Я умер на Ян-Майене

В студии Хэ Тяня парадоксально пахнет проблемами. Наверное, дело в лекарствах. Ибупрофеном и парацетамолом усыпана вся раковина, а пачки остальных таблеток лежат пугающе высокой горой около зеркала. Ни одна из них не раскрыта. Шань мельком проходится взглядом по медицинским повязкам, микстурам против кашля и этикеткам с весёлыми собачками. На полу – рядом с пачкой стирального порошка и рубашкой, – валяется недопитая бутылка водки. Вот тебе и хата современного подростка. Алкоголь вкупе с лекарственной дрянью. Ночью Шаня четырежды вырвало, и где-то около девяносто шести раз он драил руки хозяйственным мылом. Шань бросает свитер на стиральную машину и склоняется над раковиной. Он стоит так минут двадцать. Балансирует на грани тошноты и отключки. В сливе застрял кусок мыла, как в блестящей глотке, и Шань принимается разглядывать раздавленные таблетки. Хэ Тянь, кажется, каждое утро стоит точно так же и ломает капсулы, вжимает их в умывальник. Уничтожена каждая таблетка. В этом весь Хэ Тянь. Будет мучиться, если не разрушит всё до конца. В заднем кармане жужжит мобильный. Шань едва не разрывается от головной боли и сдавленно мычит в трубку: — Я тут. — Мо Гуань Шань. — Бля… блин, мам, только не ругайся. — Почему это? Я разговариваю слишком громко? Голова болит? Она говорит об этом без ярости, наоборот — с присущим ей ехидством. Хэ Тянь, видимо, ещё ранним утром подшаманил и сбросил маме сообщение с просьбой не беспокоиться. — Не-е, — уверенно отпирается Шань, — молодой организм, всё такое. Да не блюю я, мам. Я даже не напился. Не-е. Не-е. Куда ты пошла? Оставь ключи в сарае, во втором шкафу, под синей курткой. Он нелепо отвечает на речку её вопросов, кладёт трубку, и в ту же секунду его выворачивает наизнанку. Современный подросток, молодой организм, ага. Когда он выходит из ванной комнаты и заваливается на диван, Хэ Тянь кричит из-за кухонной перегородки: — Я думал, что ты потерялся. — Ты не в таких уж охуенных хоромах живёшь, — бросает Шань в ответ, а мерцающая пульсация под мозжечком заметно усиливается. — Ёбаное пиво. Он забрасывает ногу на подлокотник и добирается до стопки снимков. Та небрежно ютится на ковре, как и прочие вещи: они разбросаны везде и всюду, и неважно, какими бы ценными они ни были. Шань не удивится, если однажды Хэ Тянь задвинет за диван слиток платины. И то лишь потому, что постоянно будет об него запинаться. На фотографиях проставлены даты свежей гелевой ручкой. «Осень, 2008, Цзянь подавился сэндвичем». На снимке изображено лицо покрасневшего Цзяня, а сзади сидит Чжань и хлопает его по спине. Шань тогда завалил тест по истории зарубежных стран. «Сентябрь, 2005, мама в последний раз готовит баоцзы, было вкусно». Шань никогда прежде не видел его мать. Но она красивая. Худощавая, с нездоровым блеском в глазах, черноволосая. На ней шерстяное платье, тёплая кофта и обручальное кольцо. Она напоминает персонажа из какой-нибудь дурацкой легенды со страшным концом. Мать Хэ Тяня умерла от лейкоза, когда ей был тридцать один год. Рак крови, похороны, всё такое. Хэ Тянь изредка отзывался о ней хорошо, в основном он хвалил её за готовку и за чудесный голос, напевающий колыбельные. «Зимние каникулы, 2009, Шань и Тянь тусуются, потому что они друзья». — Мать твою, — закатывает глаза Шань. Растрёпанный – или растерзанный, – покрытый краской, сосредоточенный Шань хмурится на фоне улыбающегося Хэ Тяня. На их скулах бликуют искры от воды, а за спинами виднеется преступное творчество в виде смерти с косой. В студии Хэ Тяня парадоксально пахнет проблемами и осознанной гибелью. Шань листает снимки, когда за кухонной перегородкой раздаётся шипение. — Ты чё там делаешь? — Готовлю, — нараспев тянет он. — Ты? — Шань складывает снимки на комод, берёт фотоаппарат и идёт на зловещие звуки. — Готовишь? Кто вообще завтракает с похмелья? — Я готовлю блинчики для Майя. Шань прислоняется виском к стене. — Зачем ты готовишь блинчики для кошака? Хэ Тянь оборачивается к нему с театральным недоумением: — Он же не умеет.  Шань незамедлительно щёлкает его на фотоаппарат. На лице Хэ Тяня появляется быстрая ухмылка, когда Шань смотрит на маленький экран и объявляет: — Вышло уродливо. — Ничего, в первый раз всегда сложно держать камеру, но у тебя всё получится. — Уёбок. Шань распахивает холодильник и удивляется наличию хоть какой-то еды. Обычно на полках помимо пустого пакета молока был только сыр. Хэ Тянь любит сыр. И маджонг. И маппет-шоу. И ещё парочку вещей, которые он тщательно скрывает от всех, кроме Шаня. — Я всю ночь думал о том, чем мы можем заняться сегодня, — говорит Хэ Тянь, переворачивая чёрный блин. — Но выходить на улицу не хочется. На его переносице сияет пластырь. Из-под липких краёв до рассвета сочилась кровь. Хэ Тянь трижды промывал нос и переклеивал пластырь — ему даже пришлось вскрыть свежую пачку. — Ну? — Сейчас семь утра. Нам всё равно придётся ненадолго выйти, чтобы сходить в супермаркет за хлопьями и ножницами. — Зачем? Хэ Тянь весело скалится. — Я хочу сменить причёску. Шань туповато смотрит на сверкающе-чёрную макушку. — Скучное желание. — У тебя похмелье, Шань. Хочешь прыгать в сугроб с крыши? Могу устроить. Волосы Хэ Тяня пахнут тёплой зимой и достают до ушей. Шаню, в общем, они нравятся. Иногда в них путался чертополох или застревала жвачка, но Хэ Тянь не позволял отрезать даже миллиметр своих лохм. Наверное, он пользуется дорогущими шампунями и втирает в корни какие-нибудь витамины, потому что его волосы аж блестят. Ослепнуть можно. — Я, бля, испорчу твои патлы. — Если не перережешь мне затылок — всё пройдёт хорошо, — Хэ Тянь лениво потягивается. — Боишься? — Не заставляй меня специально раскроить тебе черепушку. Май сопит в коробке из-под кроссовок. Хэ Тянь выбрасывает половину испепелённых блинчиков, пока Шань, шатаясь, одевается. Его одежда вся в шерсти и крови. Хэ Тянь, падла такая, несколько раз вытирал нос всем тем, что тупо попадалось под руку. Шаню приходится стащить из гардероба свежую просторную футболку. Она мягкая, хлопковая. Отвратительная. Восемь утра, велосипеды остаются в квартире, Хэ Тянь и Шань бродят по супермаркету. Вырывают у ребёнка последнюю пачку хлопьев, ищут самые острые ножницы. Хэ Тянь примеряет парочку солнцезащитных очков и посылает солнце куда подальше. Шань тщательно делает вид, что не в курсе, что это за тип ошивается рядом с ним. Они не думают о будущем. Просто знают, что оно скоро наступит им на глотки, и как следует транжирят своё оставшееся время. Что им ещё остаётся? Хэ Тянь держит коробку хлопьев около груди, укрыв её курткой. Шань крутит ножницы в замёрзших пальцах. Май (Майя, Майки или Ян-Майен) встречает их испуганным писком. Хэ Тянь тут же поднимает его на руки, разглаживая туловище, стаскивая с себя тёплые вещи, доставая табурет и машинку для стрижки. Шань включает коллекционный триллер и курит три сигареты подряд. — Есть пожелания? Или мне обхуярить тебя под три миллиметра? — Не разрежь мне уши. Мне надоел вид крови. Первый хрустящий надрез. Хэ Тянь дёргается, жмурится, и Шань хмуро спрашивает: — Ты, блядь, уверен? — Да. Стриги уже. Мне их не жалко. Отрастут. — Лады. — Только сделай это нежно. Шань стучит лезвием по его башке, и Хэ Тяня разносит нервным смехом. Звучит болезненно. — Я подарю тебе все свои бальзамы и шампуни, потому что твои волосы длиннее моих, — говорит Хэ Тянь и сжимается каждый раз, когда Шань срезает его лохмы. — Чёрт. Не думал, что будет так трудно. Это же просто волосы. — Ну, они красивые. Шань махом срезает ещё одну часть, раздражённо чувствуя, как краснеют его щёки. Долбаный придурок. — Теперь мне ещё страшнее от своего желания, Шань. — Обращайся. Он выбривает затылок и виски, и Хэ Тянь делает хвост. Его лицо полностью открыто. Теперь он выглядит гораздо хуже — остро, будто изнутри его голову безостановочно вытачивают бритвой, а снаружи вдавливают в мясо белизну. Глаза и нос кажутся больше. Шея вся в родинках и детских шрамах. Ментолом пропитано всё, что есть в Хэ Тяне. Всё самое разрушительное, спрятанное под костями, бессмысленное и кошмарное. Как скверна, которая не смывается водой. Шань с трудом отводит взгляд от Хэ Тяня, рассматривающего себя в зеркале, и цокает: — Хвостик у тебя пидорский. — Я знаю, Шань. Всё благодаря твоим рукам. — Тебе хоть нравится? — Да, — смело улыбается Хэ Тянь. — Так я не похож ни на кого из своей семьи. Будешь хлопья? Шань садится за стол, поджимая ноги к груди, а Май заваливается к нему на локоть и пялится на его челюсть. Хэ Тянь открывает балкон. Достаёт две глубокие тарелки и бросает рядом с ними пачку сигарет panda. Он тоже в растянутой футболке, в спортивных штанах. Зато переносица больше не кровоточит. — Невероятно, — улыбается Хэ Тянь, задумчиво упираясь взглядом в стену, — как хорош этот мир, когда ты рядом. Надо же. Шань перестаёт гладить мохнатое ухо Мая и вбивается взглядом в лицо напротив. Хэ Тянь вырезает по пунктиру часть картонной пачки, улыбается самому себе. Молоко бурлит, ударяясь об оранжевую тарелку. Брызги попадают на звёздную кружку. В студии Хэ Тяня парадоксально пахнет ментолом и осознанной гибелью. Подумать только, как долго Шань старался этого не замечать. — Послушай. — А? — Хэ Тянь приподнимает бровь, продолжая наливать молоко в хлопья. — Хватит притворяться беззаботным. В яблочко. В самую прогнившую сердцевину. Хэ Тянь неторопливо ставит молоко на стол и подпирает кулаком подбородок. Кухонная пыль врезается в его ресницы. Так красиво. От него буквально веет проигрышем и слабостью. — Хватит притворяться — прям по больному. Ты думаешь, что у меня всё так плохо? — За последнюю неделю ты смеялся больше, чем за всё время в школе. И на улице. И… — Это претензия? — Я просто не понимаю, — Шань рассеянно скребёт разбитую кожу подбородка. «Не доверяй мне». Так выглядит Хэ Тянь. Искренность никогда его не привлекала. Но Шаню почему-то становится по-настоящему больно, когда Хэ Тянь закуривает и, расслабленно выдыхая дым, говорит: — Я счастлив. Смотрит на рыжий огонёк и добавляет: — Впервые я осознаю это так ясно и легко. Это пугает, но мне нравится чувство… беззаботности. — Почему сейчас? — Существует так много вещей, которые я могу успеть не попробовать. Их так много, Шань. Мне семнадцать, а самое необычное, что я делал до зимних каникул — это спал до трёх часов дня и воровал книги в букинистическом магазине. — Ещё один раз обблевал очень дорогой туалет оперного театра. Неплохая такая вещь, я думаю. Хэ Тянь тихонько смеётся, сбрасывает пепел в старую коробку из-под пиццы. Бормочет: — Как ты это делаешь? Шань непонимающе хмурится. Хэ Тянь комкает в руках крышку сигаретной пачки, поясняя: — Только ты вытаскиваешь меня из той канавы, в которую я загоняю себя. Это интересно. С тобой даже глупости обретают смысл. Чтобы я ни делал раньше, я делал это один. А теперь есть ты. Хэ Тянь улыбается своей сентиментальности и мотает головой, рассыпая магические невидимые снежинки всего мира: — Не парься. Я когда-нибудь разберусь в себе. Шань хочет выплюнуть: «Ты знал несколько дней назад, что сделаешь мне хуёво? Знал, что постоянно так делаешь?» Хэ Тянь замечает выражение его лица. Поджимает губы и прикасается к разбитой коже на подбородке Шаня. — Эй, не сердись. — Я не злюсь, придурок. — Тю-тю, какие мы незлые. — Мне нужно домой, — Шань несмело отстраняется от руки Хэ Тяня. — Если дверь сарая замёрзнет, я не смогу достать ключ. — Ты можешь остаться. Шань смотрит на него где-то около пустякового столетия и опускает глаза. — Нет. — Как хочешь. Позвони мне, как придёшь. Мне придётся пропасть на пару дней, ничего серьёзного. Ты на велосипеде? — Я навернусь с него. Лучше на автобусе. — Я провожу тебя до остановки. Шань замечает, что Май дрыхнет внутри звёздной кружки, и мысленно улыбается. С трудом натягивает вещи и обувь, вываливается на улицу. Свежесть сводит с ума. Хэ Тянь морщится от бледноватого солнца и заламывает руки за голову. Ветер треплет его шарф. Шань чуть отстаёт, рассматривая спину, выбритый висок и волосы, сколотые инеем и резинкой на затылке. На остановке пусто. Шань прячет руки в карманы, а Хэ Тянь, хрустнув косточкой на запястье, лыбится: — Хочешь фокус? — Валяй. Он достаёт прозрачную зажигалку и подкуривает сигарету. Разводит руки в стороны, пуская дым. Шань не сдерживает дурацкого смешка, когда видит, как из-за угла тут же выныривает автобус. — Увидимся, Шань. — Ага. Всё будто умерло. В автобусе, в небе, в груди. Шань забирается внутрь, быстро расплачиваясь мелочью, пока его лихорадочно пожирает тревога. Ему вдруг кажется, что к Хэ Тяню нельзя поворачиваться спиной. Он выцеживает: — Блядство. Выпрыгивает из жёлтого автобуса — прямо с последней ступени, — и, полностью разрушаясь изнутри, влетает в раскинутые лапы Хэ Тяня. — Только попробуй пропасть, — грубо рычит он в ямочку на щеке Хэ Тяня, появившуюся от ласковой улыбки. — Или я тебя прибью когда-нибудь. И он сигает обратно, не оборачиваясь, выгорая вместе с внутренностями. Если древнеримские гаруспики решат погадать по его органам, они назовут его наихудшим жертвенным зверем и перемешают его сердце с грязью. Этот мир ужасно обезображен. Шань хотел бы никогда не знать этого, но Хэ Тянь не оставляет ему иного выбора.