Я тебя полюблю

Он появился в клубе, когда я уже выпил свой единственный разрешенный на сегодня стакан виски с колой и собирался уходить. Не вынимая рук из карманов, разрезал зал, как нож масло, и прямиком направился к бару — очень худой, очень рослый шатен в драных на коленях серых джинсах и дорогом, свободно болтающемся на торсе темно-синем свитере крупной вязки. Наклонился через стойку и что-то сказал прянувшему навстречу новому посетителю бармену, крепышу-блонду с плечами качка. Он-то наклонился и сказал, а я замер с приоткрытым ртом, позабыв дышать, и рухнул в воспоминания. В этих воспоминаниях фигурировал совсем другой парень, просто похожих комплекции и масти, только среднего роста. Уже минимум полгода как мертвый. Я же его и хоронил, толком не понимая, что происходит вокруг, оглушенный, ослепленный кажущимся тогда совершенно неподъемным горем. Позднее утро, из окна, которое забыли на ночь задернуть шторами, на разворошенную широкую кровать льется яркий солнечный свет — редкое в Питере явление посреди зимы. На постели по диагонали разлегся он, мое нервно-капризное, а сейчас — умиротворенно улыбающееся сердце. Лев, Львенок, Лео. Крутит, обнаженный, смугловатый, в длинных, в меру тонких пальцах тлеющую сигарету, не разберешь, курит или просто балуется. Скорее балуется — сигарета по счету то ли третья, то ли четвертая, никотиновый голод давно утолен. — Хочу кофе, — красавец наконец подносит фильтр к припухшим, зацелованным мной до абсолютной вишневости губам, сгибает ноги в коленях и перекатывается на бок. Сворачивается в костлявый клубочек. — И в душ, и жрать, — втягивает в легкие дым, морщится — горько, невкусно. Выдыхает дым через нос струйками. Я с нежностью наблюдаю за ним с подоконника — тоже в чем мать родила, тоже с сигаретой, и не спешу бежать на кухню, к плите. Готовить завтрак — не моя, а Лёвкина священная обязанность. Как, впрочем, и обед, и ужин. Лёвка обожает возиться с кастрюлями и сковородками, придумывать разные вкусные блюда. Сейчас докурит, попотягивается всласть и вскочит с постели бодрым мячиком, сверкая незагорелой тощей жопкой. Схватит с крючка халат и минут на пятнадцать-двадцать исчезнет в ванной — мыться-бриться, чистить зубы… Кто-то задевает меня локтем… Клуб, люди, в основном парни. Черт… Тот шатен все еще у барной стойки. Неспешно прихлебывая из стакана темную жидкость, нервно теребит длинными, в меру тонкими, изящными пальцами ворот свитера и всматривается в лица посетителей. Возможно, пытается найти тут знакомцев, но пока не находит. В его светлых, то ли голубых, то ли серых глазах клубится направленная в себя, внутрь печаль. Вот взгляд шатена добирается до скромно сидящего на диванчике у стены меня, и я, повинуясь импульсу, салютую пустым стаканом. Привет, мол. Шатен заметил жест в полумраке, отнял ото рта напиток и удивленно приподнял темную, слегка изогнутую бровь. Изящную и в меру тонкую, под стать прекратившим теребить ворот, замершим пальцам. «Вы кто, молодой человек? — словно спросил он через зал. — И чего от меня хотите? Нравлюсь, что ли?». Я с трудом удержался и не послал в ответ воздушный поцелуй. Со стуком поставил стакан на прилагающийся к диванчику низкий столик, вскочил и дернул на выход. Да, смутился и поспешил спастись бегством, ибо долговязый парень мне действительно понравился — жаль, не его, чужим отражением. Не Лев, другой. Похожий… Черт! И зачем, спрашивается, приперся в клуб, если изначально не собирался никого клеить? Прибухнуть можно и дома, без связанных с дежавю стрессов. Спасаясь от наваждения, я мчался, сломя голову, и налетел на идущего куда-то официантика, несущего уставленный полными бокалами и стаканами поднос. Содержимое подноса ожидаемо кувыркнулось на меня. Неслышный за громкой музыкой звон разбивающегося стекла, приглушенный ей же стук упавшего на пол металлического золоченого, под малахитово-зеленый, с золотом, интерьер заведения, подноса, и я и официант застыли нос к носу, готовые сожрать друг друга. — Бля! — я затряс перед опешившим, оплакивающим гибель наверняка дорогого заказа парнем правой кистью, с которой каплями стекал непонятный розовый, пузырящийся коктейль. — Мой джемпер! Официант недобро прищурился и крутанул у виска пальцем. — Здесь было алки на восемь кусков! — выкрикнул он, сжимая и разжимая кулаки. — Чувак, ты что наделал! В хрипловатом голосе парня явственно звучала боль, и я сдулся, поник бедовой головой. В кармане, в портмоне, не менее двенадцати тысяч разными купюрами, джемпер куплен на распродаже в торговом центре за относительные — ну, при моих доходах относительные — гроши. Не оплачу человеку потерю — человека, скорее всего, уволят… Пока я каялся, официант махнул рукой, поднял поднос и исчез. Обычно в подобных клубах списывают определенное количество разбитого, пролитого и рассыпанного, но, судя по реакции пострадавшего от моей прыткости парня, не в этом. — Найду администратора, — благородно решил я, пораскинув мозгой, — и утрясу возникшую проблему. И ведь нашел. И утряс — примерно за четверть часа. Администратор — грудастая, ярко накрашенная неюная тетка в очках — пялилась на меня, как на идиота, но денежки взяла. Расплатившись с теткой по предъявленному официантом чеку и вздыхая, я потопал к ближайшему туалету, хоть как-то привести в порядок подпорченную коктейлями одежду. Замою на рукаве розовое пятно, и домой, спать. Хватит, нагулялся — никого не снял да поистратился не по плану. Кто бы сомневался, что в дверях туалета я столкнусь с ним — с рослым худющим шатеном в синем свитере?..

***

Танцевал Василёк — не Вася, заметьте, именно Василек, так представился шатен — не хорошо и не плохо, скорее — никак. Переступал рассеянно-неуклюже на своих длинных — длинее моих — ногах и почему-то старательно отводил взгляд в сторону, будто ему было неловко прямо смотреть мне в лицо. Улыбался прозрачно уголками бледноватых губ и, вроде бы, меня осторожно обнюхивал. Василёк и я на пробу аккуратно щупали друг друга под чередующиеся с дансовыми, быстрыми и ритмичными, темами романтические, предназначенные для тесных, интимных обнимашек медляки. Я курил сигарету за сигаретой, он скрытно морщился от дыма в сторону и терпел. Молчал, потягивая из стакана не разбавленный содой янтарный вискарь. — Ты же не курящий! — наконец не выдержал я в невеликое, почти лишенное мочки ухо парня. — Зачем забрел в курящий зал? Шел бы выше этажом тусить… Василёк потрепетал темными, не густыми и не редкими ресницами и, вдруг отстранившись, мягко взял меня за руки. — Купим еще по стакану! — крикнул, не менее стремительно подаваясь обратно и обжигая учащенным дыханием мою щеку. — Ты забавный! Чем я ему, доверчиво прильнувшему, показался забавным, я, честно, не понял. Может, почти одинаковым ростом под стандартные квартирные притолоки? Если решим поцеловаться, нам обоим не придется нагибаться. Непривычное ощущение — рядом столь высокий парень… — Некурящий, — кивком подтвердил Василёк, прижимаясь плотнее, — и что искал, кажется нашел. Наши губы на мгновение соприкоснулись, и он спросил, перекрикивая музыку: — К тебе? У меня давно встал… У меня, изрядно бухого, тоже встал давненько и весьма мощно, и я с радостью принял предложение шатена. Вот, кажись, и снял себе на ночь симпатичное развлечение… А утром, когда рассветет, протрезвев, разгляжу — Василёк совершенно не похож на Лёвку, наваждение рассеется и мы расстанемся чужими, не обменявшись телефонами. Обычное дело в гейской среде.

***

Он оказался идеальным пассом, Василёк. Даже чересчур идеальным — я никогда не любил в постели подобной подчеркнутой покорности. Еще — необыкновенно вкусно целовался, явно отдавая этому процессу — неспешному и тягучему — немалый кусок души, и скривился на презервативы. — Ненавижу резину, — сказал, впрочем, без напора, с заводящим всхлипом, разводя ладонями плосковатые светлые булки. — Но если ты хочешь… Я трахал парня до рассвета, в разных позах — напористо и жадно, ведь под моими руками плавилось в страсти такое на ощупь знакомое костлявое тело, а потом, зевающего и замотанного, выставил восвояси, внутренне корчась от ненависти к самому себе — не Лёвка, нет. Длинное подобие Лёвки, ни зубов, ни взрывного кусачьего характера. Подделка, суррогат. Забыть.