тихо отвечает Лука, сникнув. Теперь ему действительно не хочется есть. Хочется встать и уйти, но он оттягивает этот момент, понимая, что потом назад дороги уже не будет. — Так, — Элиотт хлопает так резко в ладоши, что Лука вздрагивает от неожиданности, уставившись на него как на полного придурка. — Если ты сейчас не продолжишь есть, то мне придётся запихнуть в тебя... — Член? — не удерживается Лалльман, натягивая на себя вновь маску вечно сарказмирующей проститутки, которой всё до фени. — Пиццу, Лука, пиццу, — Элиотт качает головой, показывая, что считает его совершенно неисправимым, но это не значит, что такой Лука ему не нравится.       Он же, блять, любит его любым. — Спасибо, что не выгнал, — чистосердечность от Луки многого стоит, а уж когда он возвращается к поглощению пищи, Элиотт и вовсе успокаивается. — Не неси ерунды, ты чуть ли не в обморок свалился у меня в прихожей, куда бы я тебя выгнал? — он наливает воду в прозрачный чайник, пытаясь собраться с мыслями. То, что сейчас происходит, никак не укладывается в голове, но приятно щекочет нервы, будто вызывая зависимость желать ещё и ещё. — Ты пропустил работу. — А ты пропустил оргию с друзьями, — стоит на своём варианте Лука, позволяя себя залежаться взглядом на фигуре Элиотта, пока тот не видит. — Я все равно планировал от них отвязаться, — Элиотт отмахивается от этого, будто всё так и должно быть. — А у меня выходной, — тоже честно отвечает Лука, стряхивая маслины с особо большого куска пиццы.       Беседа заканчивается, потому что они слишком разные, потому что у них нет даже общих тем для разговора, о какой любви идёт речь? И всё же они любят друг друга, ходя по краю боли и лучшего чувства в жизни. — Ты был прав, — внезапно выдаёт Элиотт, наконец-то разворачиваясь. Он не спешит отлипать от столешницы, зато успевает перехватить изучающий взгляд Луки, который тут же отдаётся покалыванием где-то в области сердца. — Я знаю, — Лука кивает, вытирая рот салфеткой. Желание снова завалиться спать вновь накатывает слишком внезапно. — А по поводу чего конкретно?       Элиотт улыбается, понимая, что это его Лука, его замечательный Лука, который из-за своего же отношения к себе не даёт никому шанса быть ближе, доказать, что он вовсе не такой плохой, как сам о себе надумал. — По поводу жирафа, — Элиотт всё это время не был уверен, что Лука помнит, но сейчас, наблюдая за тем, как мучительно больно кривится Лалльман, он понимает, что память не только с ним играет злую шутку. — Элиотт, не надо, — сердце Луки из-за услышанного бьется так громко, что это отдаётся болезненной пульсацией в висках.       Элиотт делает первый шаг в сторону Луки, понимая, что сейчас самое время расставить всё по своим местам. — Я... Я пойду. Спасибо, что... Деньги... — Лука вскакивает, но из-за маленького пространства почти мгновенно оказывается в ловушке между подоконником и надвигающимся на него Элиоттом.       Он в панике пытается найти выход из этого положения, ведь если не сбежит сейчас, то пропадёт. Он просто пропадёт и больше никогда не сможет быть тем, кем привык быть. — Скажи правду хоть раз, Лука. Скажи, прошу, мне ведь тоже тяжело. — Что ты хочешь услышать? — Луке не хватает сил сопротивляться, особенно сейчас, когда Элиотт нависает над ним так мягко, но угрожающе, подойдя вплотную. — Почему ты тогда закрыл дверь?

***

— Это Дилан, — с какой-то торжествующей улыбкой говорит блондинка, выискивая реакцию на лице своего бывшего. — Приятно познакомиться, Дилан, — с улыбкой отвечает Элиотт, тут же покоряя сердце Луки. — Ты с ней поосторожнее, а то после второго бокала она превращается в суку. — Козёл, — шипит девушка, уже начиная жалеть, что просто не дала по роже этому самовлюбленному говнюку. — Ну-ну, дорогая, — Лука изображает типичный американский акцент, который раньше часто слышал в голливудских фильмах, где сюжет был примерно похож на этот. Он мягко похлопывает свою спутницу по плечу, скорее по-дружески, а затем разворачивает её в другую сторону, не желая оказываться в центре скандала. — После второго бокала, Дилан, — кричит им вдогонку Элиотт, начиная смеяться.       Лука оборачивается в его сторону и коротко подмигивает, залипая на эту улыбку. Он ещё никогда в жизни не встречал настолько красивых людей, как этот парень. — Какой же он урод, как я могла с ним встречаться? — она всё ещё причитает, когда они отходят на достаточно большое расстояние, а затем буквально подскакивает на месте, вспоминая, что вообще хотела от похода сюда. — Слушай, я думала, что он придёт с парой, но так даже лучше, не нужно будет отвлекать его пассию. План такой: Элиотт всегда пёкся о своей репутации, поэтому мне нужно, чтоб ты напоил его, затащил в какую-то комнату и соблазнил.       Лука едва не давится кислым шампанским, услышав всё, что ему нужно сделать. — А тебе с этого что? — Как что? Я соберу как можно больше людей и мы ввалимся к вам в комнату, когда вы будете в процессе этого всего извращения. — Рейч... — начинает Лука, понимая, что именно за отыгрыш этой части ему и заплатили хорошие деньги, когда выкупали у Тома на всю ночь. — Рейчел, — напоминает девушка, показывая, что она на самом деле думает о Луке, о его профессии и обо всём, что происходит. — Рейчел, — спокойно соглашается Лука, — тебе не кажется, что этот скандал немного испортит празднование свадьбы твоих друзей? — Ничего, они быстро обо всём забудут. Зато у Элиотта не останется больше никого.       Лука хмурится, прикидывая что-то в уме, а затем нехотя соглашается. В конечном итоге, он просто делает свою работу, на всех этих людей ему плевать.       Весь вечер он наблюдает за Элиоттом Демори, всё больше не понимая, почему портрет, который дала ему Рейчел, никак не совпадает с тем, что он видит перед собой. Бывший его клиентки со странным заказом оказывается самым красивым парнем в мире, но с самыми грустными глазами. Каждый раз, когда они случайно сталкиваются взглядами, в них будто-то что-то меняется, оживает, теплеет. И в груди Луки разливается приятное тепло, которое, он точно знает, ничего общего с количеством выпитого шампанского не имеет. — Дилан, ты сколько выпил? — в качестве подтверждения буквально из ниоткуда материализуется его «девушка». Возмущение в голосе Рейчел так велико, что режет слух своей писклявостью. — Мне же не нужно с ним спать, так что могу пить и пить, это же всё уже оплачено. Почему ты так напряжена? Расслабься, повеселись, у твоих друзей свадьба.       Рейчел раздражённо передёргивает плечами, но всё же отстаёт от Луки. Вечер плавно перетекает в ночь, а музыка так расслабляет, что в какой-то момент он выпускает из виду свою «жертву». — Блять, — слишком громко возмущается Лука, но извиняется, когда проходящий мимо чопорный официант с укоризной поглядывает в его сторону. — А где здесь туалет для близких гостей?       Он по наводке идёт на второй этаж, чтобы воспользоваться не общим туалетом, а тем, который обычно предоставляют гостям, оставшимся на ночь. Но так и не заходит внутрь, застывая возле двери.       Из дальней комнаты льётся музыка, которая так сильно кричит о раненном сердце, что ему тоже становится больно, из солидарности. Он идёт на приближающийся звук, понимая, что это совершенно не его дело. Мысленно повторяя себе это снова и снова, Лука заглядывает внутрь и едва не лишается дара речи, потому что открывшаяся картина выглядит великолепно.       Пиджак Элиотта валяется на краю кровати, когда он сам, расстегнув манжеты идеальной белоснежной рубашки, бегло перебирает утонченными пальцами аристократа по клавишам, превращая всё это в волнующую мелодию.       Лука настолько заслушивается, что совершенно забывается, опираясь на дверь, которая тут же издаёт жалобный стон, выдавая с потрохами незваного слушателя. — Дилан? — Элиотт перестаёт играть, разворачиваясь к двери. На его лице робкая улыбка смешивается с немым удивлением, но он так чертовски красив в свете ночи, что Лука млеет. — Играешь для молодоженов? — он кивает в сторону старого пианино, намекая на уединение для репетиции. — Типа того. А ты? — Элиотт потягивается, хрустя пальцами, а затем возвращается к игре, начиная что-то более легкое и тихое.       Хорошо, что он не смотрит в этот момент на Луку, иначе тот выдал бы себя сразу же, падая к ногам этого прекрасного человека? Боже, проститутка влюбилась в идеального парня, что за клише? — Шёл в туалет, но был застигнут искусством, — Лука усмехается и заходит внутрь, следуя примеру Элиотта, и избавляется от пиджака. — Два бокала остались давно позади? — уточняет Элиотт, отвлечённо наигрывая какую-то детскую песенку. — Давно, но, если честно, ей не нужно шампанское, чтобы быть сукой, — признаётся Лука, потому что Рейчел ему действительно не понравилась с самого начала. Но понравилась дяде, так что его мнением особо никто и не интересовался. — Тогда почему ты с ней? — Элиотт прекращает играть, но не смотрит в сторону Луки. — Подвинься, — Лалльман не просит, а приказывает, насильно пихая задницей Элиотта, чтобы сесть рядом. Он уходит от ответа, потому что ловит себя на мысли, что не хочет врать. — О, так ты тоже играешь? — удивляется Элиотт, заглатывая манёвр с отвлечением. Оно и понятно, что он не хочет разговаривать лишний раз о бывшей. — Окончил музыкальное училище, — без какой-либо доли хвастовства отвечает Лука, садясь рядом. — Если знаешь, и если хватит мастерства, то можешь подхватить.       Лука смеётся, показывая, что про мастерство он шутит, но ловит на себе взгляд Элиотта и улыбка тут же сползает с лица, а сердце пропускает удар.

(Gene Harris — Everything happens to me)

      Он с первой ноты вспоминает свою любимую мелодию, которую часто играл бабушке, пока она ещё была жива и заботилась о нём, тогда жизнь была легче и лучше, а сейчас она просто есть. Он так много раз играл её, что дает себе возможность закрыть глаза, позволяя пальцам просто свободно порхать над чёрными и белыми клавишами. Что-то знакомое и родное наполняет его тело спокойствием, а внутри поселяет чувство правильности, чувство тепла, которое он уже не ощущал так давно.       Где-то на середине, когда звук становится более полным, он открывает глаза, чтобы подтвердить свою догадку: Элиотт присоединился к его игре. Изящность его движений едва не сбивает Луку с нужного ритма, но он берет себя в руки, стараясь так сильно не напрягаться.       Их пальцы соприкасаются, а мелодия, которую выдаёт сердце в этот момент, заглушает даже ту, что наполняет эту комнату. — Дилан... — сухо шепчет Элиотт, хотя его голос так мелодично гармонирует с мелодией. — Зови меня Лука, пожалуйста, — он чувствует себя намного лучше, потому что ему не нравится притворятся кем-то другим, он не стесняется того, кем есть.       Элиотт, если и удивляется, то виду не подаёт, согласно кивая. Он решает не портить такой волшебный момент вопросами, а оставляет их на потом, до лучших времён. Прямо сейчас ему так хочется, чтобы эти времена рядом с Лукой у него ещё были. — Лука, — мелодия заканчивается так же внезапно, как и начинается, но необъяснимый трепет остаётся, словно это больше, чем он сам, чем всё, что он чувствовал до этого, — это имя тебе подходит больше.       Демори решает, что у него, возможно, больше и не будет шанса оказаться к нему так близко, поэтому он протягивает руку уже к лицу Луки, поправляя выбившуюся прядь волос. Нет, они все у него живут отдельной жизнью, но это хоть какой-то повод оправдать своё безумное желание коснуться их.       Лука испуганно останавливается, так и оставляя руки на клавишах. Он не шевелится, не дышит вовсе, не моргает, потому что боится спугнуть это робкое чувство, что пышным букетом начинает распускаться внутри него. — Можно? — Элиотт облизывает шершавые губы, которые от волнения пересохли ещё в тот миг, когда это неземное создание начало играть. — Можно, — мягко отвечает Лука, подаваясь чуть вперёд, показывая, что он готов, что ему самому, так же как и Элиотту, который сделал первый смелый шаг и спросил, не терпится скорее ощутить этот вкус поцелуя.       Не происходит ничего, когда их губы встречаются, словно любовники, боязливо, напряжённо, в темноте, но Лука готов поклясться, что никогда больше не испытает такого, как сейчас. А Элиотт понимает свою участь сразу, ещё не коснувшись мягких и податливых губ напротив. Он точно знает, что пропал, чувствует с каждым толчком бешено заходящегося сердца. — Стой, стой, — Лука не позволяет продолжить, отстраняясь. Он делает два глубоких вдоха и немного приходит в себя, всё ещё не веря, что возможно испытывать такие эмоции в реальном мире.       Элиотт выглядит таким разочарованным, что Лука усмехается, а затем встаёт, не совсем трезвой походкой направляясь к двери, чтобы её закрыть на замок. — Что ты делаешь? — голос Элиотта колючий, цепкий, со всей силы врезается в сознание Луки, отпечатываясь там как одно из произведений искусства. — Так будет лучше, поверь.       Он вернёт деньги, но не станет участвовать в этом мстительном плане. Более того, он точно не сможет допустить, чтобы этого человека, этого прекрасного человека, которого он едва знает, но готов поклясться в правильности своих выводов, втаптывали в грязь. — Так почему Лука? — спрашивает Элиотт, перекидывая одну ногу через скамейку, чтобы подвинуться ближе. Лука отзеркаливает его действия, улыбаясь. — Я расскажу тебе всё, но давай позже?       Ответ тонет в поцелуе, который не оставляет шансов отвлекаться на размышления и расспросы. Они тонут друг в друге, желая лишь продления этого момента, скажем, до конца времён.

***

— Почему я закрыл дверь? Серьезно? Серьезно, Элиотт? — Лука так сильно возмущается, что Элиотту кажется, будто он сейчас взлетит. — Ответь, — не сдаётся Элиотт, продолжая давить на Луку. Он ненавидит себя в эту минуту за то, что буквально силой выбивает признание, но иначе с этим упёртым ослом никак не получается. — Потому что твоя бывшая хотела тебя опозорить, понятно? — Это то, что хотела она. А почему ты закрыл дверь, когда должен был ей помочь? Почему ты вернулся утром ко мне домой? Почему сейчас приперся сюда? Почему ты это делаешь? Признайся уже, блять, хотя бы самому себе! — Элиотт не выдерживает, его силы воли просто не хватает на притворство. Все ресурсы, которые были, он щедро израсходовал за пару месяцев. — Не нужно, — упрямо повторяет Лука свою любимую пластинку, которую вертит практически с момента их знакомства. — Всё, мне надоело. Вали на все четыре стороны и живи как хочешь. Я больше и на пушечный выстрел к тебе не подойду.       Элиотт отходит в сторону, давая Луке дорогу. Этот коротышка всю душу из него вытряс, а он как идиот безвольно лазил за ним, умоляя признаться. Возможно, правда была в том, что признаваться Луке не в чем, что его любовь — всего-то вымысел, в который Элиотт сам поверил. — Элиотт, — Лука не двигается с места, пытаясь принять, что всё кончено. — Не нужно, Лука, — они будто поменялись местами, потому что Элиотт действительно устал, ему плохо, ему больно. И он не может больше этого выносить. Лучше вообще вычеркнуть из жизни этого голубоглазого монстра, чем пытаться с ним сблизиться.       Лука, кажется, хотел именно этого, так почему же тогда он сейчас не радуется? Почему не пляшет прямо здесь, победно улыбаясь? Вид отрешенного Демори, который закрывается от него, отгораживается, становится чужим, выламывает рёбра одно за одним, чтобы добраться до сердца, чтобы сжать его в руках и убить. — Ты не похож на того парня, которого я встретил на свадьбе своих друзей. Дилан, кажется? Он мне нравился больше, с ним у меня могло бы что-то получиться. А Лука Лалльман, он не для отношений, он любит ползать на коленях и сосать члены, но упаси бог, чтобы кто-то посягнул на его независимость, — было бы легче, если бы Элиотта трясло от злости, но он едва сдерживает себя, чтобы не разрыдаться на месте. Взрослым мужикам не пристало плакать из-за тех, кто ноги об них вытирает. — Элиотт, прости... — Лука опускает голову, впервые больше не хочется острить, не хочется скрываться за маской. Не хочется ничего, кроме Элиотта, но он его потерял. Сам оттолкнул, сам разбил сердце и себе и ему. — Мне не нужны твои извинения, я хочу, чтоб ты ушёл. — Хорошо, — Лука хочет сказать так много всего, но смотрит на Элиотта и понимает, что все его слова будут мимо.       Он почти доходит до вешалки, почти снимает пальто, почти одевается и почти уходит, но это «почти» удерживает его в квартире Элиотта. — Что-то ещё? — грубо уточняет Элиотт, опираясь бедром о стену. Он следит за каждым многотонным движением Луки, впитывая, запоминая. — А знаешь, да! — Лука психует и бросает свою верхнюю одежду прямо на пол у входной двери. — Вот, что происходит. Вот, чего я боялся всё это время. Ты меня боготворишь, ты ставишь меня в центр своей жизни, ты видишь во мне того, кем я не являюсь. Ты полюбил парня, которого не существует, потому что вот он я настоящий, тот, кто вечно огрызается, посылает на хуй, давится членами. Тот, кого ты сейчас выгоняешь.       Лука замолкает, выдыхаясь, наверное, на большее его не хватит, и если Элиотт ничего не скажет, то это станет финальной точкой. Прекрасной надгробной плитой для их недоотношений. — Что ты за идиот? — уже спокойно спрашивает Элиотт, но остаётся стоять на месте, подпирая собой стену, будто она развалится, если он отойдёт. — Почему ты считаешь, что никто не сможет полюбить тебя? Я выгоняю сейчас, потому что ты отказываешься любить, а не потому что мне не нравится огрызающийся, посылающий на хер, и... — И давящийся членами, — подсказывает Лука, начиная улыбаться, его штормит от одного чувства к другому. — Ладно, пожалуй, всё же мне что-то не нравится. Но ведь и я не идеальный, так что могу себе позволить возмущаться. — Ты идеальный, — отвечает Лука, делая шаг вперёд. Он столько раз ускользал от Элиотта, что теперь должен сам всё исправить, сам делать правильные шаги в сторону своего счастья. — Не идеальный, — отвечает Элиотт, качая головой. — Нет, идеальный. И мы можем так бесконечно продолжать, но у меня есть куча аргументов, — Лука подходит к Элиотту так близко, что может уловить его аромат, а затем медленно опускается на колени. — Что ты делаешь? — Демори меняется в лице, разглядывая эту картину с нескрываемым ужасом. — Хочу попросить прощения, — отвечает Лука таким невинным голосом, но тянется к домашним брюкам Элиотта.       Этот вид выбивает весь воздух из груди Элиотта, а сердце заполняет боль, потому что Лука делает то, что умеет, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Боже, как ему, наверное, должно быть больно. — Лу, послушай, — Элиотт опускается рядом с ним точно так же, на колени, чтобы быть ближе и иметь возможность заглянуть в его глаза. — Ты ничего и никому не должен, понимаешь? Мы с тобой на равных, я никогда не считал тебя недостойным себя, и никогда не буду.       Лука первые минуты не понимает, что происходит, он никогда не участвовал в таком процессе. А как же грубость? Как же желание отыметь? — Я... — он запинается, но всё же решается сказать, — у меня никогда не было секса с тем, кого я люблю. Я не умею.       Кажется, он начинает плакать от напряжения, которое наливает свинцовой тяжестью его тело. — Лука, — Элиотт вздрагивает, услышав признание, которого так долго добивался. Ему кажется, что он сейчас умрет на месте от переизбытка чувств. — Я тоже тебя люблю.