Руины разбитых городов.

      Хлопок трансгрессии разрезал душный ночной воздух, как будто бы вздрогнул — оттого обеспокоенно — мигнул фонарь на противоположной стороне улицы, и пьяный мужчина, покачнувшись, принялся удивленно тереть глаза: вот напротив никого нет, вот из ниоткуда выплывает высокая тощая фигура, и вот, буквально в следующую секунду, она растворяется во тьме. Давно ему не чудилось что-то настолько несусветное! Пробормотав что-то нечленораздельное, он, качаясь, побрел прочь.       Люпин на мгновение прикрыл глаза, сетуя на собственную неосторожность, после чего принюхался. Тяжелый воздух после недавно прошедшего дождя давил на легкие. Задохнуться бы, захлебнуться в этом прогорклом июле — трансгрессия пахнет для Ремуса огнем, пепелищем, а так часто, как в этом месяце, он не трансгрессировал никогда. Кажется, что нос забит горьким дымом. Это — редкие стычки с Пожирателями Смерти. Это — зеленая метка в небе. Это — б-е-з-ы-с-х-о-д-н-о-с-т-ь. Игра в молчанку со стороны Министерства. Наращивание сил Волдемортом.       Полное незнание того, а будет ли завтра.       Все это пахнет огнем. Пожаром. И смертью.       Люпин прокашливается и проскальзывает в дом на площади Гриммо. Портрет миссис Блэк на удивление молчалив — значит, узкий кружок уже здесь. Всего пара человек: Дамблдор, Кингсли, Грюм. Не разуваясь, Люпин первым делом поднимается по лестнице и находит, как и думал, троих магов в той комнате, где у Гермионы разбилось зеркало.       — Ничего, — этим словом его встречает мрачный Грюм. — Дом пуст. Случайность.       Люпин оглядывает усталые лица давно знакомых ему людей и не может задушить свербящее под ребрами ощущение неправильности. Что-то произошло — его волчий нюх, интуиция, в конце концов, чуйка, если угодно, буквально вопит о совершенной им ошибке. Именно поэтому он попросил, нет, потребовал, чтобы самые опытные и прозорливые из членов Ордена Феникса осмотрели дом.       Сейчас такое время, что нельзя ничего выпускать из виду.       Он говорит что-то в этом роде. Дамблдор первый смягчается, слабо улыбается ему и кладет сухую морщинистую руку на плечо.       — Твоя осторожность похвальна. Если ты думаешь, что что-то не так, наблюдай. Ты сказал о времени. Оно всегда — главное подспорье в вопросах, когда нужно найти связь между чувством и реальностью.       Так и не начавшийся разговор закрыт. Проблем еще много. Кострища только разгораются. Перебросившись парой-тройкой слов и поделившись последними новостями, волшебники спешно покидают мрачное и неприбранное жилище — неловкость и вина тяготеют тяжелым грузом над их головами. Каждый оправдывается тем, что еще много дел, но при этом избегает смотреть в глаза другому.       Люпин привык. После смерти Сириуса он часто замечает подобное вокруг себя, как будто бы одно только его существование напоминает о том, кого уже нет рядом. Пешку убрали с шахматной доски. Неудачный ход. В игре такое случается. А в жизни — и подавно.       Приходится каждый день напоминать себе, что люди умирают. Только эти слова мало кому по-настоящему помогли.       (В звенящей тишине, обвивающей опустевший дом тугими кольцами, раздаются звуки рояля.       Давным-давно эта пьеска развлекала собиравшихся на ужины друзей семьи Блэк, а сейчас ее слушал один-единственный старый домовик, притаившийся у двери. Ухо к скважине, ноги подкашиваются от волнения.       У домовика, конечно же, проблемы с головой. Сумасшествие идет рука об руку со всеми, кто относится к канувшей в лету фамилии.       Эльф блаженно шепчет:       — Хозяин.)

***

      Тело ломило. Рука кровоточила.       Нимфадора не любила свои вылазки без предупреждения.       Работа в аврорате всегда ее привлекала, и она считала, что достойна ее. Что достойна быть аврором, носить аврорскую мантию, ловить преступников. Быть частью огромной машины Министерства, несущей кару виновным, быть рукой закона, самим законом. Грюм говорил, что она достойна (а добиться похвалы из его уст было сложнее, чем гору сдвинуть). Мама говорила, хоть и сквозь недовольство, что она достойна.       Но сегодняшний вечер подверг это сомнению. Кровь пропитала ткань мантии. Тонкс опустила затуманенный взгляд на пол, не силясь даже взмахнуть палочкой, чтобы зажечь свет. Стоя в полутемной квартире, она пыталась понять, что чувствует. Рана ныла. Все произошло слишком быстро. В воздухе мелькнула вспышка, Нимфадору задело шальное проклятие. Хоть она и отскочила в сторону, стараясь уклониться, все равно не смогла обойтись без травм.       Ее вызвали в другую часть магического Лондона. Такое часто случается — она привыкла. Ничего особенного — пьяные волшебники, решившие вступить в ряды Пожирателей Смерти. Решившие, что Тот-Кого-Нельзя-Называть — новый правитель, захвативший Британию.       Глупые-глупые-глупые! Безмозглые!       Они ведь даже не осознавали, на кого надеются, кого восхваляют. Еще совсем зеленые, закончившие Хогвартс, дай Мерлин, два года назад. Они не видели смерть, не видели трупы. Они не чувствовали привкус крови у себя на языке, не ощущали холодные объятия забвения.       Их никогда не вытаскивали прямо из-под летящей Авады. Они не понимали, что в следующий раз будут убивать. Что в следующую вылазку нельзя будет оставлять живых.       Живые восстанут, соберутся с силами, залижут раны и вновь бросятся в бой. По своему желанию. Ради мести, ради победы. Ради адреналина, бьющего в кровь и затуманивающего сознание.       Живые ненормальны в этом. Живые всегда вернутся. А мертвые, что с них взять. Усопшие, успокоившиеся, у-п-о-к-о-и-в-ш-и-е-с-я. Пока не придет какой-нибудь чокнутый и сильный волшебник, у которого хватит мощи, чтобы призвать инферналов, они будут гнить в земле. Их кожу будут разъедать насекомые, их жизнь будет раздавлена черным каблуком смерти.       Но те люди об этом не думали. Нимфадора не уверена, что они в целом о чем-то думали в тот момент, кроме как о славе.       Люди — мерзкие существа. Абсолютно все, просто не всегда это видно, не всегда ощутимо. И из-за этого было отвратительно на душе — осознание этой простой, но идущей вразрез со всеми принципами Тонкс истины, давило, тянуло в пропасть. И единственным вариантом спасения было перестать чувствовать хоть что-то.       Нимфадора легко касается раны на руке и тихо вскрикивает. Из глаз брызжут слезы, но совсем не от боли. Точнее, не от боли физической. Сегодняшнее проклятие разорвало не только ее кожу и мышцу, оно пробралось намного глубже. Что-то внутри надломилось — как будто бы выстроенная ею плотина, блокирующая лишние эмоции, дала трещину. То, чего Тонкс избегала, вырывалось вместе с неконтролируемо льющимися из глаз слезами и оглушающими мыслями.       Слишком много чувства. Слишком много для нее одной.       Она почти выкрикнула убивающее проклятие.       Она почти пустила зеленую вспышку.       Она почти лишила человека жизни.       Она почти осознанно стала убийцей.       Нимфадора покачнулась и беспомощно рухнула на пол. Ее трясло — яд проклятия просачивался все глубже под кожу.       Авроры не убивают. Авроры не уподобляются своим противникам. Авроры держат себя в руках, авроры трезво мыслят, авроры осознают все последствия, авроры не отнимают жизни, авроры…       Авроры следуют черте закона.       А Нимфадора этот закон чуть не нарушила.       — Я могла убить человека, — слова тихим шепотом тонут в глубине темной квартиры, пока она сильнее вгрызается пальцами в деревянный пол, не чувствуя боли в ногтях. — Я могла убить человека потому, что не контролировала злость. Я могла убить человека потому, что злилась на Ремуса. Я могла…       Она замирает.       Эта ночь была особенной. Эта ночь была страшной. Тонкс не могла думать о чем-то другом, кроме как о мертвом теле, лежащем на земле. О том, что глаза того паренька могли навсегда остекленеть, о том, что крик ужаса стал бы вечным отпечатком, до неузнаваемости исказившим его лицо, о том, что его смерть была так близко.       Нимфадора могла убить человека.       У нее всего лишь дрогнула рука, прежде чем крики, заклятия, ругань вновь ворвались в замедлившийся мир. Прежде чем она увидела, как фиолетовая вспышка летит в нее. Прежде чем отскочила, но эта вспышка все равно зацепила ее руку.       Нимфадора не знала, сколько просидела на полу, стискивая пропитавшийся кровью рукав. С нее будто спала маска всегда веселой, улыбающейся девушки, оставляя обнаженные отчаянье и страх.       — О, mignonne, что с тобой?       Чужие слова не сразу стали понятны. Голос Флер с трудом пробился сквозь шум в ушах, и Нимфадора зажмурилась, зная, что сейчас вспыхнет ослепляющий свет, который отпугнет сомкнувшиеся над ней тени, наслаждавшиеся ее болью.       И это вроде хорошо. Это вроде то, что ей сейчас нужно, но…       Было какое-то «но», а она не могла понять, какое именно. Она не могла понять, почему не хотела, чтобы терзающие мысли замолкли. Почему хотела умереть.       Почему идея направить на себя палочку и произнести то самое смертельное проклятие, предназначавшееся пареньку, казалась разумной. Кто-то ведь должен был получить зеленую вспышку сегодня.       Так почему не она, виновная?       — Выглядишь п’осто ужасно.       Флер, поджав дрожащие губы, приблизилась к ней, будто к дикому зверю. Нимфадора чуть приоткрыла глаза, смотря на кремовые балетки, замершие совсем рядом. Не последовало ни одного вопроса о произошедшем, хотя они даже не жили в одной квартире, чтобы Флер не удивлялась ее приходам по ночам.       Еще несколько часов назад Нимфадора бы фыркнула и решила, что Флер — полная дура, раз предпочитает молчаливо принимать происходящее, но сейчас чувствовала лишь благодарность. Кажется, из всех знакомых Флер была единственным человеком, который игнорировал политику и жил одним днем, потому что «о каком же будущем нам думать, если не существует настоящего?». Флер не читала газеты, не слушала ничего из рассказов о стычках, не знала имен сбежавших преступников. Флер была наивной.       А еще Флер не боялась крови.       Нимфадора именно поэтому и пришла к ней. Только поэтому.       — Я могла убить человека, — шепчет она и вглядывается в лицо Флер. Она знает, что даже эти слова ничего не изменят.       — Не убила?       Тонкс отрицательно качает головой.       — Вот и славно. А сейчас молчи. Нужно осмот’еть твою 'уку.       Флер присела перед ней на корточки и помогла стянуть аврорскую накидку. Это получилось не с первого раза — пропитавшаяся кровью ткань прилипла к ране. Тонкс не позволила себе вскрикнуть, пока Флер, ловко орудуя волшебной палочкой, пыталась справиться с лишней одеждой. Чтобы отвлечься, она пригляделась к ней. На плечи наскоро наброшен пурпурового оттенка халат. Волосы сплетены в еще не растрепавшуюся косу. Неужели Флер еще не ложилась?       — У тебя глаза красные.       — А у тебя du sang одежду по’тит. Идем в ванную, у меня нет никакого желания мыть полы.       Тонкс рассмеялась, но быстро затихла — Флер бросила на нее хмурый и говорящий лучше любых слов взгляд. Наверное, именно эту прямолинейность, всегда идущую рука об руку с желанием помочь, Тонкс в ней и любила. Ну как, любила. На Флер можно было положиться, к ней можно было прийти в три часа ночи, ее можно было не бояться. Слишком мало для слова «любить».       Они ведь даже не были подругами, но…       Снова это ничего не говорящее и одновременно значащее безмерно много «но».       Флер помогла Тонкс подняться. В голове звенела пустота. Картинка с убийством исчезла, недавняя стычка отзывалась лишь ноющей болью в руке. Ноги словно налились свинцом, и Тонкс с неким удивлением ощутила, что устала. Это не было странно — она постоянно пропадала то на работе, то на дежурствах Ордена Феникса, изредка выбираясь куда-то кроме постели. И вот даже в вечер, во время которого она должна была отдохнуть с Флер, ее срочно вызвали на разбирательства. Она с головой бросилась в омут подпольной борьбы с Пожирателями Смерти и теперь захлебывалась.       Она переоценила свои силы.       Она не справлялась.       Флер усадила Тонкс на бортик ванной и отошла к стоявшему у стены напротив невысокому шкафчику, откуда ловко выудила какие-то флакончики с зельями. Нимфадора быстро оглядела комнату, отмечая присущую всей квартире простоту, которая совершенно не сочеталась с образом Флер.       Флер жила в маггловском Лондоне, снимала жилье у пожилого мужчины-маггла, пользовалась маггловскими приспособлениями и никогда их не осуждала. Нимфадора знала, что та была далеко не полукровкой, что Делакуры не настолько бедны, чтобы селить дочь в спальный маггловский район, а не в престижный магический, но никогда не спрашивала, почему Флер устроилась именно здесь.       Почему Габриэль, ее младшая сестренка, сущий ange, как любила говорить Флер, шлет пустые обиженные письма. Нимфадора ничего не спрашивала. Флер ничего не рассказывала.       Но они друг другу доверяли. Поэтому Тонкс пришла к ней.       Флер садится рядом и кладет руку Нимфадоры себе на колени, чтобы легче было обработать.       — Почему ты плакала?       — Я, кажется, влюбилась, — не думая, отвечает Флер и выливает прозрачную жидкость из одного из флаконов на рану.       Тонкс шипит. Зелье пузырится и жжет.       — В Билла? — ей нужно отвлечься. Она не может молчать. Она не может позволить мыслям о смерти вновь захватить сознание.       — Нет. В Антонина. Мы познакомились в ба’е. Он на меня только посмот’ел, а я с’азу голову поте’яла. Знаешь, было чувство, что никого и ничего на этом свете больше нет.       Флер взмахивает палочкой, и кожа вокруг раны начинает стягиваться.       — Разве любовь это повод, чтобы рыдать?       — Наве’ное, нет, — Флер беспечно пожала плечами. — Я 'ыдала потому, что мое се’дце ско’о будет 'азбито: мы больше никогда не вст’етимся.       Она берет новый флакон и открывает, после чего с присущей ей нежностью наносит охлаждающую мазь на розовый рубец. Тонкс не знает, что говорить в таких ситуациях. Ей даже кажется, что Флер и не ждет от нее никаких слов.       — Все заве’шилось, так и не начавшись. Я сбежала, — у Флер блестят глаза.       Вдруг Тонкс с необычайной ясностью осознает, что им обеим нужна помощь. У них одна проблема — слишком много чувств. Они переливаются через край, поглощают, у-н-и-ч-т-о-ж-а-ю-т.       — Не уходи сегодня. Я не смогу одна, — тихо бормочет Флер и подрывается к выходу из ванной. — Нужно засти’ать твою мантию.       У нее плохо получается спрятать слезы.       Рядом с Нимфадорой остаются две не пригодившиеся колбочки с зельями.       В голове бьется одна-единственная мысль — как же не хочется утонуть.

***

      Разве это не прекрасное чувство — влюбленность? Когда за спиной вырастают крылья, когда хочется совершать подвиги, бросаться в самое пекло и парить, парить, парить? Разве не чудесно встретить человека, который одним взглядом может разжечь в душе пожар? Разве не потрясающе, глядя в его холодные глаза, понимать, что легкие раскрываются, что ты впервые делаешь н-а-с-т-о-я-щ-и-й вздох, что жизнь играет яркими красками?       Флер влюблена.       Ей не нужно какое-то доказательство, ей не нужно время, чтобы понять это. Ей не нужно ничего, только сидеть рядом, вдыхать дым его сигарет и смотреть прямо в глаза. Смотреть преданно-преданно, желать всей душой стать частью этого человека, раствориться в нем.       Флер глупая. Флер легкомысленная. Флер наивная. Флер жаждет воспарить, растворится в небытие, сгореть.       Она — француженка, у нее кровь бурлит и голову сносит от сильных чувств. Вечно красивая, вечно влюбленная, вечно дарящая снисходительную улыбку. Дорогая статуэтка, за которую многие душу дьяволу готовы продать. Но она в ответ на эти громкие заявления лишь морщится, цокает языком и хохочет, качая головой. Ей их души не нужны, ей и сам дьявол не нужен.       Ей нужен только тот, кто заставит кровь бежать быстрее, кто затуманит сознание одним своим взглядом.       И вот такой человек наконец нашелся — прыгай счастливая в пропасть, но Флер так не может. Она — трусиха. Она сбежала от него, от взорвавшихся в ней чувств — слишком много, слишком быстро, слишком неправильно. Так не должно быть — узнала его имя и сразу стала овечкой, готовой отдаться серому волку. Нельзя терять достоинство, нельзя так сразу открывать сердце. Но можно ли его подчинить?       (А у волка глаза пьянящие, зеленые-зеленые, улыбка острая, словно кинжал, вонзающийся в самое сердце.)       Флер поднимает глаза на свое уставшее отражение в зеркале. Мокрые золотые волосы прилипли к щекам, налившиеся кровью губы чуть приоткрылись, а под веками пролегли огромные синяки.       Будто ей не Антонин снился, а какой-то кошмар.       Она склоняет голову к плечу и проводит кончиками пальцев по щеке, оставляя белоснежный след крема. Вода с шумом бежит, несколько капель попадают на мягкий пеньюар.       Флер растирает прохладную смесь, глядя в свои искрящиеся глаза, в которых вспыхнуло что-то необычное, новое, вызывающее.       Габриэль бы над ней посмеялась.       (Габриэль очень много смеялась, болтала без умолку на французском, мурлыкала себе под нос песни и никогда-никогда не замолкала. Габриэль была чудесной. Но вот, когда она обижалась, от той милой девочки, восхищающей взгляд, оставалась только оболочка. Флер ее обидела. Они поругались прямо перед ее отбытием, дом сотрясался от криков, одно платье они разорвали, пока сестра пыталась разобрать ее сумку. У Габриэль, видите ли, было ужасное предчувствие, она как ребенок молила никуда не ехать, остаться в родной и солнечной Франции. Флер ее не послушала. Флер редко кого слушала, считая, что сама знает, как лучше, что ее мнение важнее и правильнее. Что она вправе решать, как будет жить.       Пока не выйдет замуж, конечно. Чертово клеймо богатой невесты, которая должна ждать, пока ей подберут завидного жениха, не отлипало от нее и в Британии.       Что бы сказала Габриэль о ней новой, пошлой и опустившейся? О ее привычке красить губы красным и флиртовать со всеми на работе, о ее подростковом желании выйти из зависимости от мнения матери, о ее стремлении стать кем-то другим, доказать себе, что она контролирует свою жизнь? О ее безуспешных попытках подчинить собственное сердце?       О, она бы нашла, что сказать на все это. Но Габриэль рядом не было. А Флер уже не могла остановиться — свобода и эмоции снесли ей голову.)       Перед глазами вновь всплыло лицо Антонина, его усмешка и внимательный взор. Флер сумела разглядеть все черты его лица даже через затянутое дымом помещение. Кажется, она запомнила их навсегда. Выбила, обрисовала, выскребла их в подсознании.       Всего одна ночь — а разорвавшееся в ней чувство навсегда.       Волк загнал овечку в темный лес, скалясь. Волк уже обнажил острые зубы, готовясь вонзить их в шею. Она ясно чувствовала нависшую угрозу — боль, которая совсем скоро всецело захватит ее. Клыки вонзятся в нежную кожу, от некогда прекрасной овечки останется лишь разодранная шкурка. А все еще голодный волк отправится искать новую жертву.       Какой бы глупой и наивной Флер не была, в людях она, кажется, разбиралась. И четкая мысль, повлиявшая на нее тогда, заставившая сбежать из бара, сбежать от Антонина, так и кричала, что она попала в ловушку. Что она нашла себе проблемы. Что она позволила этому человеку — пугающему, опасному человеку — очаровать себя.       Его глаза горели жаждой чего-то страшного. Зеленые-зеленые-зеленые, пробирающиеся в самую душу, приковывающие к месту.       Флер смотрела на свое отражение и видела его лицо.       Нельзя влюбиться в человека после одной встречи, нельзя быть готовой на все, только бы поймать его взгляд снова.       Нельзя-нельзя-нельзя.       Флер с силой давит на веки, перед взором искрятся белые пятна. Постепенно сквозь туман в голове пробивается шум воды и музыка, доносящаяся из приемника. Нет больше привкуса сигарет в воздухе, наоборот, пахнет поджаренными сосисками: Тонкс стоит у плиты.       Тонкс.       У нее есть Тонкс, за которой нужно следить, чью рану надо снова обработать. Флер не может позволить себе эту слабость под названием влюбленность. Сейчас не то время, это не тот человек. Она не готова. Отец совсем скоро начнет подбирать ей мужа, пора выкинуть эту дурь из головы.       Флер бросает отчаянный взгляд на свое отражение. Никакого Антонина там нет. И в ванной комнате нет, и в квартире. Она сбежала от него, скрылась за стеной дождя, не рассказав, как можно ее найти. Она сама обрубила все связи.       И, честно говоря, правильно сделала.       Не стоит сразу давать кричащие характеристики разгоревшемуся в сердце пожару. Ничего не бывает навсегда. Сейчас Флер нужно успокоиться, охладить голову, привести мысли в порядок. Влюбленность — наркотик, и постоянные размышления о нем становятся новой дозой. Чем больше употребляешь, тем сложнее будет потом слезть с иглы.       Флер смывает крем с пальцев, после чего выключает воду. Усталые синяки под глазами скоро пройдут, и к началу рабочего дня она будет выглядеть свежо и здорово. Еще одно правило, которое вбила в голову мама: не позволять кому-либо видеть твою слабость и пользоваться ею.       Флер вытирает руки и выходит из ванной комнаты, туже затягивая пояс пеньюара. Нужно отставить эту влюбленность в сторону. Если она уже обладает такой силой, то Флер боится представить, во что разовьется, если сумеет взять верх над ее разумом. Этого нельзя позволять: слишком много других дел и проблем. Как минимум, она еще должна извиниться перед Габриэль, прогуляться с ней по Парижу и рассказать о мрачном-мрачном небе над Лондоном.       Чтобы они вместе посмеялись. И не было никаких дурацких чувств.       Флер замерла в проходе, взгляд упал на Тонкс, за обе щеки уплетающую завтрак. Она выглядела уже не так устало и испуганно, как ночью, безумный блеск испарился из глаз.       — Как твоя ‘ука, cheri?       — Намного лучше, — тут же отзывается Нимфадора и улыбается, кивая на тарелку напротив.       Флер садится и морщится — сосиски пережарены и больше похожи на угольки, чем на употребимую еду.       — Вкус почти не поменялся. Выглядишь ужасно, — тут же делится своими наблюдениями Нимфадора, опуская взгляд в тарелку. — Это все из-за того?       — Если под «тем» ты имеешь ввиду мою влюбленность, то да. И я не наме’ена это обсуждать, — тут же отрезает Флер и кладет кусочек на язык. — П’ости, я п’осто только 'ешила поп’обовать об этом забыть.       — Конечно, я понимаю. Сама хочу забыть про Ремуса, — тихо отзывается Тонкс и смотрит на нее исподлобья. — Давай забывать вместе?       Флер несколько секунд не реагирует, продолжая жевать, из-за чего Нимфадора совсем сереет. По приемнику крутят твист.       — Давай, — наконец отзывается она, склоняя голову к плечу. — Мужчины не стоят и г’амма нашего внимания.