Поколения

      Инна жила в счастье и в горести одновременно, держа маленькие руки своих детей и горы насилия на своих плечах. Лицо разбилось кулаками некогда любимого американского мужа, а тело разваливалось каждый день, по частям, ожидая, когда же наконец она будет в силах уйти; тело ждало и надеялось, но Инна была непреклонна перед собой и совершенно уничтожена перед любимыми. Она не хотела быть жертвой, но обстоятельства предполагали расстелиться ковром перед мужскими ногами и ждать смерти, приход которой отдалялся лепетом её детей и пьянством мужа.       Инне было двадцать три. Она не знала английский, не имела специальности и, улыбавшись, думала, чем интересует симпатичного мужчину, очевидно даже не украинского, в львовском дешёвом кафе. Быть может, она была влюблена окончательно, когда соглашалась идти с ним на первое в её жизни свидание, и, верно, совсем без ума, когда не сделала аборт через полгода.       Ребёнок был неожиданностью, но, каждый день целуя её в щёку, руки и живот, Терренс показывал, что достоин семьи и её сердца в частности, так что она отдалась неведомой и совсем нечистой симпатии, позволяя взрослому мужчине делать что угодно с телом и душой совсем ещё юной девушки.       Она продолжала работать официанткой, получала больше чаевых за свой внушительный живот и выслушивала сплетни подруги Тамарочки, работающей поварихой в той же забегаловке. Как бы бедна она не была, она чувствовала себя невероятно ослеплённой великолепием тридцатилетнего Терренса и будущим рождением сына.       Вспоминая мать, оставленную в деревушке, и её наставления к лучшей жизни, Инна с насмешками думала: «Глупая, глупая матушка», ведь в двадцать четыре у неё было всё, чего не было у матери к тридцати семи.       — Ну что, Инночка, — говорил Терри на ломаном украинском, — едем?       У него в руках — ключи от новой машины, а у неё в голове — мечты, ждущие её в Чикаго. Она поцеловала его в последний раз перед свадьбой.

***

      Свадьба не была шикарной, но единственный друг её жениха, Фрэнк Галлагер, не отрывал глаз и рук от Инночки, шикарной и неповторимой, — слова, которые, несмотря на всю симпатию, Терренс ей не говорил.       В платье она не более прекрасна, чем в фирменном фартучке. На пять сантиметров выше Терри, она выглядела как богиня и дьяволица в одном лице, теперь всегда уверенная. Белая ткань скользила по её ногам, создавала контраст с чёрными волосами и влюбляла в себя всё больше людей, находившихся в чикагском ЗАГСе; гордая походка делала её похожей на статную даму, а из-за высоко поднятых тонких бровей её взгляд был вечно заигрывающим и дерзким, скрытый под короткой вуалью. Наряд не был самым роскошным, но он точно придавал ей особое великолепие среди других дам, одетых куда дороже.       Фрэнк и Моника Галлагеры были первыми людьми, которых она встретила в Америке. С виду счастливая семья всегда была гостеприимной и приятной глазу — чего стоят только их вечные рассказы с неоднозначным содержанием; об остальных, порядка пятнадцати людей, она не знала толком, да и спрашивать незачем — Терри просто все уважали.       Моника напоминала Инне её украинскую Тамарочку — не слишком яркая, не слишком красивая, но веселая, немного легкомысленная и до чёрта бывала пугающая. Тогда же, на свадьбе, она познала и Люсиль Галлагер во всей красе. Сестра Фрэнка была олицетворением женственности; Инна смотрела на неё с восхищением, свойственным мужчинам, и ни разу не отрекалась от мысли, что именно она была богиней на этой свадьбе.       — Инна — это что-то русское? — спросила она за ужином, потирая бедро сквозь хлопковую юбку.       — Украинское, — отвечала она, пока Терри спорил с каким-то юношей чуть поодаль. — Терри — человек… уважаемый, да? — окинула Инна ладонью зал.       — Да, это можно назвать… уважением, знаешь ли, ты его первая любовь, — улыбалась Люсиль во все губы.       Терренс подал ей руку спустя часа три, возможно, брачная ночь — не та, которая ожидалась. Терри не целовал её и даже не обнимал; они лежали каждые в своих мыслях.       В ту ночь юной Миссис спалось не крепко.

***

      Инна лежала на грязном, мокром диване, впервые за долгое время обнимала новорождённого сына. Терри взял сына однажды, распивая бухло по кабакам, используя его как игрушку перед друзьями, и от этого Инне становилось невыносимо больно. Где же теперь Тамарочка с её советами? И львовское кафе с его лучшими работниками? Их нет, как не было нежности Терри с самой свадьбы и как не было страсти в их жизни. Теперь она сомневалась, что такие слова существуют, ведь, не испытав прелестных чувств даже в браке, она сходила с ума невыносимо медленно.       Теперь у неё есть Тони. Смотрящий на неё отцовскими глазами, он давал надежду на лучшее.       Из лучшего — Люсиль, выходящая из продуктового, и, Господи, как же ей хотелось встречать её так же неожиданно и незаметно изо дня в день, будто это не было её тайным желанием, совпавшим с реальностью.       Даже в жаркий день на ней красовалось платье по щиколотки и обаятельнейшая улыбка, благодаря которой Инне хотелось продлить замечательные моменты беседы с этой девушкой.       — Как Тони? Моника говорила, что роды прошли ужасно. Мне очень жаль.       — Спасибо, дорогая, всё хорошо, — снисходительно улыбнулась молодая девушка. — Мне просто не верится, что Терри стал таким жестоким, — она с трудом произнесла последнее слово, никогда до того случая не думая, что скажет такую страшную фразу в адрес любимого некогда человека; любимого некогда и любимого сейчас.       Люсиль кусала нижнюю губу, и Инна молилась, не зная ни одной молитвы, лишь бы не думать о ней так: горячо и пылко, желая обнять со рвением, не виданным ни Терри, ни каким-либо мужчиной вовсе. Не влюблённость и не возбуждение — просто усталость; измученная девушка, мечтающая расслабиться в чужих руках. И она улыбнулась одними губами, подавшись слегка вперёд и обхватив рукой щёку Люсиль, смазывая немного румяна и заглядывая в её не менее вымученные глаза. Рыжая девушка смущённо опустила голову и сжала её бледное тонкое запястье. Сидеть так вечно казалось необходимостью, но Милкович быстро поцеловала подругу в щёку и пошла прочь.       А прочь — только домой. А дома — муж, желавший лишь чувствовать рядом её холодную плоть.       Инна легла и, почувствовав руку мужа на себе, попыталась отодвинуться подальше. Он обнял её на удивление нежно, руки были мягкими, а прикосновение не удушающими, и девушка смогла расслабиться в необычном ощущении спокойствия. Терри приблизился, поцеловал её шею прошептал в пьяном полусне:       — Так люблю тебя, Инночка.       В тот день она перенеслась на год назад.       И в Аду, казалось, отдастся за нежное слово.

***

      Спустя два года ей двадцать шесть и два ребёнка на руках, спустя ещё месяц — лицо в кровь и переломаны пальцы. На протёртых коленях посреди гостиной как чёртова псина она глядела страшно, и в глазах её не увидеть нельзя было ничего помимо мучения. Несчастная женщина просила прощения, кланялась в ноги да только без толку — плечи дёргались, губы дрожали, а тело полностью съёживалось от бесконечных ударов. Муж больше не был тем мужем, о котором она грезила. Муж теперь — человек, который банки пива не достоин бесплатной, в то время как ему наливали больше литра.       «Вот и вся Америка, вот и весь народ».       Терри ушёл за полночь. Инна, не в силах кричать и плакать, встала на дрожащие ноги и бросилась к детской кровати, стоявшей возле дивана. Двухмесячный Игги не шевельнулся от шума и криков, не дёрнулся от прерывистого дыхания матери над ним. «Уйти бы», — пронесётся у неё в голове чуть позже. А пока, локтем опёршись о койку, со старшим ребёнком под грудью, она спала, даже во сне держа в курсе всё, что происходит наяву, — то, чему она научилась за годы жизни в Чикаго.       Стук в дверь был тихим, но его достаточно, чтобы Инна в испуге подскочила с места, и кроватка чуть покачнулась от резкого толчка. Она протянула руку к нему, чтобы убедиться, что он дышит, и выдохнула с облегчением, прежде чем пойти к двери.       Галлагеры были семьёй не идеальной, но любящей. И видя то, с каким желанием Фрэнк и Моника стремились к детям, то, с какой любовью относились они друг к другу, Инна знала: насколько бы тяжело не было им и их детям, они справятся. Они всегда справлялись, пока она предавалась своей наивности и глупой влюблённости.       И вот она, Моника Галлагер, с сияющими глазами, искренним восторгом и ребёнком под сердцем обнимала её прямо на пороге, не успев и зайти в дом. Объятия эти такие сильные и радостные, что Инна не могла её оттолкнуть; она и не хотела, просто прижималась ближе и… плакала. Всегда внимательная и понимающая Моника её отпустила и заглянула в такие красивые, но грустные глаза подруги, осмотрела её окровавленный нос и почти чёрный синяк и немедленно зашла в дом, потащив её за собой.       — Ну ты чего, милочка? — своим ласковым голоском спросила женщина, вытирая льющиеся теперь бесконтрольно слёзы и задевая ненароком разбитый нос. — Что случилось? — она смотрела прямо в глаза, и глаза Инны были полны не радости за подругу, а боли, сожаления и разочарования.       — Он разозлился… — она начала задыхаться, — и…       — Тихо, — прошептала Моника, пряча изуродованное лицо женщины в своей майке.       Инна медленно поднесла руку к её коленям, затем провела пальцами по бокам и в итоге положила её на ещё не заметный живот. Шумно выдохнув в её плечо, она пробормотала что-то, в чём Моника услышала:       — Поздравляю…       Терри не посадят и даже не задержат — это понятно самому больному мозгу, поэтому она решила просто сбежать. Ненадолго, конечно, но она собрала детей, прихватила пару вещей и быстрым шагом пошла вон из дома.       И хоть три дня в доме Галлагеров прошли мимолётно, Инна познала все радости материнства: ей наконец не надо судорожно менять подгузники, боясь попасться на глаза мужу, можно прижимать детей к себе не для прикрытия, а для тепла, и нормально помыться. Она бы ушла; ушла, да только всем ясно, что он не отпустит. И Инна яростно сжимала Люсиль по ночам, когда та приехала из Иллинойса после годового отсутствия. У Люсиль руки меньше, пальцы короче, хватка сильная, но она не удерживала, а защищала. Инна готова поклясться: это тело останется с неё навсегда. И когда всё закончится, когда она вернётся к той жизни, тело Люсиль Галлагер будет согревать её память и сердце.       Когда ей показалось, что рыжая девушка уснула, она подняла голову кверху и встретилась с зеленью её помутневших глаз. Они прикрыты совсем слегка, зрачки опущены, смотрели в глубокую черноту спутанных волос Инны. Брюнетка чуть пошевелилась, и веснушчатая полная рука тут же отстранилась, но девушка быстро вернула её на свою талию, поднимаясь на уровень лица Люсиль. Её собственные пальцы пробежали по шее и щекам подруги, оставаясь у самых губ, а синие глаза изучали её реакцию. Она легонько улыбнулась, так что Инна решилась и… поцеловала. Поцелуй не был долгим — чтобы только попробовать прелесть мягких губ и сладость свободы, но как только он прекратился, обе поняли, что мгновения хватит не на многое, поэтому Люсиль сразу увлекла её в новый, долгий, идеальный поцелуй.       Эта девушка станет её богиней.       Либо самой прекрасной погибелью.