Я умер на Ян-Майене

Хэ Тянь много улыбается. Он одновременно похож на проклятого ублюдка и волшебного ребёнка. Шань не задаёт вопросов, хотя те, блядь, разносят его мозг в мясо. Всю дорогу Хэ Тянь бормочет то нечто магическое, то что-то более-менее понятное, заменяя радио. Шань со скепсисом уточняет: — Какой, нахрен, вандализм? — О, незабываемый, — радостно провозглашает он. Шань морщит лоб. Он всерьёз задумывается над тем, что Хэ Тянь давно мёртв и прямо сейчас должен гнить в гробу, но Цзянь научился вселяться в трупы и воспользовался этим телом. Хэ Тянь гиперактивный и торопливый. Даже слишком. Будто перебрал с мультивитаминами и дозой антибактериального порошка, или что там нюхают богатые дети. — Я не хочу портить чей-то дом. Особенно твоего брата. Он, бля, может нас прикончить! — Не лги, ты хочешь этого так же, как и я. — Давай разнесём твою долбаную студию. — Она нам ещё понадобится, — отмахивается он, косится. Сотни шарфов – три как минимум – выглядят неплохо, но дёшево. Диссонанс. Или гравитационный коллапс, что-то такое. — Не переживай. Пожалуйста, Шань, пожалуйста, возьми себя в грёбаные руки и не бросай меня. Только не сейчас. Хэ Тянь много улыбается, живёт в дорогущей студии, носит дешёвые шарфы и наверняка вдыхает всякую химическую дрянь. Он теперь постоянно кашляет. И носит в кармане детские салфетки, чтобы вытирать красные слюни. И олицетворяет ребёнка под проклятием, но с глазами волшебного ублюдка. Кажется, Шань (он сам поражён) действительно не хочет его бросать. Лишь угрюмо замечает: — Мне не нужны неприятности. — Нас не поймают. Но если вдруг это случится, то вина будет на мне, ты же знаешь. Всё в порядке. Я серьёзно говорю. Нам ничего не сделают. — Хочешь, типа, побыть супергероем? — А нельзя? Если мы попадёмся, значит, где-то облажался именно я. Боже, почему приходится сидеть и уламывать тебя? И я не супергерой, я самый отвратительный эгоист в мире. Ты потом поймёшь, как ненавидишь меня. — Это самое паршивое, что ты мог щас сказать, потому что мне пиздец не нравится твоё желание. Хэ Тянь не оборачивается, когда шарит рукой по заднему сидению и хватает рюкзак, украшенный значками с кельтскими символами. Шань сжимает зубы. Ладно, ладненько. Он уже спасал всяких дебилов из нехороших ситуаций, и если Хэ Тянь соберётся вытворить что-то уж слишком незабываемое, он возьмёт его за шкирку и пару раз треснет о кафель. — Ты похож на гнилой мандарин, — по-детски легко смеётся Хэ Тянь. Шань открывает рот, но не знает, насколько грубой хочет сделать оскорбительную ответочку. Впрочем, это неважно. Хэ Тянь тут же сбивает его мысль: — Вылезай, приехали. Давай-давай, бегом. И вываливается на улицу. Шань, выругавшись, следом открывает дверцу. Хэ Тянь говорит что-то о планировке дома, а Шань лишь заворожённо рассматривает всё то, что находится снаружи. Окна здесь просто потрясающие. Мама бы оценила кустарники и статуи, напичканные по всему саду, но эти окна невероятные. Жалко бить. И наверняка классно. Хэ Тянь шагает по плиткам, избегая любого места, где может хрустнуть снег. Потом вдруг садится на колени и прислоняется рожей к ещё одному безупречному окну, ведущему на нижний этаж. По его щекам растекается голубоватое сияние. Красиво. Шань горбится, тоже заглядывает внутрь. — Бассейн, — восторженно объявляет Хэ Тянь, — и я очень туда хочу. Хэ Тянь осторожно трясёт раму, а потом безжалостно её пинает. — Ты уже так делал? — Ага. Валялся в водичке, смотрел в потолок и ждал, когда меня выловит Чэн. — Круто. Хэ Тянь быстро поднимает довольный взгляд, сканируя, рассматривая, наслаждаясь, а потом широко улыбается и соскальзывает вниз. Шань всё это время уверенно пялится на свои руки. Круто ему, мать твою. И жарко. Какой же Шань придурок. Он царапает мочку раскрасневшегося уха и трёт лицо кулаком, когда изнутри дома раздаётся тяневский смех. — Тут жесть как пахнет хлоркой. «А ты пахнешь ментолом», — думает Шань. И спрыгивает вниз, на гладкую плитку. Влажный воздух приятно пропитывает кожу и волосы. Хэ Тянь стоит чуть поодаль и не двигается: смотрит на воду, пока в его глазах пульсируют голубые искры, а блики мерцают на скулах. Он похудел. Шарфы гнездятся рядом с валяющимся рюкзаком, ботинки в стороне. — Чё встал? — Вспоминаю. Шань стягивает с себя куртку, оставаясь в дурацком зелёном свитере, а Хэ Тянь снимает даже футболку. Бросает её на рюкзак, вальяжно потягивается. Нарочно, что ли? Шань сердито отводит взгляд. — Я тут был лет семь назад. Да, точно, мне исполнилось десять, а Чэн не пришёл на день рождения, — Хэ Тянь неторопливо бродит по периметру. — Я просил подарить мне игрушечного ежа или раскраску, а в итоге… мне было обидно, знаешь? — Ну, — неловко тянет Шань, когда Хэ Тянь бессовестно пялится на него с другого конца комнаты. — Эм, представляю. — Я выбил окно каким-то камнем и купался, пока горничная не нашла меня. Я обматерил её, и тогда пришёл Чэн. В костюме, кстати. Он такой занятой человек, — Хэ Тянь несмело, как-то вымученно скалится. — А я вёл себя как мелкий дурак, и Чэну пришлось залезть в воду в своём элитном костюме, чтобы вытащить меня. Это был лучший подвиг в его жизни. Мне серьёзно так казалось. В десять лет я ещё не был таким. — Каким? Хэ Тянь отвечает без сомнений: — Бесчувственным. Разбегается, прыгает и бесстрашно заваливается в бассейн прямо в спортивных штанах. Уходит вглубь, как костлявая ондатра. Шань садится на корточки, трогает воду. Прохладно. По его хребту течёт импульс, добираясь до мозга и врастая спиралью в дурную башку: вали отсюда, пока не поздно. Но Хэ Тянь выплывает где-то сбоку, и бежать больше некуда. — Тут реально несёт хлоркой, — брезгливо корчится Шань, раздирая мочку уха и наблюдая, как Хэ Тянь лежит на спине. Залипает в потолок. — Эй, не молчи. Если ты там сдох, я пойду домой. — Ты не впечатлён? — он немного поворачивает голову. Шань тут же стреляет глазами вверх, в светодиодные лампы, и чуть зло бросает: — Чем? Если ты про прыжок, то это тупо, тебе ж ещё обратно на улицу идти. — Ясно, — от него веет мятой и островом, где несколько – больше семи, – градусов тепла. — Значит, я делаю всё правильно. Но Хэ Тянь холоднее, чем кажется. Всегда. Без изменений. Каким бы тёплым и ершистым он не казался, в нём слишком много от небезызвестной породы Хэ. А Шань почему-то повёлся на его неожиданную радость, на энтузиазм, на долбаное «у нас есть две недели зимних каникул и шесть желаний». Видел ли Хэ Тянь когда-нибудь себя настоящего? Хоть раз? — Если ты не залезешь в бассейн прямо сейчас, будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. — Уверен? — Да, — Хэ Тянь закрывает глаза. — С тобой всё обретает смысл. Почему-то. Всё самое дурацкое, как твой свитер. Жаль, ты меня убьёшь потом. Не спрашивай — за что, ладно? Я заслуживаю твоих кулаков, поэтому хоть раз стукни меня, просто, блядь, сделай мне больно, я пойму всё, что ты захочешь натворить. Шаню хватает двух секунд, чтобы решиться, и четырёх — чтобы прыгнуть. Он цапает Хэ Тяня за мокрые волосы, чувствует, как надувается ткань одежды и тяжелеют ботинки. Раздражённо говорит: — Тебе чё, помощь нужна? И резко тащит Хэ Тяня под воду. Он сам не соображает, каким образом ему удаётся потопить такую машину. Пальцы крепко сжимают волосы. В Шане со скрипом визжит молитва: заткнись, заткнись, поймёт он, блядь, всё, хули там понимать-то; хотя машина уже пару мгновений как не может дышать. Но рука Хэ Тяня – лапа, скорее, – выскальзывает из-под воды, бьётся о плечо, которое тут же сводит болью. Цепляется за загривок и тянет вниз, к себе. В глазах жжётся хлорка, ментол и Ян-Майен. Шань зажат между стенкой бассейна и боком Хэ Тяня. В его брюшной полости мешанина из кислоты и мимолётного страха просто, нахрен, утонуть. У него даже нет завещания. Да и завещание в семнадцать лет — странная тема. Но руки Хэ Тяня, злые, ободранные и всё ещё сильные, хватают его за плечи. Вытаскивают наверх. Он думает: щас задушит. Вот прямо сейчас, ну. Он уже чувствует запах всего самого зимнего и свежего. У Шаня пульсирует где-то под мозжечком, когда он осознаёт, что Хэ Тянь просто его обнимает. — Ты отмороженный… — шипит он в скользкое плечо. Хэ Тянь утыкается ему в шею, почти что обрушивается на его плечи. Не отпускает. У него всё лицо в крови. Из носа беспрепятственно сочится, а вода, капающая с волос, размазывает кровь по лбу и скулам. Немного похоже на ежевичный сок, но Хэ Тянь не замечает эту мелочь. Он говорит как-то надломленно, удивлённо: — У тебя волосы отросли. По школе бродит легенда, что у Хэ Тяня вместо артерий гниют канавы, а в сердце бурлит вязкое болото. Шань прислушивается: оно, вроде, стучит. На плечах видны созвездия веснушек, на шее — гроздь синяков. Били его, что ли? Или сам себя? Шань неосторожно прислоняется лбом к виску Хэ Тяня, позволяя прижаться к себе ещё крепче. Случайно. Выпирающий позвоночник мог бы разрезать руку, если бы Шань решился положить ладонь на спину. Но он не позволяет. В который раз. — Иногда я не понимаю, что с тобой не так, — признаёт Хэ Тянь. — Это со мной-то? — чуть свирепо, чуть задыхаясь от ментола, чуть растерянно плюётся Шань. — Куда ты, блядь, так торопишься? Чё вообще творится? — Потом, — быстро перерубает Хэ Тянь, широко улыбаясь, — всё потом. Эй, не смотри так. Пойдём, покажу кое-что. — У тебя кровь. — О, — неловко удивляется он, отрывая руку от волос Шаня – когда успел вцепиться? – и трогая щёку. — Это, наверное, аллергия. У меня где-то были салфетки. — Мы стоим по шею в воде. — О, — многозначительно повторяет Хэ Тянь. Шань резко толкает его в солнечное сплетение, и Хэ Тянь падает с театральной драматичностью. В рюкзаке оказывается полотенце (предусмотрительный, блядь, ублюдок), несколько баллончиков с краской и мармелад. Шань вытирает волосы практически насухо, раздирая череп жёсткой тканью. Хэ Тянь придирчиво осматривает стены. Вчера он грабанул автомат для жвачек и мячиков-попрыгунчиков, но вместо юаней вытащил жевательные бобы. И это реально напрягает. Мажор ограбил автомат с конфетами. Шань отбрасывает полотенце к футболке Хэ Тяня, перебирает мармелад и пихает в рот горсть жёлтых бобов. Кислятина. — Чё хочешь нарисовать? — пережёвывая конфеты и роясь в рюкзаке, спрашивает Шань. — Я думал о черёмухе, безлюдном острове или смерти с косой. — А ты сможешь? — Ты сможешь, — объявляет Хэ Тянь. — Ты же не поплавать со мной пришёл? Шань закатывает глаза кверху. Баллончик с густо-чёрной краской холодный, приятный на ощупь. Дорогой. Шань по-тихому трясёт его, пытаясь вспомнить, когда в последний раз портил чей-то гараж — около года назад, кажется. От мамы тогда здорово влетело. Он до сих пор не понимает, что это за чуйка у неё такая, но любое проявление вандализма мама распознаёт с первой секунды. — У меня есть марлевые повязки, — вдруг вспоминает Хэ Тянь. — Тут влажно, краской будет пахнуть хлеще, чем хлоркой. — Я не уверен, что… — Да брось, — в сотый раз вскипает Хэ Тянь, — мы уже здесь, и я не дам тебе уйти. — Ты похож на дохлика, — по-детски спорит Шань, крутит в руках баллончик, — треснешь ведь, когда полезешь останавливать. — Ты ходишь по дьявольски тонкому льду. — Я хожу по полу, отвали. — Это выражение такое. Образное. — А это коврик, и чё дальше? Великий спор Хэ Тяня и Мо Гуань Шаня заканчивается после многомиллионного оскорбления. За токсичной беседой Шань не замечает, как успевает закрасить контур рисунка на стене. Отбрасывает баллон с голубым наполнителем и констатирует: — Банально. — Идеально. Они стоят рядом, скрестив руки, привалившись плечами друг к другу, и рассматривают нарисованную смерть с косой и тускло-ледяными глазами. Совсем как у Хэ Тяня. Уже около трёх часов ночи, Шань точно не знает. На улице опять метёт. Хэ Тянь достаёт из рюкзака фотоаппарат, обклеенный выцветшими наклейками из журналов, и щёлкает сначала граффити, потом Шаня на фоне рисунка. Потом всех вместе: себя, Шаня, смерть. — Никто не фоткается рядом с местом преступления, — ворчит Шань. — И это глупо. Мы ведь не зря старались — смерть вышла отличная! — Ты, бля, едва ей глаза не запорол, а потом свалил все баллончики, которые были спрятаны в рюкзаке. Хэ Тянь смотрит на него сверху вниз, снисходительно улыбаясь, не моргая. Говорит: — Ты дурашка. — Завались, — ошарашенно брюзжит Шань. — Не превращайся в ёбаного Цзяня, аж тошнит. — Что поделать, — вздыхает он. — Смотри, из окна видны звёзды. Шань механически поворачивает голову, миг спустя понимая, что Хэ Тянь лжёт. Но — поздно: стратегическая ошибка совершена, шея открыта, и Хэ Тянь врезается в неё губами. Электрический импульс сводит глотку. Шань задыхается. Ему мерещится, что шея сгнивает, что из раны сочится кровь вперемешку с болотистой водой, хотя Хэ Тянь уже стоит в метре и вслух размышляет: — Ой, а как мы вылезем? — Чего? — скрывая тяжёлое дыхание, морщится Шань. — Ещё раз так сделаешь, пасть сверну. Чего? А как ты выбирался? — Меня Чэн выволакивал через дом. Через огромный дом. Я тут трижды терялся. Шань торопливо надевает одежду, пропитавшуюся теплом, подходит к окну, чешет шею. Она всё ещё жжётся. Приходится обмотаться одним из шарфов Хэ Тяня, чтобы чувствовать только жар ткани. Но в нос бьёт ментол, и Шань не знает, что из этого хуже. Хэ Тянь немного кашляет в стороне. Убирает детские салфетки, вымокшие в красных слюнях, и предлагает: — Я присяду, ты встанешь на мою спину, выберешься и подтянешь меня. Идёт? — Лады. Корячась и ругаясь друг на друга, они вылезают наружу. В саду горят китайские фонарики с эскизами драконов и лают собаки. Шань оглядывается. Хэ Тянь плотно прикрывает окно. Осторожно проводит рукой по раме, грустно чему-то улыбается, совсем не скрывая слабость, как делал это раньше. По его лицу струятся голубые блики. Как ледники. Или как глаза их нарисованной смерти. — Последний штрих, — выдыхает Хэ Тянь. И прыскает баллончиком по стеклу, медленно выводя иероглифы. «Навести меня хоть однажды». — Теперь уходим. Шань набрасывает капюшон на растрёпанные волосы. До тачки они добираются молча. Хэ Тянь убирает рюкзак в салон, открывает окно, подключает флешку в виде маленького гроба. Шань не показывает удивления, хотя он в восторге. Вся музыка на этой флешке подобрана лично их компашкой: от Хэ Тяня здесь дарк-фолк, Цзянь засыпал память около-японской дичью, Чжань молча вкинул рэп, а Шань набросал что-то из гаражного рока. — Я думал, флешка давно потерялась. — Рылся в аптечке за повязками, а в итоге нашёл несколько коробок дисков без дисков, фломастеры и нашу флешку. Хэ Тянь растекается по капоту, на котором видны следы кошачьих лап. Достаёт сигареты parliament, закуривает, смотрит наверх. Шань садится рядом. Прикусывает край шарфа, тоже скрипит колёсиком зажигалки. Замечает: — А реально звёзды видны. — Интересно, что это за созвездие? Омикрон Кита? — Не, отсюда его не видно. Нам бы в Россию. — Оу, умник нашёлся. Шань пинает Хэ Тяня в бок и откидывает голову на лобовое стекло. Мир блестит из-за снега и слёз. Хэ Тянь тихонько дышит рядом, подпевая песням, а Шань молча курит. Он уверен, что их граффити замажут. Жаль. Вышло неплохо. А Хэ Тянь всё ещё много улыбается. Он делает вид, что тушит сигарету об унылую луну, и сонно говорит: — Спасибо, Шань. Мне нравится смотреть с тобой на эти чёртовы звёзды. С тебя теперь желание.