Я умер на Ян-Майене

У Хэ Тяня алчные руки. Он исчезает на восемь дней. Восемь. Шань мысленно хоронит бесформенную веру в этого придурка и перестаёт ему звонить. Он бесится. Он не против найти Хэ Тяня и соскоблить с его подгнившего лица любой намёк на улыбку, но, блядь, восемь дней зловещего молчания неплохо так травят душу. Шань не какая-нибудь большая тупая собака. Ждать не будет. Испуганно искать по городу — тем более. Разбитая рожа того не стоит. Шань бродит по супермаркету около двадцати минут. Апельсины, кисломолочный йогурт, мыло в форме волчары. На салфетки старается не смотреть: они тут же ассоциируются с кровью и кашлем. Он вываливает продукты на кассу, когда замечает полку с игрушками. Тихо ругается, шерстит плюшевых зверей и натыкается на отвратительного ежа. Серый, мягкий. Экстремально уродливый. Шань бросает его к коробочкам с йогуртом и оплачивает покупку. Мама обрадуется. До конца зимних каникул остаётся несколько дней. Шань решает запастись пакетиками с морковью и газировкой и провести выходные за tomb raider: anniversary. Может, ему наконец удастся пройти миссию с динозавром. Шань застёгивает куртку по самую глотку, когда в его висок вдруг прилетает шарик марблс. Он падает рядом с ботинком и разлетается на разноцветные стёкла. — Эй, Рыжий. Шань моментально открывает дверь и вышвыривает себя из супермаркета вместе с кипящей озлобленностью. Он не верит. Не может верить. У Хэ Тяня всё ещё алчные руки. Они цепляются за его предплечье уже на улице и грубо — как-то свирепо, — разворачивают к себе. Злость сплющивает органы в сопливо-кровавую кашу. В голове скрипит карусель: «Не оборачивайся». «Я был уверен, что ты ушёл». «Я думал, что ты, падла, умер». Шань отшатывается от чужих рук так, будто они сочатся кислотой, будто они беспрепятственно сжигают его мясо с костями и вылизывают каждую каплю венозной крови. Он влетает лютыми глазами в лицо Хэ Тяня. И — отшатывается ещё раз. Удивлённо. Внутри царапается колючая лихорадочная кошка, склеенная из шока и ругани. Хэ Тянь прерывает молчание неуверенным: — Я купил виноградный сок. Шань не может моргнуть. Он проваливается в болото из тревоги и ужаса, борясь с желанием вытянуть ладонь, прикоснуться к Хэ Тяню, сделать хоть что-нибудь. От волос Хэ Тяня осталось три миллиметра. Шань механически выдыхает: — Я чё, зря старался? — Прости, — виновато говорит Хэ Тянь. Без доблестной улыбки, без густых волос, без электричества под кожей — непривычное, блядь, зрелище. Хэ Тянь похож на труп. Серьёзно. Из его побритой головы выходит морок: он действует магически, искажает восприятие и, разумеется, до кошмарного насыщенно пахнет ментолом. Синяки зачерствели, стали сырными. На ресницы наколоты снежинки. Он быстро проговаривает их старое заклинание: — Твоя очередь. Решать тебе, что ты хочешь, но у нас очень мало времени. — Ты, бля, уверен? — перебивает Шань, концентрируясь только на потухающем лице Хэ Тяня. — Я кто, по-твоему? Твой лучший друг? Или тупой придурок? Ты съебался куда-то на восемь дней и даже не соизволил сказать, куда потащился. Ты оставил меня. Заряди, нахрен, свой телефон, но ко мне больше не подходи. Свали от меня, а. Я заебался думать о том, что с тобой происходит. — Так спроси. Всё просто. — Я же сказал — свали! Хэ Тянь поджимает растрескавшиеся губы. — Пожалуйста, Шань. Я накосячил, знаю, но мне не хочется уходить. Я буду лучше. — Это моё ёбаное желание. Хэ Тянь отвечает просто: — Нет. Шань закатывает глаза и скрипит сквозь зубы: — Ты невыносим. Как тебя ещё не прибили. Хэ Тянь буравит его взглядом, и в радужной оболочке разгораются дьявольские прихоти. Шань понимает, как сильно он сдерживается. И ему так противно. От того, в какие углы они загнали себя. От того, что от них остаются только памятные шрамы да пепелище. Когда-то — ненароком, по глупой случайности, — они вручили друг другу собственные сожжённые души, а теперь мучаются, колеблются без остановки. Ходит легенда, что у Хэ Тяня болото вместо сердца и канавы заместо вен и артерий. Глупости. У Хэ Тяня нет ничего. В его теле лишь подземелье. — Ну? — Я не знаю, — рыча, Шань перехватывает поудобнее пакет с продуктами. — Я думал, что ты не вернёшься до конца каникул. — Прости, — уже дважды извиняется он. — Я когда-то обещал тебе какао. Пойдём ко мне. — Мне нужно домой, — Шань кивком указывает на пакет. Хэ Тянь на мгновение выглядит не просто трупом, а растерянным мертвецом. Вот же тупица. — Продукты занести. Дошло? — О, — многозначительно кивает он. — Я пойду с тобой. С тебя кружка, с меня какао, хорошо? У меня остались только пластиковые стаканчики. Шань пожимает плечами. Складывается впечатление, что все вокруг сходят с ума. С визгом и криком слетают с катушек. Шань уверенно смотрит вперёд — потому что чувствует, как Хэ Тянь периодически косится на него, рассматривает. Молчит. Кажется, что он разваливается на части с каждым шагом. Шань видит боковым зрением, как тот расслаивается на куски, разрывается на бледноватые пятна. Но стоит сфокусироваться, как искажённая картинка склеивается обратно. Это немного пугает. — Твоя мама дома? — Нет, — лжёт Шань. Он не хочет, чтобы мама видела Хэ Тяня в таком состоянии. — Но ты всё равно постоишь на улице. Он забрасывает продукты в холодильник, целует маму в лоб (она сопит на диване под слоем кашемировых пледов) и возвращается к неестественно спокойному Хэ Тяню. — Я попью из пластикового, — бросает он, проходя мимо. Хэ Тянь, как на липучке, тянется за ним. — У меня появилось желание, — говорит Шань. И тут Хэ Тянь впервые за этот полдень — мать честна́я, как похоже, — широко улыбается. — Я хочу слепить снеговика. Хэ Тянь держится около трёх микросекунд и разрывается искренним, детским смехом. Шаню будто вбивают в голову гвоздь. Он взбит и взбешён, но улыбка дёргает его пасть в стороны. Весь мир определённо сходит с ума — если уже не сошёл. — Минуточку, — Хэ Тянь кряхтит, чтобы перестать прыскать смехом. — Ты серьёзно? — Ещё раз посмеёшься надо мной, я тебе челюсть выверну. Хэ Тянь тупой. И криворукий. И вновь гиперактивный. Шаню приходится переделывать абсолютно всё, что тот творит со снегом. Глупое желание выливается в небольшую драку и словесную борьбу, и Шань становится рубиново-красным, запыхавшимся. Хэ Тянь стаскивает с шеи шарф. — Не жалко? — Надо же хоть как-то украсить этого чувака, — хмыкает Хэ Тянь, заботливо укутывая кусок снега. Моргает и ужасается: — Кажется, мы создали монстра. — Ща, не паникуй. Шань вытаскивает пачку очищенной моркови, купленную утром, изобретает незамысловатый нос. Разводит руки в стороны и говорит: — Ну, я пытался. Это уже не спасти. — Разрушим? — Обнаглел? Он сам к весне исчезнет. Хэ Тянь пару секунд смотрит на Шаня поверх развевающегося шарфа, отданного монстру, а затем грустно улыбается: — Ты герой, Рыжий. Шань ёжится от этих слов. — Пойдём уже. Только спустя двадцать минут, когда слышен скрежет ключей и писклявое мяуканье Мая, он спрашивает: — И с каких пор я Рыжий?

***

— Как мы перешли с вандализма на того, что сейчас просто валяемся на кровати и смотрим мультики? Шань лениво поворачивает голову. Какао, выпитый за четыре глотка, оказывается на удивление вкусным. Хэ Тянь даже находит шоколадные палочки pocky, поэтому Шань оттаивает и немного добреет. Он забрасывает в рот горсть мармелада, слегка хмурится: — Ты ведь куда-то торопишься. — Точно, — говорит – будто подписывает приговор. — Я… в общем… Он задумчиво упирается взглядом в сколотый край кружки. Потом расправляет плечи, убирает недопитое какао и, натягивая одеяльце на горло, вздыхает: — У меня лейкемия, Шань. У Хэ Тяня алчные руки и сердце худшей сволочи. А сердце Шаня сюрреалистично просачивается сквозь рёбра, падает вниз, на половицы, на землю, где скоро будет лежать Хэ Тянь. Подумать только, какой же смешной, сырой, кровавый мир их окружает. Шаня выламывает наизнанку. Тревога накатывает снова, и снова, и снова. — Я умираю уже три недели и шесть дней. Такой себе сюрприз, знаю. — Боже, блядь, — шепчет Шань, чувствуя, как разрастается разлом внутри. Пружина в глотке выбивает дыхание. — Ты недоумок. Чё ты натворил? Зачем мы занимались этой хуйнёй? Хэ Тянь когда-нибудь перебьёт всех одним взглядом. Шань — первая мишень. Взгляд проходит навылет, и вместо лица остаётся кровавое дно мясорубки. — Мне тоже казалось, что это не нужно. Но с тобой это обрело смысл. Ты улыбался. Знаешь, я всегда боялся увидеть в тебе безразличие ко мне. Злость, обиду, что угодно, кроме безразличия. Но ты смеялся. И невесело добавляет: — Вот поэтому ты и герой. Шань тщательно вычищает эмоции, не веря в то, что ему действительно больно. В студии становится до смертельного холодно. Хэ Тянь в спортивных штанах и тёплой футболке не выглядит таким уж и умирающим. Нет. Он просто не может умереть. Это ведь Хэ Тянь. С синяками под глазами, побритый под три миллиметра, уставший, но всё ещё Хэ Тянь. — Ты не умрёшь, — говорит Шань. — Будет круто. Его лицо полностью вымыто с гелем, на руках антибактериальный спрей, одежда сухая и домашняя, — Хэ Тянь живой. Какая, нахрен, лейкемия. Он как никогда прежде похож на человека, он живой и настоящий. — Ты лжёшь, — машет башкой Шань. Хэ Тянь неторопливо тянется к нему рукой, дотрагивается до предплечья. — Я не хочу выглядеть больным, но кровь сама течёт из моего носа. Ты видел. — Тогда какого хуя ты прохлаждаешься здесь? — Я впервые счастлив, Шань. Жаль, я не могу контролировать свой организм. Это бесит. Я целую жизнь сдерживал всё то дерьмо, что могло испортить мои оценки в школе или хоть как-то меня изменить, но не могу остановить кровь из носа. Так глупо. Есть у Хэ Тяня прекрасная черта — он не успокоится, пока не разорвёт кого-то на куски до конца. — Собирайся, — рычит Шань, отрываясь от его руки и поднимаясь на желейные ноги, — ты поедешь в больницу. Прямо, сука, сейчас. Хэ Тянь заламывает лапы за голову и расслабленно на него смотрит. — Рак испортил мою жизнь, но она всё ещё моя. — Сколько тебе осталось? — Не знаю, — бесстрастно объявляет он. — Господи, блядь, Хэ Тянь, — уже моляще шипит Шань. — Вставай. Ну же. — Меня уже все похоронили. — Все знают? — Да, — медленно, неохотно признаёт он. — Это ни для кого не секрет. Тебе я не хотел говорить, но времени мало, и я передумал. — Я тебя не хоронил, ясно? Собирай свои шмотки и заводи тачку. Мне плевать, что твоя семейка не смогла уговорить тебя, я заставлю. Понял? — Поцелуй меня. Сейчас Хэ Тянь настоящий. Среди чистых одеял, в простой одежде, с лютым покоем в глазах. Такой очеловеченный, не думающий о будущем, не мечтающий о том, чтобы пожить чуть дольше. Ему будто радостно знать, что все когда-нибудь сдохнут, и боль закончится. Его хочется целовать. Даже если он откусит язык и плюнет в рожу токсичной слюной. Шань выцеживает: — Нет времени на всякую хрень. — Я знаю, — он сияет апатией и гнилью. — Поэтому иди сюда. Пятое желание. У Шаня трещат колени, когда он добирается до кровати, и хрустит позвоночник, — когда склоняется над Хэ Тянем. Он проваливается в вечную зиму. В ложь, в ментол, в глубины острова Ян-Майен. В голове — раздробленное мясо, фарш. Хэ Тянь вплетает руку в его волосы и тянет ближе к себе. Мягко ерошит лохмы на затылке, пока Шань грызёт его губы, как большая тупая собака. От Хэ Тяня всё ещё веет шампунем с запахом магических снежинок. — Я тебя ненавижу, — шипит сквозь клыки Шань. — Ну, давай же, прокляни теперь весь мир из-за меня, зимы и лейкемии. Под шершавой футболкой — убитое тело. Шань прижимается к Хэ Тяню грудью, чувствует каждую мысль, врезающуюся в их мозги одновременно. Хэ Тянь трогает его за всё, до чего дотягивается. Шань наваливается на него. Позволяет обхватить себя ногами, жмурится, будто его перерубает бензопилой. Рука Хэ Тяня пересчитывает его позвонки и гладит по волосам. Нет вещи хуже, чем поцелуй с богатеньким лейкозником, который не собирается лечиться. Но когда Хэ Тянь начинает горячо кашлять, Шань понимает: это самое чудовищное. Хэ Тянь задыхается в его руках. Трясётся весь, хрипит. Видно, что пытается держаться. Шань угрюмо — от ужаса, — подталкивает его, прислоняя к себе. Хэ Тянь тут же цепляется за его кофту и больше не сопротивляется выхаркиванию органов и крови. По шее Шаня стекает нечто вязкое, скользкое. Жжётся. — Ты слишком горячий, — бормочет Шань. Хэ Тянь, вибрируя и разрываясь пополам, упирается лбом в щёку, бодается, смеётся сквозь кашель: — Рад, что ты заметил. Под боком валяется мобила. Шань дотягивается до неё, чтобы вызвать врачей или экзорциста, но получает лихорадочный удар по руке. — Не надо, — просит Хэ Тянь. — Никто не обязан меня спасать. — Я не буду смотреть, как ты подыхаешь, — он подхватывает упавший мобильник. — Я никогда не думал о твоей смерти так буквально. Хэ Тянь прикусывает его шею, забирает телефон и с размаху швыряет его в стену. Шань пихает его в бок, заваливает на подушку, злобно плюётся: — Ты чё творишь? Хэ Тянь смотрит на него с усталостью. Шань сдерживается, чтобы не разорвать это катастрофически грустное лицо напротив. — Ты болеешь четыре, сука, недели, а всё, что у тебя есть из таблеток, это обезбол. Так какого чёрта? Я не понимаю. Твоя семейка может позволить тебе химиотерапию, или чё там нужно, и… — Ты такой красивый. — Завались. — Нет, Шань, правда, — он всё ещё смотрит так, словно не боится смерти. — Мне уже не вернуться назад. Хэ Тянь больше не улыбается. — Мне нравилось смотреть на эти чёртовы звёзды с тобой. И самое страшное, что… всё продолжится, когда меня уже не будет. А я даже не узнаю, смог ли ты окончить школу или нет. Что нам остаётся? Одно твоё желание. Шань, измазанный кровью и густым слоем тоски, закрывает глаза. Ложится, и Хэ Тянь сразу же влезает в его руки. Ублюдок. Он одурачил Шаня. Осознанно принёс его в жертву, заставил намертво привязаться к себе, с самого начала понимая, что ему придётся уйти. Двукратный лжец. Хэ Тянь вжимается щекой в его плечо. Нос немного кровоточит. Сложно поверить, что всё семейство Хэ его бросило, и есть подозрения, что он просто никому не сказал. — Не исчезай, — тихо просит Шань. — Что бы ни случилось, не уходи в одиночку. Я побуду с тобой. Это последнее желание. Обняв Шаня, Хэ Тянь искрит остекленевшими глазами и несмело вздыхает: — Прости. Думаю, мы больше не увидимся. Удивительно, но это оказывается правдой.

***

Хэ Тяня хоронят в первый день весны. Как же смешно осознавать, что его смерть была чересчур навязчивой. Когда Шань думает о Хэ Тяне так, будто может позвать его погулять, он с ещё большей болезненностью не понимает, как тот может быть мёртв. Но это звучит так просто. Он под землёй, один, в костюме, который расползётся на нитки из-за сырости и насекомых. На его могильной плите куча пластмассовых венков, свечей, фотографий. А в углу, подальше от красочного фарса и букетов, торчит игрушечный ёжик. Серый, мягкий. Экстремально уродливый. По Шаню видно, что он будет плакать до конца марта. Недолго, негорько, как умеет. Хэ Тянь не изменяет себе даже после похорон — уничтожает и разрушает. Из студии парадоксально быстро исчезает смрад проблем. А запах волос Хэ Тяня повсеместно: на подушке, на снимках, на звёздной кружке со сколотым краем и чайным ярлычком, обвитым вокруг ручки. Шань (вопреки здравому смыслу) задерживается. Трогает дорогое изголовье кровати: наверное, его гроб сделан из такого же дерева. Садится на смятую постель. Проголодавшийся котёнок заваливается на его бедро. — Привет, уродец, — Шань пару раз тычет в мокрый нос. — Уж лучше ты останешься Маем. Сойдёт? Пойдём домой. Забыть бы это. Но Хэ Тянь, который возится с Маем и бормочет что-то восторженно-неразборчивое, у него теперь под костями. Что ему делать? Был ли Шань счастлив во время зимних каникул, проведённых с Хэ Тянем? Ответ такой же смешной, как и весь мир. Был. И ему этого не хватает. Спустя кучу месяцев, в апреле, на восемнадцатый день рождения Шаня, мама находит в почтовом ящике яркую поздравительную открытку. Она тушит сигарету, листает стопку писем, улыбается: — Это тебе, солнышко. Утром принесли. Ещё не начиная читать, Шань наперёд знает каждое слово, букву, зачёркивание, заклинание и проклятие. Будет помнить, даже если потеряет открытку или собственное зрение.       «Привет, герой.        Надеюсь, ты не пришёл на похороны, потому что там наверняка было жутко скучно. Хотя я попросил раздать всем ментоловую жвачку. Рассчитываю на то, что ты забрал фотографии из студии, жалко, если их выбросят.        Не думай обо мне. Думай о том, как лучше позаботиться о подросшем Ян-Майене. Ты ведь наверняка приютил его, ты добрый. Или ты назвал его иначе?        Двигайся дальше, я в тебя верю, Рыжий.        Считай, что я сделан из снега и должен был исчезнуть к весне.             Хэ Тянь». Шань неторопливо опускается на кровать. Кажется, мама зовёт его по имени, но он просит её ненадолго выйти из омертвевшей комнаты. Подушка пропитана ледяным ментолом — Шань механически представляет, что это щека Хэ Тяня, и осторожно к ней прижимается.