Баллада о любви цветка и волка

      — Не подходи близко к краю! Я не собираюсь нырять из-за тебя в такую погоду!              Море все было покрыто мурашками волн. Они неслись одна за одной к берегу, где разбивались с грохотом, покрывая Геральта и Лютика, наблюдавших за буйством стихии, миллиардами брызг. Поэт бы сказал, что в лучах заходящего солнца эти капли выглядят маленькими бриллиантами, а вот Геральту они не нравились. Холодные и несущие в себе опасность. Свалиться с мокрых камней под сильным порывом ветра, что дул, кажется, со всех сторон, в море — дело нехитрое. А там тоже камни. И сильное течение. И…              — Лютик! Зар-раза! — Геральт рыкнул, схватил неугомонного спутника за курточку, потянул. Подальше от края. От опасности. Поближе к себе. Прижал спиной к своей груди, обхватил за талию, устроил подбородок на его плече, чуть склонившись. Тут же стало намного спокойнее. — Нравится? — Тихо прошептал, глядя на профиль спутника. Они все же приехали на край мира, как и мечтал бард. Только вдвоем.              — Да, — Лютик прижался к нему теснее, вывернул шею, чтобы посмотреть в глаза, улыбнулся. — Очень нравится. Море оно как... как ты.              Геральт вскинул брови, усмехаясь, крутанул любимого, заставляя встать лицом к лицу, обнял теперь уже за шею:              — Это почему же? — стоять так, ощущая себя островком спокойствия в этом природном бешенстве, было чрезвычайно приятно.              — Потому что. То бурное, то иногда тихое. Но все же опасное. И… непредсказуемое. Неразгаданное, — Лютик затих, посмотрел куда-то на сторону, облизал губы. — Сколько мы с тобой уже знакомы? Даже не сосчитать. А я все еще не могу… понять тебя.              Геральт не знал, что на это ответить. Он и сам про себя мало что знал. Повел плечом. Лютик вывернулся из его объятий, мимолетно чмокнув в щеку, вновь направился к краю обрыва. Геральт зарычал.              — Ты что? Боишься? — Лютик, видимо услышав этот грозный звук, обернулся, усмехнулся. — За себя? Или за меня? Что за себя — не верю. Значит, за меня? Черт, Геральт! Правда? Ты раньше никогда не боялся за меня. Это, надо сказать, ужасно приятно.              И вновь он рядом, приластился, прижался, притерся щекой о плечо. Захлопал ресницами, как невинная девица, облизал губы. Взрослый мужчина, более чем взрослый. А все за свое. Дурачество одно, баловство.              — Нет, серьезно… Ты правда за меня теперь боишься? — надоедливый бард замурчал на самое ухо. Геральт посмотрел на него искоса, фыркнул.              — Еще чего. Просто на таком холоде озябну, потом опять все кости будут ныть, я уже не мальчик давно. Как и ты, — бросил сухо. Обнял его за плечо, потянул прочь от этого сумасшествия. Лучше в таверну, по кружке пива выпьют. А потом — в мягкую теплую кровать. Чтобы сделать ее еще жарче. А потом…              Потом, когда Лютик уснет, Геральт может и нашепчет ему на ухо, как боится за него. Как боялся. Как оберегал, как умел. С первого дня их встречи...       

***

      Сапоги прилипали к полу, а руки — к загаженной столешнице и не менее замызганной кружке. Сквозь закопченные окна уже лет десять, наверное, не было толком видно улицы. От смеси сомнительно аппетитных ароматов, доносящихся с кухни, и запахов немытых тел, дешевого пива и браги и почему-то — навоза отчаянно хотелось сблевать.              Дебелая, но беззубая и страшная хозяйка, от которой пахло кислятиной, грохнула перед ним миской с чем-то, что лишь спьяну или сослепу можно было бы принять за еду, и пошла выпроваживать цепляющегося ко всем бродягу, которого три раза уже выкидывала за дверь и который все возвращался. Геральт вздохнул, отодвинул миску от себя подальше и приложился к кружке с пивом. Лучше обойтись без еды вовсе, чем вот это вот…              — Эй! Да ладно, ладно! Я уже… Да хватит!              Мимо носа Геральта пролетела репка. Он проследил за ней взглядом, даже не вздрогнув, а потом перевел его на, судя по всему, виновника внезапно возникшего в таверне шума. Им оказался совсем юный, роскошно по местным провинциальным меркам одетый и довольно симпатичный мужчина. Тренькнуло что-то жалобно. Геральт присмотрелся… Лютня, которую этот щеголь закрыл собой, словно мать ребенка, от летящих объедков, довольно дорогая и тоже вся яркая, как и ее владелец. Бард. Захотелось сплюнуть.              Этих пустобрехов Геральт терпеть не мог, потому что те писали всякую чушь, в которую потом слепо верил доверчивый люд. Надо было идти подобру, пока этот музыкантишка не привязался и к нему. Не то чтобы кто-то вообще когда-то рисковал к нему цепляться, но… Вот он чуял, что этот парень к нему привяжется.              Уйти Геральт не успел: бард оказался уже у его стола, расплылся в елейной улыбочке, состроил умилительное выражение бровей и замурчал что-то насчет компании. Геральт слушал вполуха, надеясь, что свирепый вид отпугнет незваного гостя. Напрасно.              — Белые волосы. Мечи. Злобный взгляд… Ведьмак. Погоди-ка! Геральт из Ривии. Знаменитый и ужасный! — последние слова были сказаны громко, явно на публику, и заставили Геральта зарычать.              — Замолчи! Мало тебе репы?..              — Нет. Но ты же меня не побьешь. Не посмеешь, я знаю. Я, кстати, Лютик. Не слышал? Не может быть, чтобы ты не слышал: обо мне говорят по всему северу! Я лучший из бардов…              — Что собирает с пола хлеб, что швыряют ему в лицо, да, — Геральт многозначительно кивнул на оттопыренный гульфик. Хлеб тот, честно говоря, поймал на лету, а не поднял, но какая разница. Бард осекся, облизал нервно губы.              — Это временно! Но… отважный ведьмак и я — лучший из певцов. Мы будем великолепной командой. Я сделаю тебя знаменитым. Всего лишь… за… просто компанию. Ну и обед.              Геральт смотрел на этого совсем еще мальчишку — на вид ему едва ли было больше двадцати, — явно голодного, находящегося в бедственном положении, нуждающегося в помощи, но такого неунывающего, и не униженно просящего, а несмотря на все невзгоды все же независимого, и невольно любовался им. Не лицом его, конечно, характером. В этой дыре, в этой тьме — такой вот свет.              — Так что? Возьмешь меня с собой? — бард вновь вырвал из мыслей, заискивающе заглянув в лицо. Геральт встал из-за стола, кинув монетку за выпивку и так и не тронутую еду, потянулся за мечами и отрезал грубо:              — Нет. Катись к... — куда — он не придумал. Но посыл был ясен и так.              Этому певцу не место было в этой таверне, в этом городишке, даже на холодном и суровом севере. Ему надлежало быть где-нибудь в покоях южного дворца, окруженным золотоволосыми девами, шелками и фруктами. Но еще меньше, чем в этой таверне, ему было место рядом с ведьмаком.              Только тогда еще Геральт не знал, что неохотнее всего Лютик делает то, что ему говорят.       

***

      Они начали путешествовать вместе. Геральт, конечно же, не соглашался на компанию барда, а просто как-то допустил его наличие рядом с собой. Вот он был один — а вот они уже вдвоем идут по дороге. И все.              Наверное, стоило бы прогнать парня прочь, но Геральт подумал, что этой изнеженной цветастой «ромашке» самой вскоре надоест вечная дорога, грязь, вонь и всеобщая неприязнь, что неминуемо коснется его, если он будет в компании ведьмака, и он отстанет. Потому и не стал ничего предпринимать. Лишь порыкивал на Лютика иногда. Для порядка больше, чем по делу.              Но время шло, а «ромашка» не отставала. Прилипла, словно репей. Намертво. Геральт же осознал, что путешествовать в компании, пожалуй, не так и плохо. Не то чтобы ему была нужна компания, но... Иногда тишина ужасно давила. И хоть он до сих пор считал, что этому барду не место рядом, малодушно воспользовался ситуацией, чтобы не быть одному. Одинокому. Мало кто к нему относился так, как этот парень. С теплом и без страха.              Дни текли за днями, и Геральт обнаружил и дополнительные преимущества быть с бардом. К ним порой и помягче относились (не поймешь, кого и жалели: ведьмака, что был вынужден проводить время в компании балабола Лютика или барда, что был спутником «мясника из Блавикена»), и Лютик делал ему какую-никакую славу своими песнями. Да и весело было с ним, чего скрывать. Весело и как-то… уютно. И Геральт уже и забыл, что хотел избавиться от спутника.              А потом они повстречали эльфов. И Геральт испугался. Не за себя. Первый раз — не за себя. Когда он увидел, как бьют Лютика, как наполняются слезами его глаза при виде ломающейся лютни, стало так страшно, как не бывало еще никогда. И в тот самый момент Геральт осознал, что с Лютиком надо расставаться. Потому что нельзя, невозможно подвергать его таким испытаниям, которые будут неминуемы рядом с ведьмаком.              И он поклялся себе, что если они выберутся живыми из этой передряги, то он точно расстанется с бардом. Но они выбрались, и прошло время, и Геральт ничего не сделал. Не смог. Опять смалодушничал, хотя и убеждал себя, что оставляет Лютика рядом для его как раз-таки защиты. Вот проводит его до Цинтры, и… Врал, конечно. Себе же.              Дальше все пошло как-то своим чередом, и все забылось, затерлось временем. Пока не случился бал у Калантэ. Вернее, сначала был вечер перед балом. Тогда Геральт испугался второй раз. Но уже не за Лютика, а за себя.       

***

      — Поможешь другу?.. — прозвучало над ухом заискивающе, как тогда, давно, в первую встречу. Дыхание обожгло плечо, заставило зябко поежиться. Едва успел увернуться от полетевшей почти прямо в лицо травы, что тут же наполнила ароматом всю комнату и будто бы увеличила легкие раза в три.              Закружилась голова, стены поплыли, наверное, яд шелки потек по телу, потревоженный теплом, она хоть несильно, но ранила. Геральт схватился руками за края бадьи, рыкнул что-то резко, грубо. Лютик отошел в сторону, закусил губу. Буркнул что-то. Геральт не расслышал, попросил принести еще воды. Не хотелось, чтобы Лютик увидел его… слабым. И беспомощным.              Удалось прийти в себя, пока бард отсутствовал. Уже не плыло, не шаталось. Но все опять ушло куда-то из фокуса, когда он почувствовал, как Лютик касается его волос. Нежно, осторожно. Едва удалось сдержать стон. Удалось же? В этом Геральт был совсем не уверен, если быть честным. Сердце забилось часто-часто, будто принял эликсир. Облизал машинально мгновенно пересохшие губы. Не понять было, что с ним. Яд опять? Или… Обернулся, посмотрел на барда. Тот стоял, замерев, словно пойманный в силки зверек. А потом метнулся к окну. Быстро, проворно. И впустил свежий воздух в комнату, что тут же выдул этот странный морок из головы.              Геральт вышел из воды, обернулся полотенцем. Немного шатало, но чувствовал он себя уже довольно сносно. Теперь выспаться. Нет, сначала надо было смазать раны. Мало ли какую дрянь занесла эта тварь в кровь. Достал баночку, принялся наносить лекарство на царапины, и…              Касание Лютика к спине — он вызвался помочь — прошибло, словно молния через прошла. Опять. Геральт замер. Прислушался к себе. Да, это был вовсе не яд. Это был Лютик. Все дело было в нем. Геральт не понял толком, что именно чувствует, но осознал очень ясно: надо было это прервать, прекратить, запретить.              Рука Лютика скользнула на плечо, сжала его робко. Геральт шумно выдохнул, открыл рот, чтобы вновь что-то резко сказать, заставить исчезнуть. Но… почему-то промолчал. Закрыл глаза, поддался. Ласка была слишком хороша. Слишком приятна, чтобы ее лишиться сейчас. Опять малодушие… Он не заметил, как уснул под ласкающей рукой.       

***

      А потом случился бал. И предназначение. Чертово предназначение! Что заставило вспомнить, кто он на самом деле такой. Что он чудовище! И им будет, и им останется. И не просто останется, а станет еще большим чудовищем, когда придет срок забрать свое у Паветты и Дани.              И вновь пришли мысли о том, что Лютика надо гнать прочь. Прочь, пока не стало еще хуже. И не только из-за ведьмачьего предназначения, всей сути его жизни в борьбе с монстрами, а и из-за этих новых непонятных чувств. Волнующих. Пугающих. Геральт настолько боялся любого проявления эмоций, прекрасно помня разные истории о том, что с людьми делает любовь, дружба, привязанность. И эти новые ощущения были страшнее стрыги, с которой он недавно сразился. И он решился. И бросил-таки Лютика.              Высказать ему все в лицо, какую-нибудь гневную отповедь, такую, чтобы бард принял решение уйти сам, не вышло. Не придумать было слов. Да и вряд ли он бы смог их произнести в лицо тому, к кому так прикипел за это время вместе. Потому он просто исчез. Ночью. Словно вор. Только воры приходят, а он вот, напротив… Геральту думалось, что он поступил, как лучше. Он не понимал, что было поздно. Уже — поздно.              Когда они вновь встретились с Лютиком — Геральт старательно избегал встречать его, зная, что бард где-то в одном городке, объезжал его десятой дорогой, но вот в этот раз не вышло, и они встретились, — все пошло опять наперекосяк. Как и всегда, когда Геральт встречал барда, впрочем, только еще хуже. Потому что прибавилась еще и Йен. Йен, которую Геральт и любил, и ненавидел. Стало еще тяжелее. Выбрать. Или не выбирать. Тяжелее понять, чего он на самом деле хочет. И хочет ли того, о чем думает и говорит.              Срыв был объясним, хоть это его нисколько не оправдывало. Слова в лицо Лютику были брошены самые что ни на есть мерзкие, жуткие. Геральт был и раздавлен собственными словами тогда, и рад, что они помимо его желания вылетели на волю. Потому что из-за этих слов Лютик явно больше никогда не захочет с ним общаться. А значит, будет в безопасности. А Геральт… Сам Геральт как-нибудь переживет потерю лучшего друга. Друга ли?.. Он не был уже ни в чем уверен.       

***

      — Слышала, недавно видывали твоего Лютика. Говорят, нищенствует где-то в Лирии, — Йен рисовала у него какие-то узоры на груди, лежа на его плече. Геральт расслабленно дремал, наслаждаясь прикосновениями любимой, как он думал, женщины, отдыхая после тяжелой охоты. Но, услышав ее эти слова, вздрогнул, моментально сбросил весь сон и напрягся, словно зверь перед прыжком. Имя Лютика, прозвучавшее вот так вот невзначай, с язвительной усмешкой, подняло на поверхность что-то из самых глубин сердца. Что-то неприятное, колющее. Совесть?              — Нищенствует? — голос дрогнул, и Геральт попытался скрыть это за натянутым кашлем. Йен приподнялась на локте, отбросила назад прядь волос, что постоянно норовила упасть на лицо, и дернула мраморным плечиком.              — Так говорят... Его видели печального, бедного и чертовски пьяного в одной из дешевых таверн. Но ты знаешь, как люди умеют привирать и преувеличивать, потому, думаю, нечего о нем и переживать. К тому же, вы, кажется, окончательно разошлись...              Геральт закрыл глаза, убирая из поля зрения Йен, и перед ним тут же возник образ барда. Но не такого, как рисовала чародейка по слухам, а прежнего. Светлого. Улыбающегося. Не теряющего присутствия духа никогда. Родного и... дорогого. Сердце, которое уже давно ничего не чувствовало, отозвалось неприятно, словно тянули за него крюками, выворачивая из груди.              — Да, ты права. Мы разошлись, — Геральт уложил Йен обратно на себя, приласкал... Чародейка вскоре засопела тихо, а он до самого утра лежал без сна. Принимая решение, хотя в этом не было никакой необходимости. Он уже знал, что поедет в Лирию. Чтобы вернуть барда себе. И плевать, что это будет эгоистично. И что он бросит Йен, променяет ее на того, кого сам же прогнал. Плевать. Ему нужен Лютик. Больше всего на свете. Искать причины, зачем и почему, не хотелось. И так все было ясно, хоть Геральт еще не признал этого до конца.              — Я поеду на север. Там завелся монстр, — сухо бросил он Йен утром. Она удивленно вскинула брови, не понимая, с чего он вдруг решил сменить планы, ведь хотел пару месяцев прожить в покое, с ней, в Венгерберге, но он не собирался ей ничего объяснять и после обеда уехал прочь.       

***

      Он боялся, что бард не примет его. Он ожидал, что придется долго извиняться, убеждать, уговаривать. И был уверен, что ему не удастся вернуть Лютика обратно именно потому, что он не умел извиняться и уговаривать. Но Лютик почему-то с легкостью его простил. И это царапало и тревожило еще больше, чем прежнее. Даже такой светлый человек как Лютик не должен был так просто прощать. Не имел права. Что-то было очень весомое, что перевесило обиду. Что-то не только в Лютике, но и в самом Геральте, что Лютик видел, а сам Геральт — нет.              Геральт присматривался к барду, анализировал все, что было можно: поведение, жесты, решения, даже выбор обеда. Песни. Особенно песни, которых Лютик в те дни сочинил великое множество. Он не спал ночами, слушая дыхание друга и его редкие тихие стоны, когда ему, видимо, снилось что-то неприятное, пытаясь понять, что ему снится. Он касался невзначай, обнимал… Чтобы уловить это что-то, что чувствовалось между ними.              Он слушал и себя. Но ничего не мог услышать. Наверное, острое человеческое чувственное чутье было сменено им на ведьмачье звериное в момент трансформации. И теперь он мог понять стрыгу или гарпию, но не себя или другого обычного человека.              Помог случай. Тот случай, которому лучше бы не происходить, но который хорошо, что произошел, потому что он наконец расставил все по местам в голове Геральта.              Он вновь чуть не потерял барда навсегда в тот день. Но той самой искрой, что запалила пожар не только его ненависти, магии и в итоге — победы, а еще и понимания, стало не то, что барда чуть не убили. А то, что его трогали чужие руки. Когда Геральт увидел, как по телу друга по-хозяйски шарят мерзкие грязные ладони, как цепкие пальцы оставляют синяки на светлой мягкой коже, как от омерзения задыхается Лютик, он все осознал. Не то, что этот мужчина дорог ему как друг. Нет, другое. Что этот мужчина дорог ему как… Что это — его мужчина! И никто больше не посмеет не только обидеть его, но и просто дотронуться до него. Потому что Геральт больше никому и никогда его не отдаст. Ни за что!              Звериная злость придала ему тогда нечеловеческих сил, смела разбойников прочь с лица земли. А потом пришел страх. Потому что Геральт, оказавшись в безопасном месте с Лютиком на руках, с тем, кого он, оказалось, так любил, так жаждал, теперь не знал, что делать дальше.              Неловкий поцелуй, взгляд. И вновь он закрылся в своей раковине. Потому что понять — это одно. А допустить это для себя и главное — для другого вообще ни разу не просто. Особенно, когда вы всю жизнь прожили иначе. И самое главное, когда ты не уверен, что тот, кто в твоем сердце так прочно и давно, чувствует хоть каплю чего-то подобного. Геральт был слеп. Ужасно слеп. И зол. На себя. Но выходило, что опять — на Лютика.              Им повезло, что случилась та ночь на перекрестке дорог. Что окончательно расставила все по местам. Что наконец-то столкнула их лбами и заставила наконец-то поговорить о том, что волновало обоих. Честно. Без уловок. Когда прозвучало признание Лютика. Когда оказалось, что они оба — большие дураки, что потеряли минимум лет двадцать. Но теперь у них был шанс все исправить. И Геральт не собирался его упускать.              В сердце вновь вернулись давно забытые настоящие чувства. Не такая же подделка, что он чувствовал к Йен или Трисс. А настоящая любовь. Привязанность. Нежность. Страсть.       

***

      — Конечно я за тебя боюсь… Всегда боялся. И я и сейчас не очень уверен, что тебе стоит быть со мной, — он все же решился сказать это барду в лицо. Они лежали в той самой натопленной их телами постели, о которой Геральт мечтал на берегу шумного моря. Плечом к плечу. Лютик, лежа с закрытыми глазами, что-то бренчал на неизменной лютне. Нота сорвалась, когда Геральт заговорил.              — Ты… серьезно?              Геральт повернулся, приподнялся на локте, кивнул.              — Более чем. С самого первого дня, когда я увидел тебя в той таверне, помнишь, где ты прятал булку в штаны, я…              — Я грезил тобой тогда, — Лютик отложил инструмент, тоже устроился на боку, лицом к Геральту. — И мне до сих пор кажется, что я сплю. Вот лежу в той таверне в грязной комнате, слушаю голоса с первого этажа и дремлю. И снится мне эта постель. И ты мне снишься. И я так не хочу просыпаться…              — Опять говоришь как поэт, — Геральт фыркнул, раздосадованный тем, что его откровения прервали. Лютик тут же замолчал, облизал губы. Дотронулся до шрама на груди Геральта, провел рядом с ним рукой. Геральт вздрогнул, перехватил его за запястье. Так всегда делала Йен. И не только она, а почти все, кто оказывался с ним в постели. И это касание, затертое уже до дыр, от Лютика было неприятно. Словно чужак опять в постели, а не самый родной человек.              Лютик шумно выдохнул, потянул руку к себе. Наверное, не понял, что сделал не так, и Геральт тут же принялся заглаживать свою вину, зацеловывая его ладонь. И пальцы.              — Прости, я все еще… бываю резок с тобой. Не обещаю исправиться, все же уже не мальчик, чтобы меняться, но… Ты же знаешь, что я такой. И..              Лютик вновь прервал его, потянувшись с поцелуем. Но коснулся не губ, а щеки:              — Не извиняйся. И не объясняй ничего. Геральт, которого я люблю, не объясняется. Я вижу все и так. По его глазам. Всю правду. Всегда видел. Не был уверен в том, что вижу верно, но…              — Так ты уже давно видел, что я люблю тебя? Даже когда я сам об этом еще не подозревал? — Геральт улыбнулся, подмял Лютика под себя.              — Пожалуй, что да. Я видел. Думал, что мне просто хочется это видеть, но это оказалось правдой. Так что я чертовски проницателен оказываюсь.              Геральт усмехнулся, провел рукой по горячему бедру:              — Тогда скажи, мой проницательный, что будет дальше?              — Дальше… дальше ты меня поцелуешь. А потом… потом мы повторим то, что было недавно. А потом мы еще раз сходим к морю. И я буду совершать всякие глупости, а ты — волноваться за меня. А потом мы поедем куда-нибудь опять. В мире много монстров. И ты победишь их. А я сложу про тебя самые красивые баллады. И их будут петь по всему миру, славя Белого волка. И...              — Поэт…              — Тебе же это нравится.              — Определенно.       

***

      Это чистой воды безумие — им быть вместе. Двум противоположностям: жизни и смерти, свету и тьме, добру и жестокости. Но безумием было бы и им вместе не быть. Потому что они были созданы друг для друга. Герой и его репей-бард…              — Ведьмаку заплатите чеканной монеееееееетой…              — Клянусь: если ты еще издашь хоть один звук сегодня — я тебя удавлю.              — Ты этого не сделаешь.              — И что же мне помешает?              — Ну... то, что ты меня любишь. Или то, что мой Пегас гораздо быстрее твоей Плотвы. Н-но… пошел!              Геральт смотрел, как летит по дороге, вздымая клубы пыли, конек Лютика, подгоняемый громкими криками полного жизни уже немолодого, но все еще юного в душе наездника, и ему самому захотелось счастливо и бездумно что-то закричать.              Он пришпорил Плотву и с гиканьем устремился за любовником.              Пусть колдовство, пусть происки судьбы, пусть чары, которыми они оба приворожили друг друга. Пусть. Это лучшее, что у них есть.              Да будет так!