Чуть темнее цвета виски

***

      Сижу в приглушенном свете настольной лампы, пытаюсь решить задачу по алгебре и беспощадно грызу карандаш. Беру из хрустального блюда сочные персики, которые заботливо принесла мне мама. Такие же румяные, как мои щеки после небрежно опрокинутого Тозиером комплимента. Не могу есть, не могу думать.       Чувствую, как размокает деревянный кончик во рту. До сих пор на моих губах горят его поцелуи, до сих пор расцветают засосы на шее. Из памяти не выводятся вчерашние моменты. Словно нарисованы перманентным маркером, которым я вчера написал на стенке кабинки две буквы, разделенные знаком.       Отчаянно пишу этот же знак в тетрадке, слишком поздно осознаю, что решал вообще не тот номер. О, черт, Ричи, я скачусь из-за тебя!       Вот смотришь в учебник, а в голове лишь Ричи, Ричи, Ричи…Смотришь на белый листок и вспоминаешь его мятую рубашку. Ричи, Ричи, Ричи… Глотаешь сок от фруктов и вспоминаешь, с какой страстью отсасывал ему вчера в кабинке. О, Ричи…

***

      Хочу держаться с ним за руки назло всем. Хочу публично называть его «Спагетти», чтобы Билла передергивало и он начинал заикаться еще больше. Я не знаю, как ребята отнесутся к нам, если мы начнем встречаться. Но если в этом году ко мне подойдет кто-то из одноклассников и спросит, один ли я провожу этот День Святого Валентина, я бы позвал Эдди, поцеловал его в щеку и отчеканил бы твердое «нет».       Но пока это возможно лишь в моих мечтах. Пока, только пока.       Два дня прошло после нашей стычки в туалете. И каждое несказанное друг другу слово выводит меня из себя. Почему я вновь пересекаясь с ним взглядом в школьной столовке в ответ получаю лишь улыбку? О, у Эдди улыбка просто божественна. Мальчик сам по себе до жути обаятельный и милый, со всеми своими фобиями, стереотипами и до тошноты зазубренными страницами энциклопедии.       Вставляю ключ в замочную скважину, со щелчком проворачиваю его на триста шестьдесят градусов и открываю дверь. Дома пусто, все на работе. Неторопливо снимаю кроссовки, заботливо протираю их мягкой тряпочкой и кремом для обуви, имеющим весьма специфический запах. Внезапно подскакиваю от трели телефона, несусь, чтобы взять трубку.       — Алло?       — Ричи, привет…       Эдди.

***

      Кажется, у моей мамаши завелся любовник. Снова уезжает куда-то посередь дня на сутки. О, черт, если я упущу такую возможность — буду проклинать себя до конца своих дней.       Не могу поверить тому, что пригласил Ричи к себе. Кажется, буду заикаться сейчас не меньше, чем Билли. Как же я волнуюсь. Бегу к шкафчику с необходимыми медикаментами, глотаю успокоительное. Но в глубине души знаю, что это ни что иное, как плацебо. Пустышка.       Звонок в дверь. Скрипя паркетом открываю гостю, смущенно смотрю в пол и с натяжкой улыбаюсь. Да, в тот раз я приглашал всех, и пришел только он. А теперь я пригласил его. Только его. Потому что никогда со всей компашкой Лузеров мне не будет так хорошо, как с ним одним. Никто из них не заполнит ни мою душевную пустоту, ни физическую.       Ставлю чайник на плиту, стараясь не поворачиваться в сторону сидящего за столом Ричи. Боюсь, но хочу. Так страшно, но так манит. Закипаю, как вода в железном чайнике. Протираю и без того чистый стол, чтобы хоть как-то отвлечься. Маленький трусишка Эдди. Столько раз сказал ему, что влюблен, а все равно дрожу, как выброшенный котенок.       Слышу, как он постукивает ногтями по столу. Ждет чего-то, наверно. И я чего-то жду. Наверно, того, что наконец-то налью чаю, или… Не знаю. Надо действовать.       Со стуком ставлю все то же хрустальное блюдечко, в котором теперь лежат уже конфеты. Наливаю в кружку чай с приятным журчанием, хоть как-то меня успокаивающим. Зеленый, с мятой. Не люблю его, но маме очень нравится. Тонкими пальцами Ричи обхватывает кружку и прислоняется к ней пухлыми губами, делая громкий глоток. Не могу оторваться, словно прикован к нему взглядом. Понимаю, что уже давно перелил за бортик кружки и лью чай на стол. Боже, какой же я неуклюжий.       Бегу за тряпкой, проходя мимо Ричи. Пытаюсь привести себя в порядок, но… Я слишком растерян, слишком рассеян. Тозиер жует карамельку с клубникой и увлеченно следит за моими действиями, величественно попивая чай, будто был какой-то британской дамой. Зависает, смотрит в пустоту.       — Ричи, в-все нормально? — выдавливаю из себя через силы, протирая стол.       — Нет, — отстраненно отвечает Тозиер, громко глотая конфетку. Запивает чаем, облизывает губы. Приподнимает брови и смотрит на меня. Прямо в глаза. Черт, — Слишком горячий.       Убираю тряпку, снова берусь за чайник. Каспбрак, да ты сегодня прям домохозяюшка!       — Чаёк? Разбавить?       — Нет, Эдди, не чай,— снова постукивает пальцами по столу. Длинными, изящными, как у пианиста. Помню, что он вытворял ими. И очень хочу повторить, — Ты.       Сердце камнем падает вниз. Похоже, это и вправду то, зачем я его позвал. А зачем еще такой хороший мальчик стал бы звать такого испорченного извращенца Тозиера?       Медленно приближаюсь к нему, касаюсь острого подбородка. Смотрит на меня блестящими глазами, словно просит о чем-то. Нервно сглатываю. Внизу все тяжелеет, словно тянет к полу, а в башке и на сердце так легко. Разрываюсь, черт.       Касается моей руки, прижимая ее к собственной щеке чуть плотнее. Закрывает глаза и доверчиво трется о мою ладонь. Аккуратно снимаю с него очки, кладу на стол. Ричи смеется, шутит, что ничего не видит. Хотелось бы отдаться чувствам, но если завяжу себе глаза — снесу половину кухни.       Усаживаюсь на него, продолжая сверлить взглядом. Провожу дрожащей ладошкой по скуле, по шее, будто впервые вижу человека. Медлю до жути. Хочу растянуть удовольствие. Слегка прогибаю спину. О, как же это по-пидорски.       Кладу его ладонь на свои ягодицы, игриво закусываю губу. Почему я вообще пассив?       Внезапно Ричи встает со стула, не отпуская моего зада. Держусь крепче, дабы не упасть на плитку. Какого черта ты творишь, Тозиер?! Усаживает меня на кухонный столик. Нет, даже не усаживает — швыряет, кидает, толкает. Не знаю, но я довольно-таки больно ударился. И, к удивлению, мне понравилась эта боль.       Ударь меня. Сделай мне больно еще раз. Делай со мной что хочешь, черт, я так тебя хочу, мой мальчик. Делай что хочешь, главное — делай!       — Не останавливайся, — шепчу у его уха и расстегиваю его рубашку с каким-то гавайским принтом. Пуговицы выскальзывают из вспотевших рук.       Ричи психует и разрывает ее. С треском десяток пуговиц падает на плитку и раскатывается по всей кухне. А Ричи, оказывается, может быть жестким парнем. Сможет ли со мной?       Похотливо раздвигаю ноги шире. Чувствую, насколько у меня уже крепкий стояк. Иногда хорошо и полезно побыть плохим мальчиком. Но только для него.

***

      Еще никогда я не хотел так чего-то, как выебать сейчас Эдди. Моего маленького мальчика, который так нагло просится на мой член. Просишь? Пожалуйста.       Так хочешь меня, да? О, я боюсь сделать ему больно, но, похоже, он этого желает. Не сможет без этого, как без своего ингалятора. Вижу в его глазах словно тень от демона. Мой похотливый ангелочек.       Перекрываю ему воздух своим поцелуем. Это скорее не поцелуй, а безумное танго наших языков. Больно кусает меня за нижнюю губу — даю ему сдачи щипком за зад. Тону, тону в нем, пробиваясь все глубже и глубже. Пусть будет задыхаться — сожму его лишь крепче. Мой, мой, мой!       Наконец, позволяю ему сделать вдох. Царапает мою обнаженную спину, скорее всего, случайно. Или ты так дразнишься, извращенец? Ухмыляюсь своим же мыслям. В этот раз не буду убирать его руки, царапайся сколько влезет, котенок.       Его тело — холст, я на нем — художник. Оставляю, как кляксы пурпурной краски, засосы на его белой шее. Плотнее обвивает меня ногами, сильнее хватается за плечи. Снимаю с него футболку, швыряю куда-то. Интересно, имею ли я вообще право так вести себя у него дома?       С ума схожу от желания, но продолжаю изучать его тельце. Уже неудобно сгибаться, чтобы целовать его ниже. Кухонный стол вообще место неудобное. Одариваю его влажным поцелуем и отстраняюсь, стаскивая со столешницы. Стоит, хлопая длинными ресницами. Весь красный и запыхавшийся, жаждущий продолжения. Сжимает кулачки, снова разжимает. Забавное зрелище.       Приближаюсь к нему и обхватываю за талию, аккуратно разворачиваю передом к столу. Убедившись, что чашки и тарелки достаточно далеко, властно его укладываю, вынуждая выставить зад. Айкает, дергается, но не пытается подняться. Хм, кажется, кто-то больно ударился.       Джинсы сильно сжимают меня, причиняя дискомфорт. Наверно, Эдди больно не меньше моего — бедняжка зажат между столом и собственным телом. Складывает руки друг на друга, видимо, чтобы было удобнее. Ласково касаюсь шелковистых волос, от чего по ладоням пробегаются мурашки. Ничего в жизни мягче не трогал.       Будто вожу по клавишам пианино, прохожусь вдоль его позвонков, словно их пересчитываю дабы убедиться, что их тридцать три. Останавливаюсь у самого нижнего, бесцеремонно запускаю руку под резинку шортиков. О, Эдди, тебе должно быть стыдно носить такие короткие шорты в шестнадцать!       Прижимаюсь пахом плотнее, чувствую жар его тела сквозь слои ткани. Слышится болезненный стон. Черт, Спагетти, ты слишком мил, чтобы так мучить тебя. В конце концов, ты не какая-то дешевая сучка, ты самый послушный и примерный пай-мальчик в школе. Оттягиваю резинку шорт, а затем отпускаю, дабы помучить его напоследок. Ибо дальше его ждет только наслаждение, какого ни одна девушка ему никогда не подарит. Да и будет ли она у него? О, нет, такого мальчика я никому не отдам.       Наконец-таки стягиваю с него шорты вместе с боксерами. Сносит крышу от одного только взгляда на этот упругий зад. Игриво щипаю его, закусываю губу. Провожу пальцем вдоль округлых половинок, останавливаясь у узкой дырочки. Второй рукой поглаживаю его спину, дабы немного расслабить. Самого расслабляет шуршание кожи о кожу.       Как же приятно от него пахнет свежим гелем для душа. Вожу левой рукой вниз-вверх, намеренно промахиваясь. Эдди по-сучьи прогибается, все сильнее оттопыривая зад. О, какой же шаловливый мальчик. Продвигаюсь еще ниже, слегка касаясь яиц. Каспбрак смущенно сдвигает ноги, в ответ на что я сжимаю его чуть крепче. Снова слышу сладкий стон.       Поглаживаю его пальцами, а затем вхожу сразу двумя на одну фалангу. Мычит от дискомфорта. Черт, какой же он узкий. Грубый секс, это, конечно, здорово, но такого хорошего мальчика нужно настолько же хорошо разработать.       Медленно проникаю глубже, выдавливая из него подавленные стоны. О, Эдди, не скрывай эмоций. Стесняйся кого угодно, но не меня. Добавляю третий палец, толкаюсь внутри него. Кажется, малыш Каспбрак готов кончить только от этого.       Наконец, хорошо, как мне показалось, его разработав, спрашиваю, готов ли он. Не хочу ранить его. Эдди такой неженка. Получаю в ответ «Да давай уже!». Кричит на меня? Так хочет, чтобы я его выебал?       Резко вхожу, упираюсь низом живота в его упругий зад. Не сразу начинаю толкаться в попытках перевести дыхание. Никогда мой член не был настолько каменным, черт. Я гребаный гомик, несчастный извращенец. Но мы уже начали, и никого из нас ничто уже не остановит.       Эдди поцарапал стол своими аккуратно подстриженными ноготками. Интересно, что он скажет мамке? Слышу всхлип и равномерное «кап-кап, кап-кап». Он… он плачет? Останавливаюсь, медленно выхожу из него. Похоже, я слишком груб. Я сделал своему Спагетти больно, черт… «Эдди?» — едва шепчу я.       — Я в порядке, Ричи. Не останавливайся, — сам насаживается на меня. Успокаиваюсь, вроде.       Но сердце колотится. Чертово сердце, перестань биться ты так! Набираюсь сил, вхожу в него максимально нежно. Дохожу до половины, начинаю слегка толкаться. Эдди, постанывая, двигается мне навстречу. Ему, наверно, тяжело это делать в такой позе. Утыкаюсь в него во всю длину. Сливаюсь с ним в одно целое. Ладонями сжимаю его ягодицы, немного их царапаю.       Обволакивает меня, сжимает внутри. Толчок.       «О, Ричи!»       Толчок.       «Ах, Ричи!»       Толчок.       «Ри-и-ичи!»       И снова толчок.       «А-ах!»       Толчок — стон, толчок — стон. Цикл повторяется и повторяется, и с каждым его приторно сладким стоном мне сносит крышу. Высокие нотки его милого голоса звенят в ушах. Растекается подо мной, и снова собирается воедино, стоит мне протолкнуться глубже.       Хочу быть ближе к нему. Хочу быть глубже. Знать его лучше. Знать о нем все.       Хочу увидеть его лицо. Больше всего на свете. Что оно сейчас выражает? Насколько сильно он сводит брови к переносице, кусает ли он губы, широко ли раскрывает рот, когда кричит?       Выхожу из него. Неприятный холод обдает кожу. Хочу вернуться в приятную влагу и теплоту. Эдди приподнимает голову и смотрит на меня. «Переворачивайся» — говорю с ухмылкой. Я, наверно, как идиот с ней выгляжу.

***

      Послушно и смиренно ложусь на спину, без всякого стыда раздвигаю ноги. О, как же тяжело дышать. Как же горит мое тело. Просто пылает. Каждый миллиметр кожи, каждая жилка. Если кто-то когда-то узнает, черт, я не побоюсь сказать, что Тозиер трахается как бог. И пусть я не ругаюсь матом, только это слово может описать то, что он со мной делает.       Любуюсь его острыми скулами. Карие глаза игриво осматривают меня. Смущаюсь.       …смущаюсь? После всего, что мы сейчас творили, я имею право смущаться? Трусишка Эдс, успокойся, все тут уже знают, какой ты развратник!       Ричи медленно протягивает руку куда-то за пределы моей головы. Подходит ко мне ближе, упираясь твердым стояком. Кусаю губы, надеясь, что он правильно воспримет мой жест. Но Ричи, улыбаясь, достает леденец из блюдца. С персиком. Мой любимый, черт.       Шелестя фантиком, разворачивает, закидывает в рот. Я же знаю, что это был последний. И он знает. Он знает, что это мой любимый вкус. Хочу эту чертову конфету. Прямо из его рта, блин, мне без разницы, но я хочу ее.       Закладывает леденец за щеку, вопросительно приподнимает брови.       — Хочешь, правда? — киваю, — Тогда попробуй забрать.       Глотаю слюну. Это ведь так негигиенично! Хотя, я же сам отсасывал ему в школьной кабинке. Думаю, грязнее этого я никогда ничего не сделаю. Рывком приподнимаюсь, сидя на краю стола. Обвиваю его ногами. Он так близко, так близко… Его лицо всего в сантиметре. Дразнит меня, улыбается. Руками прижимает к себе, острые пальцы сползают по моей спине все ниже. Зад ноет то ли от боли, то ли от желания.       Снова садится солнце, снова его лицо в свете заката. Снова золотятся черные как смоль кудряшки. Зарываюсь в них. Чувствую, как дрожат мои губы. Бегаю взглядом от одного его глаза к другому. Они отливают красным, оранжевым, как коньяк или… виски?       Неважно. Хочу конфету.       Впиваюсь в его губы, пытаюсь языком притянуть ее к себе, но этот гад прячет ее то за одной щекой, то за другой. Смеется еще, сволочь.       Чувствую его теплые шершавые руки на собственном члене. Ах, вот такие у нас игры, Тозиер? Я тоже могу. Черт, я тоже могу!       Начинаю надрачивать ему, сгорая от стыда. Легкий смех превращается в постанывание. Из-за нахлынувшей волны удовольствия сжимает меня чуть сильнее, причиняя боль. В качестве мести кусаю его спелые губы и начинаю водить рукой в просто бешеном темпе.       Подлавливаю момент и нагло краду конфетку из его рта. С наигранным возмущением Ричи хмурит брови и наклоняет голову. Убирает от меня руку, не медлю и тоже отстраняюсь. Что, прекратим все из-за жалкой конфетки?       Накажи меня, черт, я же такой наглый вор! Накажи!       Накажи так, чтоб все соседи слышали, какой я негодяй! Чтобы весь Дерри знал, что Эдди Каспбрак украл конфету!       Накажи.       Словно прочитав мои мысли, подбирает меня на руки. Чувствую себя девушкой или даже ребенком. Унизительно.       Целует, то в шею, то в губы, то в ключицы. То и дело прижимает меня к стенке, либо я его. Еле нащупываю дверь в собственную комнату в этом безумном соревновании, кто же кого больше поцелует. Обвиваю его шею, лижу мочку. Глотаю чертову конфету и шепчу у самого уха. Накажи меня.       Швыряет на кровать, наваливаясь всем весом. На ту самую кровать, где месяц назад точно так же меня трахнул. Трахнул? Нет, это было не так жарко, как сейчас. Мило, скорее, и неуверенно. Оба стеснялись, глупые. Но тот раз мне тоже понравился.       В ноздри врывается запах порошка. Убираю руки, ибо знаю, что Ричи не любит, когда я его царапаю. Но, к удивлению, тот возвращает их. «Трогай меня где хочешь» — захлебывается от возбуждения. Да, кровать, по-любому, гораздо удобнее. Внизу все тяжелеет еще больше. Казалось, он всего несколько минут назад впечатывал меня в стол, а будто прошла целая вечность.       Все мысли исчезают, стоит ему войти в меня. Целует, чуть ли не вгрызаясь в адамово яблоко, и одновременно с дьявольской скоростью толкается. Нет, мне не больно. Ничего, кроме удовольствия. Дышу быстро-быстро, пытаюсь выровнять дыхание, но каждый вдох прерывается стоном. Кровать синхронно скрипит, Ричи обжигает мое лицо горячим дыханием.       Кажется, Ричи, ты разрешил мне тебя трогать? Плевать, если нет. Не могу держать свои руки на кровати. Она, конечно, мягкая, но между простыней и торчащими лопатками Тозиера я выберу второе. Скулю под ним, как течная сука, впиваюсь пальцами в белую кожу, оставляя на ней шрамы-полумесяцы. Ему больно, я уверен. Но он терпит. Терпит, ради меня.       А я не могу, не могу, мне так хорошо, черт! Насаживаюсь, обволакиваю его. Мой Ричи, мой! Дрожу от удовольствия. Удовольствие везде. Выливается из бортиков, выплескивается наружу через мои стоны. В самых кончиках пальцев, в самых корнях волос.       И с каждым толчком кажется, что это максимум, но он словно проникает все глубже. Кажется, еще пару миллиметров, и мы сольемся воедино. Не знаю, задел ли он тот самый комок нервов, я уже вряд ли получу больший кайф. Чувства на пределе, это мой максимум, точно. Думаете, я расстроюсь из-за того, что у моих ощущений есть лимит? Да никогда, черт, это такое блаженство!       Кажется, я ошибся. Все-таки задел. Эмоции перешли на новый уровень. Захлебываюсь в своих же чувствах, выпадаю из реальности с каждым толчком. О, я не знал, что мое хлипкое тельце может испытывать нечто подобное. Спасибо, Ричи, черт, спасибо!       Не контролирую себя, не могу. Бедная спина Тозиера, там, наверно, живого места не осталось. Прогибаюсь, но снова падаю на простынь не в силах что-либо делать. Вряд ли я когда-либо еще испытаю такой водоворот чувств. Вряд ли с кем-то мне будет лучше, чем с ним.       Как наркотик. Как чертов нейротоксин, заполняет всего меня. Всю мою пустоту. Заменяет все, чего мне не хватало в жизни, все, чего я даже не думал, что мне не хватает. Впервые чувствую себя таким счастливым. Не беспокоюсь за свое здоровье, не чувствую себя хрупким астматиком. Никаких проблем, никаких сомнений, что что-то мы делаем не так. Я чувствую его, вижу его насквозь. Делю с ним каждое чувство, каждый стон слетает с наших губ одновременно.       Только я и он.       Я и он.       Отпускает мою несчастную шею. Несчастную? Да это самая счастливая шея на свете, черт. Ловит ртом воздух, как рыбка. Затем прерывает мой стон жарким поцелуем. Каждый наш поцелуй такой непохожий на предыдущий. Каждый по-своему хорош.       Все больше впечатывает меня в кровать. Кажется, матрац уже обнимает нас обоих. Мне не хватает воздуха, но плевать. Сегодня Ричи мне его заменит. Сегодня Ричи мой кислород. Мое все.       В животе будто закручивается пружина. Нет, нет, я не хочу, чтобы это кончалось! Черт, нет!       Ною в его губы, но он воспринимает это как очередной стон. Пытаюсь вырваться и предупредить, но Ричи лишь сильнее втыкает меня в подушку. Обвиваю его ногами еще сильнее. Не могу больше сдерживаться.       Ах.       Кажется, будто я потерял сознание на секунды. Чувствую влагу на собственном животе, но не чувствую в себе Ричи. Вытираю пот со лба, пытаюсь отдышаться и открыть глаза. Запрокидываю голову насколько позволяет кровать. Внезапно ощущаю влажное прикосновение. Слизывает сперму, словно котенок молоко. Котенок, самый настоящий.       Мяу.       Интересно, кончил ли он?

***

      Мой Спагетти. Какой же он восхитительный. Влюбляясь в него четыре года назад я и не думал, что он вот так вот будет стонать подо мной. Спину жжет от его царапин, но, блять, ему все можно. Все-все-все, бить меня, царапать, я весь его.       Прохожусь языком по небольшому рельефу на его животе, кончаю на белую простынь. Блин, похоже, кому-то придется ее стирать. Что ж, возьму это на себя.       Отодвигаюсь к подушке, прикрываюсь одеялом. Нельзя так по-хозяйски вести себя в постели Каспбрака. Но, видимо, он не против. Эдс сверлит взглядом пустоту. Одновременно глубоко и быстро дышим, пытаясь придти в норму. Неожиданно Спагетти пододвигается ко мне, с непередаваемой нежностью прислоняется к тяжело вздымающейся груди. Чувствую, как колотится его сердечко под ребрами. Как маленькая птичка в клетке, ключик от которой только у меня. Дрожит, как намокший под дождем птенец. Зарывается в мои кудряшки ладонями, словно это гнездо. Мой маленький, маленький Спагетти.       Хочу курить. Но не стану. Ты заменишь мне сигареты, Каспбрак, только согласись… быть со мной. Надеюсь, тебе настолько же плевать, что там скажут остальные. Нам по восемнадцать через два года, блин, кто нам что сделает?!       Наверно, это самый подходящий момент. Самый подходящий, чтобы озвучить все, что накопилось у меня за эти годы.       — Насколько часто мы сможем так проводить время? — отстраненно спрашивает он, зевая, как котенок, сладко-сладко. Сильнее прижимается к моей груди, натягивает одеяло.       — Насколько часто твоя мама будет уезжать? — отвечаю вопросом на вопрос.       — Хах, кажется, у нее кто-то появился.       — Кто-то? А-ха-ха, кому нужна такая кор… крупная дама? — утыкается носом, доверчиво закрывает глаза.       — Ну, видимо, даже у моей мамы есть любовник, — усмехается.       — А у тебя? — жутко нервничаю. Сглатываю, закусываю губу, — Хочешь, ч-чтобы у тебя был?       Прозвучало беззвучное «да». Эдди тут же засопел, как маленький мальчик. Он и был маленьким мальчиком, просто пытался казаться взрослым. Отныне он не просто маленький мальчик. Отныне он мой маленький мальчик.       Я всегда задавался вопросом: «А что скажет Билл? А как к этому отнесется Стэн?». Но теперь я знаю, что разобью морду любому, кто посмеет хоть что-то плохое сказать. Даже Биллу. Даже Стэну.       Но никто никогда не посмеет тронуть Эдди.