Часть 5. Жизнь для Долохова
9 мая 2024 г., 11:55
Флер обманула Тонкс. Хотя нет, не так. Она обманула себя, потому что совершенно не удивилась и не испугалась, когда увидела его за окном, собираясь на работу. Она легким движением отбросила бледно-синие занавески, желая посмотреть на погоду — над головой тяжело нависло серое дождливое небо — и скользнувший по соседним домам взгляд вдруг наткнулся на Антонина. С новой силой вспыхнула вчерашняя страсть, приправленная терпким ощущением н-е-п-р-а-в-и-л-ь-н-о-с-т-и: Антонин стоял прямо напротив ее дома, курил сигарету, выпуская горький дым — у Флер сразу же на языке появился знакомый привкус — и смотрел в ее окно. Не моргая, не отворачиваясь.
Он смотрел прямо на нее.
Слабый ветер шевелил кольца его черных кудрей, спадающих на лоб, развивал по улице дым, смешивающийся с запахом хлеба из булочной неподалеку, но не уносил напряжения, установившегося в их недолгом зрительном контакте. Казалось, стрелка часов, лениво тянущаяся к полудню, замерла; время остановилось.
Они познакомились вчера вечером, а сегодня Антонин уже нашел, где она живет.
Взгляд Флер жадно прилип к его губам, обхватившим фильтр сигареты.
Сердце бьется где-то в горле. Ей кажется, что он знает о ней все. Она должна отвернуться. Должна отправить Патронус недавно ушедшей на работу Нимфадоре. Она должна бить тревогу — Антонин ненормальный!
Но Флер не двигается с места. Его тяжелый взгляд словно приковывает ее. Таким может обладать профессиональный темный маг и преступник, ужасный человек с кошмарным прошлым, настоящим, будущим. Такой взгляд грозится стать последним в жизни. Хищник готовится поймать белоснежного наивного голубя, спорхнувшего с крыши на грязный асфальт.
У его ног валяются еще несколько тлеющих окурков.
Флер кажется, что она попала в дешевый спектакль с дешевой постановкой, пропившими свой талант актерами и глупым сценарием глупого писателя. Декорации вокруг невзрачные, противные, зрители громко свистят и швыряют на сцену помидоры. А ее отсюда никто не выпускает, потому что такие хорошенькие девочки покупаются за несколько золотых.
Такие хорошенькие девочки дьявольски сильно притягивают внимание и уничтожают последние капли здравого смысла, легкими движениями отбрасывают мягкие кудри и позволяют расцветать на губах плотоядным улыбкам. Такие девочки — лучшее угощение ко столу любого чудовища. И нежное тело на вкус слаще меда и дорогих яств.
Флер была купленной и связанной. Она продалась за горький запах сигарет и мрачное небо Лондона, потеряла правильность мышления за дымкой алкоголя и утонула в этом человеке.
Она отступает от окна, прячет волшебную палочку в сумку. Не вызывает Патронуса. Никому не сообщает о ее новом странном знакомом. Флер буквально заставляет себя завершить все приготовления к работе, прежде чем переступает порог квартиры и сбегает по лестнице, пряча напряжение за обычным плохим настроением, ловко прикрывая удивление недовольством погоды. Нежелание здороваться — плохим знанием английского.
Она уверена, актриса из нее такая же дешевая, как и весь остальной спектакль, разыгрывающийся в мире, сошедшем с ума. Главные герои не стоят и грамма внимания.
Флер такая же продажная, как и они: выйдя на холодный и промозглый воздух улицы, она замирает напротив Антонина. Склоняет голову к плечу, взором внимательно следя за тем, как он отнимает конец сигареты от тонких губ и бросает наземь. Тушит носком черного ботинка и позволяет слабой предвкушающей усмешке появиться на губах. Шрам, украшающий его лицо, уродливо дергается.
Белоснежные перья загораются. Флер ему улыбается и кивает, после чего трансгрессирует прочь.
Она полностью завалила постановку и совершенно забыла текст.
Такая реакция на его существование — ненормальна. Флер ненормальна в своих зашкаливающих по силе чувствах. В вертящемся на языке позволении для Антонина завладеть ее телом и мозгом. Она чокнутая и давно прокуренная многочисленными зрителями, марионетка с хриплым голосом и тусклым взглядом. Она — лишь отпечаток былой Флер, корявая пародия.
И она уже не стоит даже двух золотых.
В банк Флер входит с обычной улыбкой, навсегда прилипшей к ее пухлым губам. Она не замечает скользнувшей за ней тени. Никто не замечает, потому что в следующую секунду проявившийся на мгновение образ растворяется.
стать человеком.
Она хочет стать человеком, поэтому старается напитаться людскими чувствами, судьбами, мыслями и действиями. Она хочет, чтобы ее разорвало, чтобы ей стало больно, чтобы она о-щ-у-т-и-л-а хоть что-нибудь давно забытое, но все ее попытки тщетны. Быть может, она хотела бы умереть: Жизни нравится окунаться в воду и задерживать дыхание, дожидаясь, пока вездесущая старшая сестра не обхватит ее голову холодными руками, не поднимет и не ударит по щекам, заставляя втянуть в себя воздух. Она слепа, но Жизни кажется, что черные глазницы Смерти смотрят прямо на нее — как всегда молчаливо и осуждающе. Обычно девочка-Жизнь заходится в кашле и выблевывает человеческие эмоции на плитку. Остается такой же пустой, какой и была.
— Ну давай же, глупая, просто попроси меня!
Последние барьеры внутри Флер поддаются и рушатся.
— Тебе понравится со мной, — шепчет Жизнь. И напротив Флер, словно по ее велению, вырисовывается мужской силуэт. Кончик сигареты тлеет в уголке его губ. По-кошачьи зеленые глаза раздирают тяжелый и душный мрак ночи.
Флер у-л-ы-б-а-е-т-с-я. Она покачивается и смаргивает пелену задумчивости, вновь смотрит на замершего в отдалении Антонина и забывает, как дышать. Шаг к нему — шаг в пропасть. Флер напоминает себе об этом. Пальцы на мгновение сжимают волшебную палочку, которую она не успела убрать в сумочку, но в следующую секунду расслабляются.
Она делает к нему шаг, второй.
— Я провожу тебя?
Жизнь восторженно хлопает в ладоши, и Флер согласно кивает. На радужках Антонина появляются какие-то доселе невидимые злые огоньки.
А еще у нее ужасно знакомое лицо.
У Антонина Долохова вместо сердца — камень, что невозможно расколоть. Вечный пленник Азкабана и собственного прошлого, Антонин находит что-то веселое для себя в трепещущем поцелуе Флер. Она явно потеряла голову так быстро не только из-за него. Здравый смысл почти не проглядывался из-под бледной кожи, тонкие нити вен были наполнены эфемерными чувствами и доверчивыми интонациями. Сорвать бы с нее розовые очки и посмотреть, что будет, но Долохову нравится, когда она зовет его по имени, глядя игриво из-под черных ресниц, пряча в глубине поднебесных глаз слабую улыбку.
Это другое, ненастоящее, лишь наркотик, про который Антонин забудет через пару месяцев. Но сейчас кайф обволакивает сердце, не в силах пробить его или изменить. Никакого эффекта. Лишь приглушенное наслаждение, силы которого быстро иссякнут под тяжестью судьбы. Она такая же, как пасмурное небо Лондона — неинтересная, проклятая, заполненная нескончаемыми дождевыми облаками. И Долохову остается лишь молча созерцать свое будущее, послушно выполнять поручения Темного Лорда и играть, пока он еще помнит, что есть чувства.
Острые когти вонзаются в плечо, слабый взмах крыльев в ту же секунду, как Антонин оказывается на грязной пустынной улочке Лютного, доносится до обостренного слуха. Холодный клюв черного ворона преданно утыкается ему в висок.
Лишние мысли — копоть старого камина его заброшенной квартиры. Они похожи на пепел, пачкающий пальцы, когда Долохов лезет в тайник и сдвигает кирпич, вытягивая глубокой ночью шкатулку с двумя колдографиями. Одну с юной девчушкой, повисшей у него на руке и широко улыбающейся, он не достает никогда. Другую же выуживает и подолгу молчит, разглядывая старый портрет волшебницы с двумя рыжими косами.
Часто еще до того, как он откроет шкатулку, хочется уничтожить ее и навсегда стереть из памяти две самых страшных ошибки в его жизни, но он не шевелится.
—Потому что Антонин Долохов — монстр, уже который десяток лет несущий свое наказание, — раздаются в голове звонкие слова, которые обязательно бы сказала Жизнь, если бы только могла говорить.
Все по правилам: Антонин уничтожает людей, Жизнь ломает его, и они взаимно ненавидят друг друга. Ее улыбка отражается в его глазах.
Ворон погибшей Роксаны смирно замирает у него на плече. Дурацкая насмешка — ее последний подарок до сих пор живет и предан Антонину. Долохов на пару секунд прикрывает глаза и проводит рукой по гладким черным перьям. Затем он дает тихую команду ворону, и тот улетает прочь. Перед Антонином открываются двери борделя — одного из лучших заведений Лютного переулка. Он минует волшебницу на входе и сразу поднимается на второй этаж к комнатам. Его ждет рыжая магглорожденная ведьма, цена которой только слишком похожее на важное для него имя и цвет волос.
Проститутка не может заменить женщину, беззаветно и преданно любившую Антонина. Да и на проститутку девчонка вовсе не похожа — с первой ночи, как он выкупил ее только для себя, она к нему не притрагивалась. Даже тогда все закончилось ее слезами и головной болью Антонина. Роксолана была проституткой лишь потому, что жила в борделе и приносила деньги, которые за нее платит Антонин, но телом и душою она все так же оставалась наивной девочкой, которую он спас в тот первый день, когда ее выставили в зал.
— Вы грустны, — Роксолана поднимается, когда он отворяет дверь. Рыжие волосы собраны в пучок. Смешная. Наивная. С сотней раз стертой и перекроенной памятью, — Антонин не любит, когда люди помнят лишнее, что он доверил им, — она своей доверчивой глупостью вызывает слабую усмешку. — Неудачный день?
— Неудачная жизнь, — Долохов сбрасывает с плеч черную накидку, оставаясь в белоснежной рубашке. Не спеша закатывает рукава, обнажая рваные шрамы, и девчонка прочерчивает их взглядом, сравнивая с оставшимися воспоминаниями. Он мог бы избавиться от нее сейчас, сделать документы и выслать из страны подальше от себя и сумасшедших заскоков, но в чернеющей душе не находится поддержки для быстро мелькнувшей мысли воспитанном в князе (давно уже не князе — все, что было, продал за Темного Лорда) благородства.
— Что у вас случилось? — дрожащим голоском спрашивает Роксолана. Она все еще боится его. И правильно. Такого, как он, нужно бояться. — Неужели женщина отказала?
— Представляешь, — с губ Долохова непроизвольно срывается смешок на ее неудачную попытку пошутить. Под веками цветущими огоньками высвечиваются несколько секунд растерянности в глазах Флер, ее боязнь самой себя и поспешный побег. — А я ведь мог принудить ее ко всему. Как и тебя.
Девчонка склоняет голову к плечу, громко сглатывая. Антонин вдруг резко толкает ее на постель и опускается на корточки рядом. Задирая красную тонкую ткань короткой юбки, пальцами чертит линию по молочным бедрам. Ее дыхание становится тяжелее и учащается, глаза удивленно следят за его действиями.
— И почему же не воспользовались этим? — спрашивает она. Ничего личного, только то, о чем позволяет говорить он. Желание клиента — закон, действия — тоже. А тем более, если этот клиент — Пожиратель Смерти, который может расчленить Роксолану и вынести окровавленные остатки хозяину заведения. Тот от испуга лишь попросит его убраться прочь, а с телом проданной ему рыжей волшебницы будет разбираться самостоятельно. Поздно бояться, когда хищник в ласковом понимании замирает рядом. — Она вам понравилась?
Долохов замирает. Кривая улыбка растягивается на его губах. Он взмахивает палочкой — на костяшках ее рук вырисовываются фиолетовые отпечатки гематом, и она вскрикивает от боли. Жестокость, перемешанная с подступающим безумием. В зелени его глаз пробивается приглушенный зачаток чего-то страшного. Роксолана замолкает и с трудом перебарывает желание отодвинуться от него, вжаться всем телом в кровать, раствориться в ней, исчезнуть.
Антонин заинтересованно склоняет голову к плечу.
— Да, — тихо отзывается он. Искры с ожиданием поблескивают на конце его палочки. — Да. Она мне понравилась.
***
Жизнь там, где много чувства. Жизнь там, где в убивающих дозах концентрируется любовь. Жизнь там, где каждый миг, каждый вздох и выдох опьяняют человека. Жизнь рядом с Флер. Она жадно припала к ее душе. Она стала ядом, отравившим ее мозг. Но почему именно Флер? Ее сестра выбирала убогих — сейчас вновь нашла умирающую и сходящую с ума слабенькую девочку, — так почему же Жизнь, которая должна была бы цепляться за таких, чтобы спасать их, притягивалась к сильным и пышущим неукротимой внутренней энергией? Почему она не напитывала, а поглощала? (Почему она вновь была несущей погибель?) Жизнь наблюдает за Флер всего одну ночь, но уже успела изучить ее повадки, ее действие на других людей. Флер сама — яд. Сладость и наркотик. Она привязывает к себе легче любого другого вещества, гарантирует помешательство и медленно убивает. Потому что пока ее не сломаешь — будешь умирать сам. Пока не избавишься от нее — будешь приближаться к могиле. И самостоятельно вырывать себе яму, в то время, как она украшает бледными цветами крышку гроба, одной улыбкой пряча на красивом личике отпечатки змеиного коварства. На таких девочек, как Флер, легко купиться. Такие девочки наполняются тем, что черпают из других — Жизнь видела многих подобных. Потом от них не остается ничего (не от ее ли вмешательства?). Ей нравится Флер. Чем дольше она рядом, тем глубже проникает ей под кожу. Она разворачивает новую игру. (Кто-нибудь обязательно умрет. Снова). Жизни хочется хлеба и зрелищ, она страстно жаждет развлечений и стремительного развития истории. — Чего ты желаешь? — спрашивает Жизнь Флер, обжигая ухо горячим шепотом и поправляя белокурые локоны. Флер не отвечает, устало передвигая ноги и выходя на темную улочку перед банком. Она ее не слышит. Жизнь разучилась говорить так, чтобы ее слышали, она даже рта для слов раскрыть больше не может. Это ее наказание. Сколько бы она не кричала, не старалась достучаться до кого-то — никто не различит даже ее стона. И Флер, ее новая игрушка, ее маленькая волшебница, чья судьба спуталась с черной нитью другого человека, глуха к ней. Она поднимает голову, несколько мгновений вглядываясь в ночное небо, и разминает шею. Никого вокруг. — Безопасности? Любви? Флер молчит, оглядываясь по сторонам. Луна прячется за серыми промозглыми облаками, и Флер дрожит — ей холодно. А Жизни скучно. Она — капризное дитя, теряющее голову от табачного дыма и желающее вновь научиться чувствовать,***
Рука Антонина лежала на талии Флер, пока они медленно шли в сторону ее дома. Он часто поворачивался к ней и задумчиво рассматривал ее лицо. Флер смущалась, как девчонка, прятала глаза и начинала болтать с новой силой, чтобы заполнить щекотливое смущение, наполнявшее ее до краев. Глупая-глупая-глупая, она французским говором приманивает к себе неудачи и с легкостью забывает обо всем. Антонин — ее химическая реакция, запущенная в тот вечер в баре, а сейчас получающая новый, тут же подрывающийся, компонент. Флер — жертва его не читаемого взгляда и ледяной маски превосходства. Она не понимала его, не знала его, но задыхалась в ненормальности своих эмоций. С-у-м-а-с-ш-е-д-ш-а-я. Кутающаяся в дорогие мантии и живущая лопающимися пузырьками шампанского, она была ребенком праздничных салютов и ярких вспышек проклятий, мелодичным перезвоном вальсов и отголоском шороха пересчитываемого и приумножаемого отцовского состояния. Она была плодом богатых кровей, всю жизнь не знавшая отказов и так уставшая от лицемерного общества родной Франции, что бросилась лишь по мимолетному желанию в холодную Англию — окунулась с разбега в реку, корка льда которой только отошла. Она уже давно должна была потерять умение удивляться и вспыхивать, словно спичка. Настоящие и берущие над ней верх эмоции по всем нормам и устоям должны были быть проданы во время очередного флирта и оттолкнуты ногой в новенькой туфельке прочь еще несколько лет назад. Флер — сладость алкогольного коктейля и призрачный аромат духов, она неуверенно расставляет привычные ловушки для Антонина. Передвигаясь вместе с ним и глядя на обходы, она теряется во времени и размышлениях, запутывается в его нитях и позволяет вести себя в совершенно противоположную сторону. Она впервые не главная в игре в любовь. Жизнь смеется и заставляет ее ошибаться, она вкачивает во Флер новую дозу рассеянности и губами касается ее лба, вытягивая питательную для себя энергию чувств. Жизнь завистливо-жестока, а Флер беззаветно влюблена, страсть струится по ее венам и заполняет до краев. Золото волос сверкает в темноте мешающихся переулков болезненной яркой вспышкой, мрачность и никотиновый привкус, преследующие Антонина, отпугивают любое проявление низменности, готовое покуситься на прекрасный цветок, распускающийся на их глазах. Жизнь, сгинувшая и наполненная грязью, испачкавшая рот в яде погибели и сплевывающая с языка ненавистные бутоны мести, слащаво улыбается и гасит фонари вокруг незнакомцев. Они, на самом деле, друг другу никто, Флер громко сглатывает и резко отворачивается от задумчивого лица мужчины, пальцы ее мелко подрагивают волнением. Ненормальная в себе и своих желаниях, для Жизни она уже отпетая шлюха и ненужный мусор, наполненный спутанным клубком эмоций и спрятанных расстройств. Скрывающая хмурость за звоном смеха и прячущая неправильные по ее мнению эмоции, Флер стала идеальной игрушкой. Несправедливость существования в саморазрушении; Флер — притворщица и лгунья, блестящей оберткой приманивающая к себе, а под ней прячущая слезы и растерянность. Такая и нужна Антонину. Правда? Жизнь специально находит для него Флер. Чужеземная-совсем-еще-девчонка, жертва порванных нервов и струн души, вылепленная заботливой матерью кукла, готовая к продаже и упакованная в розовую коробку. Бери — не хочу; Антонин пальцами вцепляется в ее руку и тяжелым дыханием восстанавливает внутреннее равновесие, Антонин не думает, развлекается. Крадет игрушку из приличного магазина, выцарапывает ей кукольные глаза и вставляет человеческие, залитые алкоголем и задымлённые дымом его сигарет. Антонин — непослушный и вечно нарушающий правила, Антонин, вновь и вновь прячущий свою боль за безразличием, скрывающий россыпью табака проблемы и потерявший смысл жизни. Потерявший еще до Азкабана. (Потерявший в одном из убийств). Он действует по привычке. Выслеживание жертвы охотником наполняет кровь неприятным для обывателя адреналином, он расползается по организму тягучей сладостью. Потерянный и проигравший свою судьбу Тому Риддлу, Антонин развлекается в погоне за невинной златовласой ведьмой, которая, кажется, всей опасности до сих пор и не осознает. У хищника зубы в крови, он разрывает чужую плоть и устремляется к новым сработавшим ловушкам; Флер купается в собственной слепоте и предвкушает горечь предстоящего поражения. Колючая проволока в руках, Антонин собирается накинуть ее на тонкую шею и затянуть потуже, пока легкая, словно белоснежная бабочка, Флер приближается к горящему костру и поджигает собственные крылья. Жизнь отворачивается и сдерживает рвотные позывы, ей плохо от эмоций Флер, они переполняют и не дают дышать. Жизнь пытается сдержать разрывающие ее чувства. Вопреки отвращению ей нужна чужая любовь, ведь ее собственная стала оружием, направленным против нее же — кинжал протыкает мягкую плоть. Жизнь — вечная оболочка боли, ее пристанище и хранилище. Антонин останавливается и с неприкрытой алчностью разглядывает лицо Флер. Жизнь пытается разодрать горло пальцами. Слишком много чувства. Сердце в груди Флер вот-вот выпрыгнет. Антонин склоняется к ее губам. Еще мгновение и… Флер вдруг улыбается и откидывает голову. — Вы будто влюблены, Антонин. — И почему ты так считаешь? — Вы слишком много думаете обо мне. Она говорит легко и невесомо, робко тянет руку к его лицу, кукольная и такая по-ангельски прекрасная в мрачности его дней, что Антонин на секунду позволяет себе застыть, завороженно наблюдая за ее движением. Мягкие подушечки пальцев касаются давнего шрама и чертят по нему линию, черные сети спутывают их все туже. — Сейчас я думаю о том, что хочу поцеловать тебя. Флер удивленно вскидывает брови, и ее улыбка медленно тает. Мысли хаотично разбегаются в голове. Поцелуй — что-то личное и многообещающее, им нельзя разбрасываться направо и налево; Флер с детства помнит рассказы матери о правильности и морали. Но она променяла эти знания на минутное удовольствие и жгучую влюбленность. Флер переполняется чувствами и продается им, она больше не размышляет, идя лишь за его голосом и к его глазам, которые двумя лукавыми изумрудами поблескивают в темноте переулка. Флер отталкивает от себя последние отголоски нормальности и встает на цыпочки, сохраняя молчание и расстояние между ними. Антонин приобнимает ее за талию и первый прикасается к губам. Сначала нежно, испытывающе, он, не чувствуя попыток вырваться, сжимает девичье тело сильнее, властно ставя свой отпечаток и завершая их знакомство неизбежным. Это с самого начала было прописано на пути судьбы, решено еще задолго до встречи в баре. Флер мягкая и податливая, она отвечает ему, ладонями проводит по плечам, путается пальцами в черных кудрях. Жизнь завороженно наблюдает за пляской чужих сердец. Они целуются жарко, голодно, безумно. Словно в последний раз, с трудом сохраняя оставшиеся нормы приличия и окунаясь в блестящий бал ощущений бытия, они — единое целое в какой-то миг, но на самом деле что-то разное и совершенно не подходящее друг другу. Золотистый пазл подстраивается к черному, Жизнь ворочает их и крутит, стараясь создать идеальную картинку. Тяжелое дыхание мешается, как только они отрываются друг от друга. Флер знает, это ненормально. Ее тело говорит об обратном. Она сама хочет говорить об обратном, но почему-то отшатывается и срывается с места, быстро сбрасывая с себя руки Антонина и убегая в сторону дома. Глаза защипало, сердце сбилось с привычного ритма, а распахнувшаяся мантия запустила холодный ветер в ее душу. Она ужасна в своей неправильности. Она ужасна в своей наивности. Она ужасна сама по себе. А Антонин в это время коротко смеется в пустой воздух и тушит носком ботинка так и не скуренную сигарету, выпавшую из его пальцев на грязную мокрую землю. Он поджигает новую, оставляя белую полоску на тонких губах и острым взором пронзая местность вокруг, внимательно наблюдая за тем, чтобы Флер скрылась в своем подъезде. На вкус она сладкая и мягкая, словно какая-то дорогая конфета из тех ярких коробок, что втайне открывали слуги и которыми любили его угощать, когда он еще мальчиком забегал на кухню, готовящуюся к очередному балу, даваемому матерью. Флер и на прикосновения другая, она не похожа на многочисленных наглых или испуганных женщин в его постели, она яркой белоснежной вспышкой пронзает мозг. Она — что-то новое, еще не испорченное, но уже не наивное. Антонин поворачивается в ту сторону, где упала на землю Жизнь, и как будто бы смотрит на нее. Это длится всего мгновение, а потом он трансгрессирует, оставляя ее задыхаться в потоке эмоций. На том месте, где он только что был, истлевает сизое облако дыма.***
Антонину Долохову кажется, что он проклят. Антонину Долохову кажется, что с гноящихся ран его души, донимающих уже который год, — тихие стоны бессилия в Азкабане; презрение к Милорду, прячущееся за равнодушием; пустота вокруг (вспомни, ты ведь сам выбрал этот путь) — содрали прилипшие бинты. Антонину Долохову давно плевать. Он не чувствует совершенно ничего. Все человеческие эмоции для него сейчас — глупое развлечение с привкусом огневиски, неудачная попытка показать окружающим (себе), что вот он, живой, в-ы-ж-и-в-а-ю-щ-и-й. Зверь, клетка которого распахнулась, позволяя выскочить наружу и получить удовольствие от того, как разрываются подвластные ему шеи, клыками раздирается бледная плоть и вскрываются голубоватые нити вен. Он — хищник, которому, по-хорошему, вместо охоты нужны покой и колдомедик, но спасшему его Темному Лорду плевать, он убил в себе все человеческое, променял Тома Риддла на новую копию. Она оказалась бракованной и совершенно ужасной, кровавые дороги реками бегут к его ногам, Волдеморт напитывает себя смертями и мучениями, замирает в черной развивающейся мантии посреди огромного зала, босиком стоит на плитке и восседает на троне, слепленном из костей Долохова и его жизни. Этот трон — остатки Вальпургиевых рыцарей, отражение далекой-далекой судьбы, переменившейся в лице и решившей, что Антонин больше ничего не заслуживает, кроме как стоять послушной собачонкой подле Темного Лорда, с кривой усмешкой на тонких губах наблюдая за горящими городами. Все теряется в хаосе низвергнувшегося Ада, крики записаны в патефоне его головы и поддерживаются постоянными пытками, он — Пожиратель смерти, правая рука нового лидера и только вышедший из Азкабана на свободу под доверенность психа поломанный монстр. Такие обычно намного более жестоки, чем были раньше, для них все солидарное и подверженное морали погибает рядом с дементорами, которые вытягивают остатки рассудка и шприцем вводят в кровь порцию безумства. Чужие тела — лишь оболочка, крики — музыка для ушей. Жизнь Долохова ненавидела, пила вино из его крови и мешала пепел сигарет с завтраком. Жизнь его терпеть не могла, но почему-то продолжала ошиваться где-то неподалеку, вешалась на плечи и стягивала кожаную куртку, смеясь и швыряя ее в огонь. Она отражалась танцем сумасшедших искорок в его черных зрачках и пряталась среди крапинок на зеленой радужке. Она всегда была рядом с ним, отчего сейчас и прилипла к Флер. А Антонин, не вынося ее присутствия, лез в очередную авантюру и старался почувствовать хотя бы что-то. Ощутить болезненный привкус отчаяния, испытать ненависть к кому-то, либо по-настоящему заинтересоваться. Это же так просто, жить. Только вот, у него совершенно не получается. Он эгоистичен в своем желании перехитрить Жизнь и переписать ее планы, улыбается с ослепительной жестокостью очередной маггле в подвалах. Глядя на изуродованное Беллой тело, достает нож. Тот блестит серебристым лезвием и мягко заходит в плоть, девчонка кричит, но из ее рта доносится лишь глухой стон, остающийся где-то в черной перчатке. (Долохов давно не помнит, что такое сострадание, но почему-то приходит добивать игрушек Беллатрикс. Она уже даже не ненормальная, она хуже. То низменное понятие потери рассудка до такой степени, куда Антонин и смотреть не хочет, отплевываясь и готовясь перекреститься, когда вдруг оказывается на границе с сумасшествием.) Он на деле — раненный солдат, нуждающийся в понимании, но сам вместе с чужими телами уничтожающий шанс на таковое. Вместо колдомедика он приходит к Темному Лорду (всегда возвращается к нему) и замирает за его спиной; посещает его собрания, хотя хотел бы Святое Мунго, выполняет многочисленные поручения, только здесь даря себе развлечение в возвращении и вмешательстве в собственную судьбу. Бары и кабаки, море сплетен и слухов, Долохов есть везде, но на деле — нигде. Посреди вихрей его безумства и постоянных путешествий по стране, редких заходов в Малфой-мэнор и тихих наблюдений за величественным поместьем Лестрейндж у темной ограды, оплетенной ветками с острыми шипами, он находит время для того, чтобы выслеживать ангела в человеческом обличье, заставляет себя наводить справки о небесном создании. Потому что такие подарки в руки попадают не просто так, потому что Флер очень красивая и много болтает на французском.
