Я умер на Ян-Майене

я уйду, чтоб ты снова стал любим. я умру, чтоб ты был счастливей всех. дзёси икита

В спальне Шаня сюрреалистично пахнет ментолом и вереском. Две кружки ютятся на подоконнике. Обе со сколотыми краями, обе с нитками, намотанными на ручки. Оторванные ярлыки чайных пакетиков служат пепельницей: Шань складывает их в картонную стопку и тушит сигарету. Бросает окурок в кружку. Чувствует, как замерзают босые ступни. Обогреватель сдох, приходится выкручиваться и натягивать на себя несколько кофт. — В своём болотно-лесном свитере ты похож на катастрофу. Шань неосознанно закатывает глаза. Сжимает зубы, когда Хэ Тянь начинает улыбаться, выцеживает: — Он зелёный. — Он болотно-лесной, вообще-то. Разве ты не видишь? В спальне Шаня сюрреалистично пахнет ментолом, потому что на подоконнике, скрестив ноги и уперев кулак в щёку, курит Хэ Тянь. В спортивной олимпийке, с царапиной на всю переносицу. Около виска гниёт синяк, некрасиво перетекающий в ежевичный оттенок. Хэ Тянь тусуется здесь с полудня. Липнет, как нитка к сколотой кружке. Как придурок. И много улыбается. Хэ Тянь вжимает окурок в прожжённый ярлычок, спрашивает: — Откуда у тебя столько чая? Я видел как минимум четыре разных сорта. Шань лаконично бормочет: — Мама покупает. И думает: какого чёрта Хэ Тянь интересуется такой бесполезной мелочью? — Твоя мама хорошая. Хотя… моя мать наверняка тоже покупала бы всякие фрукты, ягоды. Может, и чай, не знаю. Но я готов поспорить, она рада, что я хоть где-то нормально питаюсь. Она, наверное, сейчас смотрит на меня снизу вверх и не сдерживает слёз от счастья. — Снизу вверх? — переспрашивает Шань. — Ага, она точно в аду. — Ага, — туповато повторяет он. Хэ Тянь зачёсывает волосы назад, и от них разлетаются невесомые магические снежинки. Поэтому в спальне Шаня сюрреалистично пахнет ментолом и вереском. Они сидят на подоконнике около часа, укутавшись в тёплые вещи и одеяла с изображением оранжевых рыб. Курят, молчат. Где-то два года назад Шань хотел перегрызть Хэ Тяню глотку или переломать ему позвоночник. Прошлой зимой — забыть о его существовании. Вырезать, спрятать под полом, никогда не доставать. Сейчас он только съёживается, берёт сигарету из дорогой пачки, курит и вгоняет окурок в свою дешёвую пепельницу. — Слушай, Шань, заберёшь кота? — Чего? — Я назвал его Майки. Или просто Май, не помню. Или Ян-Майен. Короче, после зимних каникул он мне больше не нужен. — Май? Серьёзно? Хэ Тянь рассеянно улыбается. Добавляет: — Можешь переименовать. — Переименовать? Он тебе чё, персонаж игры? — Не сердись. И завязывай придираться к словам. Я не лучший хозяин, но я же не выбрасываю котёнка в мусорку. Так как назовёшь своего будущего друга? Шань грубовато выплёвывает: — Отвали. Хэ Тянь раздувает ноздри и слегка щурится, прежде чем начать рассыпать чепуху: — О, это имя берёт исток из какого-то английского слова, да? Я слышу древнеанглийские, нет, праиндоевропейские корни. Боже, да оно ведь гораздо старее, чем вся эра после распятия Иисуса! Твой будущий питомец — счастливчик. — Закончил? — раздражённо хмурится Шань. — В своём болотно-лесном свитере ты похож на пришельца. Теперь закончил. Смеркается — Шань зевает и густо краснеет от мороза. У Хэ Тяня тоже бледно-розовые щёки и куча царапин на лице. Окно приоткрыто, и на пушистые чёрные волосы накалывается шабаш снежинок. Выглядит жутко холодно. Но от Хэ Тяня, заснеженного и ледяного, почему-то всё равно тянет свежим ветром, ментолом и зимним островом, где несколько градусов тепла. — Хочешь секрет? Шань поднимает голову. Его мозг выключается и вновь запускается около сорока раз. — Давай. — Я умираю от тоски. Шань недовольно щёлкает языком: — Это не секрет, придурок. — А хочешь идею? Заранее согласись, что не кинешь меня с ней, и я расскажу. Из глаз Хэ Тяня сочится мультяшный блеск. Заклинание расползается по радужной оболочке, расширяет его зрачки: он даже не моргает. Тупо смотрит. А Шань кривится, киснет. — Чё творишь? — Колдую, — неторопливо отвечает Хэ Тянь, сосредоточенно изучая лицо Шаня, — чтобы ты согласился. Я читал перевод одного древнего манускрипта и научился проклинать. Ну же, давай, Шань, мне лень показывать свой заклинательный талант. Тебе понравится. Шань сползает с подоконника, и Хэ Тянь неторопливо тянется за ним. От его волос до сумасшедшего ощутимо пахнет ментолом. Он останавливается, трогает Шаня за плечо, аккуратно сжимает ткань его свитера. — Эй, у нас ведь зимние каникулы. Две недели безумия. Согласен? Шань когда-то был уверен, что только у Цзяня в башку вшит генератор взрывоопасных идей. Он сознательно стучится лбом об кулак, зажмуриваясь и спрашивая: — Что это, блядь, значит? Хэ Тянь разжимает пальцы, и сразу становится чуточку теплее. По телевизору крутится winx или totally spies — не разобрать, — и Шань давит на кнопку, выключает этот ужас. Хэ Тянь заваливается на пол, прижимается спиной к кровати. Заламывает руки за голову, смело ухмыляясь. На его лице пируют крошечные ссадины и ежевичные синяки. Боже, он улыбается так ненормально, будто решает устроить апокалипсис или гравитационный коллапс. — У нас есть две недели зимних каникул и шесть желаний, потому что шесть — дьявольское число, а дьявол — это веселье. Шань трижды прокручивает сказанные слова, укладываясь в секунду. Шинкует ответы, выбирает самый лаконичный, простой, тщательно вычищенный от раздражения: — Нет. — Почему? — На каникулах я хочу отдохнуть, а не сдохнуть. — Я устрою, — Хэ Тянь стреляет в него клыкастой улыбкой, — если что, даже умру за тебя. Чего боишься? По телевизору крутят winx или totally spies, не разобрать, — а в голове Шаня вертится кислотная карусель. Аж тошнит. Что-то не так. От Хэ Тяня должна оставаться ужасная апатия или грёбаная злоба. Потому что он набивает чужой живот ложью и ватой, сажает на аттракцион и со стороны наблюдает, как человек выблёвывает внутренности. Потому что Шань всегда, всегда должен приходить в бешенство рядом с ним. Но нечто безобразно детское, нелепое и немного тревожное выключает всё плохое. У Хэ Тяня даже голос другой. Нетерпеливый и до странного счастливый: — Проще говоря, мы по очереди загадываем то желание, которое не позволит исполнить совесть или страх показаться придурком. И мы делаем это. Исполняем. Вот так просто. — Тупо. — Безусловно, — ещё одна улыбка: более мягкая, человеческая. — Просто и тупо. Мне нужно идти, но завтра я заскочу за тобой, не проспи. Хэ Тянь рывком поднимается, сбрасывая с плеч одеяло, и ментол разлетается по комнате. Хэ Тянь почему-то больше не напоминает машину. Раньше (когда Шань ненавидел его особенно сильно) он добывал себе топливо из чего-то нездорового, травмированного. Он действовал на нервы. Был гораздо холоднее, чем казался — с болотом под сердцем и канавами вместо артерий. Делал так, чтобы люди, мечтающие о мире во всём мире, желали ему смерти. А сейчас он как мистический магнит, который навсегда исчезнет, если потерять его из виду. И Шань зверским усилием заставляет себя не двигаться, чтобы случайно не обхватить Хэ Тяня ногами и не завалить его обратно на кровать. Когда Хэ Тянь открывает окно и наполовину вылезает, цепляясь за трубу, Шань говорит ему в спину: — Дурацкая идея. Хэ Тянь мгновенно оборачивается со смехом: — Это свитер у тебя дурацкий, потому что зелёный. — Он болотно-лесной, вообще-то. Вали уже.

***

С работы мама приходит жутко уставшая, но раздобревшая. Шань разбирает пакеты: рыба, индийский чай, женские сигареты, пачка хозяйственного мыла, дихлофос. Мама небрежно целует его в щёку и заваливается на стул. Шаманит над причёской. Тихонько ругается, вслепую вытаскивая миллионы шпилек из волос. — Тебе помочь? — Я сама, солнце. — Может… — Нет, — отрезает она, — садись, ешь свои медные шарики и смотри, как работают профессионалы. — Медовые, — поправляет Шань, — и сейчас вечер, я не хочу. В руке мамы блестит заколка из фоамирана, унаследованная от бабушки, поэтому она не может запустить в Шаня каким-нибудь кухонным прибором. — Ты упёртая, знаешь? — А ты завтра готовишь ужин, помнишь? — Мам, — расстраивается Шань. — Кстати. Солнце, подай блокнот, он на холодильнике. Так, — она хмурится. — У нас закончился бальзам, рыбу я купила по скидке. О, нужно ещё оплатить счета. Как дела в школе? Порядок? Мне никто не позвонит? — Мам, — ещё сильнее расстраивается Шань. — Просто спросила, — она разводит руками и нежно улыбается. — Мы не потянем ни одно разбитое окно или лицо. — Обычно спрашивают про оценки, ну, про нормальные вещи. Хоть иногда. Мама аккуратно откладывает блокнот. Сцепляет пальцы, кладёт на них подбородок. Улыбается, но без нежности. Нет, эта улыбка обозначает кое-что совершенно иное. Шань всем телом чувствует, как мама готовится нападать. Она театрально вздыхает: — Ладно, Шань. Рассказывай. У тебя появилась девочка? Нравится кто-нибудь? Или… Шань хрипловато втягивает воздух, поджимает губы, кисло кривится. Его мама держит в голове миллионы безупречных способов по введению человека в смущение, и люди рискуют, когда начинают ей перечить.  — Я понял. У меня всё в порядке, сейчас же зимние каникулы. — Чудненько, — мама треплет его волосы. — По субботам я буду продавать мыло в фургоне твоего дяди, так что не теряй меня. Ой, у нас был Хэ Тянь? Шань застывает, а рука мамы расслабленно гладит его по голове и покрасневшим ушам. — Почему он так любит эту кружку? Она ведь со сколами, я давно планировала её выбросить. Вы пили мой чай? Не переживай, солнце, я не сержусь, мы ведь оба живём здесь. Но ты иногда звони и спрашивай, какой чай лучше взять. Некоторый нужен для очищения кишечника. Понимаешь? Шань вымывает за мамой чашку с каким-то разведённым лекарством и ложится в гостиной около телевизора. — Что посмотрим? — Комедию, — без раздумий предлагает она. — Я сегодня слишком устала, чтобы плакать над чьей-то драматической смертью. Мама умудряется расплакаться из-за счастливой концовки, и Шань отправляет её спать.  В его спальне сюрреалистично пахнет вереском то ли от свежевыстиранного постельного белья, то ли от шампуня. Шань ложится на кровать. Подушка пропитана прохладной мятой — Шань механически представляет, что это щека Хэ Тяня, и раздражённо к ней прижимается. Ему тепло. Редкость. Шань не двигается, не дышит почти, чтобы не задохнуться. Ему больше ничего не остаётся. Может, только залезть в штаны, но Шаня тошнит от мысли, что он будет дрочить из-за запаха ментола на подушке. Ублюдство.           Он просыпается от стука чьих-то костяшек по своему окну. Сипло кашляет. На затылке мокро, и Шань брезгливо вытирает лицо чистой футболкой. В доме темно, мама давно спит. Шань видит за окном бледноватое лицо, лениво чешет глаза. — Открывай, мне холодно, — голос приглушён расстоянием и пластиком. — Ща, ща, — он максимально неторопливо скрипит ручкой. — Я думал, что ты придёшь днём. Хэ Тянь широко улыбается. — Наше «завтра» уже наступило, время видел? Спрыгивает на пол, скрещивая руки, и объявляет: — Одевайся. Без вопросов, пока мы не выйдем из твоей спальни. — Моя мама дома. — Не бойся, я верну тебя до рассвета. Шань меняет один свитер на другой — с некрасивой зомби-русалкой, — под оценивающий взгляд. Хэ Тянь даже лампу включает. Сам он обмотан бесчисленными шарфами, на руках перчатки, а волосы покрыты слоем магических снежинок. Из кармана торчат ключи от машины. Шань давится удивлением, но ничего не говорит. Только спрашивает: — Мы не разобьёмся? — Не знаю, — безмятежно отвечает Хэ Тянь, — я не водил с пятнадцати. Не сердись, если мы вдруг не доедем и останемся в каком-нибудь сугробе. Шань застёгивает куртку и повторно стреляет глазами по ключам. Он лишь раз водил машину. Когда умер папа, от него остались ботинки, месиво, размазанное по салону, и кладдахское кольцо, а у мамы нет ни своего автомобиля, ни прав. Хэ Тянь исчезает на улице. Шань, прикрыв окно, вылезает следом. — Я припарковался подальше от твоего дома. Февральский снег безостановочно сыпется на голову. Хэ Тянь шагает вперёд и ловит ртом снежинки, а Шань смотрит в его спину и мысленно повторяет: дурацкая идея, дурацкая идея, дурацкая… На заднем сидении машины валяется рюкзак, украшенный клейкими вкладышами и кельтскими значками. Хэ Тянь же умный, начитанный. Выёбистый, как всегда. — И что ты хочешь делать среди ночи? — Учиться, —  Хэ Тянь аж сияет. Радио выплёвывает приглушённый рок, а мотор приятно гудит. А Шань в миллионный раз повторяет (как мантру, как заклинание, как молитву): — Очень, нахрен, дурацкая идея. — Моё первое желание — оставить для брата незабываемые воспоминания, — в глазах дребезжит мультяшное сверкание, когда Хэ Тянь надавливает на газ. — Мы едем учиться вандализму.