Жизнь в залог

Даниэла всегда ассоциировалась в его представлении с лисой — мягкая шерсть, лукавость во взгляде, томность в улыбках и хищность в плавных движениях. Она стала носить красное совсем недавно, как родился её сын. Реборн видел его мельком, даже не подошёл к ней тогда, случайно завидев на улице. Он замер посреди дороги, а потом, опомнившись, просто ушёл. У него не было ни вопросов, ни претензий — в конце концов, Донна Вонгола отпустила его, не стребовав ни обещаний, ни заверений о молчании — ничего. Красный был ей к лицу. Намного больше, чем чёрный или белый. Реборн нечасто натыкался на слухи о ней, старался держаться от этого подальше, даже от её имени на своих губах, будто ему грозила смертная казнь, если он вообще приблизится к Вонголе (во всех смыслах и отношениях). У него появилось собственное дело, и он потихоньку искал ответы на те вопросы, которые не успел или не хотел прежде задавать. И ему стал интересен Примо. Они с Даниэлой проводили кое-какие исследования до её восстания против Седьмого, но у них было мало доступа, и они знали лишь краткие сведения или выжимки, переписанные с чужих слов. Как ни странно, Примо не очень любили все главы Вонголы до Восьмой, и мало кто из них ссылался на него в позитивном ключе. Джотто высмеивали, его имя смешивали с грязью, его идеалы поливали помоями и преподносили в таком свете, что казалось, будто он был самым настоящим идиотом без намёка на мозг между ушей. Или держались настолько нейтрально, насколько позволяли приличия. Из последних уцелевших при пожаре документов Симора открыто заявлял, что если Вонгола возьмёт хотя бы часть идей основателя в качестве ориентира, то их просто пережуют и выплюнут другие семьи. Потому что вкусно кушать и сладко спать хотели все, и на это можно — и нужно — было делать ставку. Шестой ценил жёсткость и деловую хватку, он сделал себе имя, играя на несчастном положении граждан, из раза в раз показывая, насколько сплочённая Вонгола, насколько она сильна. Вообще, у каждого главы было своё имя. Пятый стал Мучеником с лёгкой руки и странного юмора Симоры, пришедшего сразу после него. Четвёртый прослыл Кровавым, Седьмой — Жестоким, и так у всех — кроме первого. Джотто так и остался Первым, Примо, за глаза называемый идиотом. Либо Джотто предпочитали игнорировать, либо полоскать его имя в дерьме. Реборн не знал, но хотел узнать, почему. У Джотто были благие цели, он хотел изменить мир, и сделал это, но всё обернулось против него, и он покинул Италию, перебравшись на другую сторону света. Вероятно, думал Реборн, благими намерениями была выстлана дорога далеко не в райские сады. С каждым прожитым годом он понимал это, всё больше мыслей о тщетности собственных усилий копошились у него в голове. Но Реборн отметал их, продолжая идти к ответам. Он хотел узнать, кем был его отец, пытался наводить справки, через силу используя имя Даниэлы как последнее средство, хотя предпочёл бы даже не упоминать о ней. Но Восьмая в своё время заявила о себе громко и помпезно, она была буквально на слуху, сделанная из железа, ни разу не давшая слабины, и, в отличие от своего отца, не показавшая ни единой трещинки. И этим она прославилась — её боялись, её почитали и предпочитали не стоять на её дороге. Реборн не чувствовал ничего, уходя в свои поиски с головой. Фальшивые имена отца совершенно ничего ему не говорили — Джулиан Скорца, Даниэль Мерсалис, Роберт Вайн, Гилберт Фортберк, на каждую встречу с Консеттой у него было новое имя и новая история, которой он мог бы ублажить её слух. Реборна это злило, хотя бы потому, что его собственным именем стала материнская боль. Консетта старалась держаться с ним мягко и со всей любовью, которую могла проявить, но назвала его своей болью — Ачиль. И новое имя, которое он мог носить без стыда, олицетворяло и его новую жизнь, он буквально переродился и не собирался потакать капризам судьбы. Потому всегда наступал в чужие следы — удачные и дурные. Он искал, и в своих поисках пришёл к человеку, представившимся Мастером, опустив своё имя. Он делал атрибуты для направления пламени — кольца, серьги, браслеты — на любой вкус. Один из немногих, кто вообще мог делать не дешёвые поделки, разваливающиеся после первого же использования, а настоящие, которые держались годы, если не десятки лет. Он неохотно делился тем, что знал, но Реборн смог насилу получить от него подсказку. — Ищи Шахматную Голову, мальчишка. Или Хранителя Мрака, а ко мне не лезь. Что это должно было значить? Насчёт последнего хоть и были кое-какие фантастические догадки, больше похожие на ловлю феи за призрачный хвост, но Шахматная голова? Без шансов. Мастер был нелюдимым и неприветливым, и он практически вытурил Реборна из города, запретив показывать свой нос хоть ещё один раз. Но Мастер знал Примо лично, хотя отказался наотрез говорить об этом хоть слово (именно после этого его и погнали взашей). Но Реборн был рад и этим крохам, у него появилось хоть какое-то направление. Однако ему всё равно приходилось рыскать в темноте в надежде найти чёрную кошку — без запахов, зрения и осязания, полагаясь лишь на эхо чужих голосов. Ему было двадцать три, и он до сих пор не знал, что пытается найти. Отец, его настоящее имя, его возможные родственники — это уже не имело значения. Казалось, что это было просто детское желание отыскать и показать, что было упущено этим призраком материнских рассказов о вечной любви. Сейчас ему хотелось просто посмотреть этому человеку в глаза. Просто посмотреть и увидеть там хоть толику сожаления, хоть малую часть, которая могла бы испытать раскаяние. Хотелось увидеть своими глазами и убедиться, что Консетта просто была полоумной женщиной, тронувшейся умом, что никакого принца из сказки не было, что сам он был сыном какого-нибудь ублюдка, откусившего кусок от доступного пирога. Что Реборн был прав во всех своих догадках от начала и до конца. Теперь у него была другая цель. Ему всё ещё хотелось — где-то очень глубоко внутри — разыскать отца, хотя бы краем глаза заметить его фигуру и никогда о нём больше не вспоминать, но теперь Реборн хотел доказать уже самому себе, что даже в случае, если он был сыном проститутки от неизвестно кого, он был способен на многое. Реборн искал упоминания о Джотто, а также способы проявить себя, выбиться в самый верх, не используя старые связи с Донной Вонгола, не опираясь на прежнее имя и заслуги. Стоит ему только обмолвиться о своей близости с Даниэлой, как его репутация неуклонно ухнет в пропасть насмешек, и даже на прежнюю ступень ему никогда не будет позволено ступить. Каждый дурак будет способен углядеть между строк «за красивые глаза» и «через постель», даже если там чёрным по белому было выцарапано «кровью и потом». Даниэла была далека от него настолько, насколько это было возможно. Они не вели долгих задушевных бесед, но, казалось, пришли к молчаливому консенсусу, согласившись не возвращаться к шестьдесят третьему году, и разбежались, как кошки после весны, без обязательств, без обещаний — без ничего. Они даже не попрощались, хотя Даниэла со всей теплотой шепнула ему «удачи» и потянулась через стол, вероятно, собираясь поцеловать напоследок, так ничего и не получив в ответ. Тогда между ними был широкий стол, ребёнок внутри неё и целая пропасть, выросшая из трещин за какие-то семь месяцев. Иногда Реборн чувствовал себя также: он оставлял после себя беременную женщину, которую любил, и уходил, не оставив после себя даже простого «прощай». Ему было гадко, но потом Реборн понимал, что Даниэла совершенно ему не принадлежала, даже своему мужу она принадлежала постольку поскольку, что ребёнок был чужим и что он никогда не клялся ей в том, что положит весь мир к её ногам. И Реборн снова забывал об этом, как о дурном сне, поднявшем его с постели ни свет ни заря. В какой-то момент он понял, что гоняется за призраком человека, даже упоминания о котором давно канули в воду. Джотто Примо, человек, ставший для него восхождением и метафорическим падением, стоил ли он того, чтобы тратить на него время? С него всё началось, на нём и должно бы закончиться — Реборна его поиски приводят в Швейцарию, затем в Австрию, в Чехии он был лишь проездом, а потом оказывается на севере Германии в надежде не потерять следы. Хранители Примо были из разных стран, кто-то из Японии, кто-то из Германии, а кто-то был полукровкой из англичан — информации было так мало, в общем доступе — и того меньше. Один факт противоречивей другого, о том времени мало кто мог говорить правдиво и честно, искренними могли быть только гнев и насмешки над идиотизмом благих помыслов Примо Вонголы. Реборн невольно начинал усмехаться и пересматривать свои взгляды на этого человека, всё больше и больше разочаровываясь в том, за что боролся Первый Вонгола. Это была позолоченная шкатулка с пустотой внутри. Джотто был символом веры и надежды на лучшее. Вероятно, он не знал того, что было у него под ногами, высоко задрав голову к небу, чтобы разглядеть свои незримые надежды. Либо закрывал глаза и повторял, что всё будет хорошо. Реборн знал — не будет. Он искал, и с каждой неделей, с каждым разговором с нужными людьми чувствовал всё больше разочарования. Он терял интерес, и понимал, что Джотто Примо был на втором портрете, невинный наивный мальчишка с большими амбициями и надеждами, рухнувшими ему на голову и погребшими под собой не его одного. Кто тогда был на первом портрете в том архиве? Его сын? Или отец? Несмотря на то, что они оба были запечатлены примерно в одном возрасте, первый знал намного больше, чем знал второй. Реборн был склонен предполагать, что теперь ему был больше интересен именно тот загадочный азиат-полукровка. Тёплая улыбка Примо, отпечатанная где-то в голове, казалась пропитанной ложью ширмой. Он был Небом, к нему тянуло остальных пламенников, как ос на мёд. Реборн разжигает своё пламя в двадцать шесть и не знает, как лечить, но знает, как разрушать. Он всегда ожидал своей смерти, но как-то не задумывался об этом более глубоко, чем «мы все когда-нибудь умрём». И не ожидал, что смерть была к нему намного ближе, чем казалось. Чужие костлявые ладони на его плечах были почти обжигающе холодными. Позади был мертвецкий холод, казалось, что он прижимался спиной к леднику, хотя Реборн никогда не заходил так высоко в горы или так далеко на север или юг. О Виндиче он только слышал, краем уха и издали — о них предпочитали говорить только шёпотом и подальше от лишних ушей. Их боялись, как чумы, и избегали привлекать их внимание. Честно сказать, Реборн думал, что это сказки. Просто страшилка, чтобы стращать народ и держать в узде всяких отморозков. Даниэла никогда не говорила с ним об этом (пока они ещё поддерживали общение), но когда он как-то спросил, ответила долгим взглядом. Она часто любила повторять: — Не задавай вопросов, ответы на которые знать не хочешь, — этот раз не стал исключением. Вероятно, она знала больше. Боже, конечно же, она знала больше. И предпочитала держать его подальше от этого. Одному дьяволу ведомы её мотивы, а возможно, даже ему — нет. — Идём, — хриплый ломаный голос заставил его вздрогнуть. Реборн опасливо покосился через плечо, на котором всё ещё лежала костлявая ладонь, не очень туго обёрнутая в потрёпанные бинты, едва ли скрывающие тёмную иссушенную кожу. Виндиче был высоким, почти полностью скрытым за чёрным свободным плащом и бинтами, но оставались прорехи, в которых была видна плоть без кожи, часть скулы и даже челюсть. Оживший труп, лучшего описания у Реборна не было. Долговязый и тощий, тщедушный. Реборн не обманывался — от него не сбежать. Виндиче не знали ни голода, ни усталости, ни боли, они буквально были трупами, поддерживаемыми какими-то мистическими штучками, каким-то пламенем или чем-то в духе фантастики. Реборн сглотнул и через силу кивнул, стараясь сохранять хладнокровие. На его стороне была правда — он был чист, насколько это было возможно. Да, на его руках была кровь, но, во-первых, он знал негласные правила и не привлекал к себе чужого внимания больше положенного. А во-вторых, он даже не участвовал в этой заварушке, только и успел выхватить револьвер, но не сделал ни единого выстрела. Виндиче поглядел на него сверху вниз и двинулся вперёд, становясь сбоку, остатки тёмных сухих волос, выглядывающие из-под цилиндра на его голове, были потревожены порывом воздуха. Ветер тронул высокий ворот и полы длинного изорванного плаща, складки которого медленно перекатывались без видимой причины, будто фигура была погружена в дрейфующие воды. Виндиче наклонился, совершенно немного, но достаточно, чтобы Реборн почувствовал холод во всём теле, застывая от страха. Он проклял бы своё тело, но действительно не мог и пальцем пошевелить, стискивая рукоять револьвера в ладони. Виндиче, казалось, усмехнулся. Он хмыкнул на грани слышимости — или Реборну просто показалось, а это скрипнули доски на лестнице, когда труп окончательно сполз с перил и глухо шмякнулся на пол — и медленно вытащил из его сведённой страхом руки оружие. Это была настоящая магия, как это существо смогло разжать его пальцы, ни разу не прикоснувшись к ним. Реборн мог только беспомощно глядеть в горящие призрачным зелёным пламенем глаза и наблюдать боковым зрением, как с губ срываются клубы пара. — Идём, малыш, — пророкотал Виндиче, и Реборн едва не икнул от того, насколько мягко это прозвучало. Его буквально начало тошнить, едкий запах гнилого мяса забил нос и гортань с его резким вдохом. Он проглотил горькую слюну и сморгнул слёзы от удушливого зловонья. Вблизи это было более ужасно. Казалось, пламя или магия (или что там поддерживало их в живых), в любом случае, это не давало телам разлагаться, не так быстро, по крайней мере. Виндиче обхватил его за оба плеча, прижимая к своему боку, и Реборн почувствовал, как прогнившая плоть расходится от того места, где он соприкасался с этим существом. Тошнота сжала его желудок, и он едва сумел подавить рвотный позыв, но закашлялся, когда кислота опалила глотку. Виндиче отчётливо хмыкнул и прижал его ещё теснее, костьми впиваясь в кожу плеча. Ещё утром Реборн считал Виндиче выдумкой, призванной запугивать обывателей, а сейчас один из них стискивал его в своей хватке, не давая сбежать. О, Боже, как бы он хотел оказаться в кабинете Даниэлы и пить сладкий яд с её рук. Всё заволокло темнотой, и только тогда, когда его желудок всё же не выдержал и взбунтовался, Реборн смог двигаться и оттолкнулся от Виндиче, упираясь ладонями в дрожащие колени и выплёвывая мешанину, оставшуюся от быстрого завтрака. Виндиче терпеливо оставался вне поля зрения за спиной и не издавал ни единого звука, только холод от его присутствия напоминал, что это не похмелье сдавливало Реборну голову и кишки, что всё происходило взаправду. Когда он сплюнул остатки желудочного сока, смешанного со слюной, и смог отдышаться, Виндиче двинулся ближе. Его ладонь снова легла на плечо ощутимым давлением, кости пальцев впились в кожу и потянули его назад, вынуждая выпрямиться. Реборн икнул, в очередной раз выталкивая из себя слюну, ощущая какой-то оставшийся кусочек во рту и с отвращением сплёвывая его. — Идём. — Минутку, — дрожащим голосом выдавил из себя Реборн, пытаясь схватить воздуха, прежде чем сделать хоть шаг на дрожащих ногах. Он чувствовал слабость и онемение, ноги держали его лишь потому, что он не пытался ходить или наклоняться. Виндиче путешествовали очень странным и отвратительным способом, хотя Реборн даже не мог сказать, как они вообще это делали. У него до сих пор голова шла кругом. Виндиче загремел цепями, скрытыми где-то под плащом, но милостиво предоставил ему время прийти в себя, ни слова не сказав по этому поводу, хотя Реборн ожидал, что с ним в качестве предполагаемого преступника церемониться не станут. Это обнадёживало, лишь самую малость. Но подозрение зудело по всему позвоночнику, не давая расслабиться. Или это был холод, сдавливающий его со всех сторон. Время вышло, и Реборна, не сумевшего восстановиться, Виндиче потащил куда-то вниз по коридору, хотя ступеней не было, но пол имел уклон, и они спускались всё ниже и ниже по узкому проходу, выложенному старым камнем, покрытым инеем. Это объясняло промозглый холод, но ничего больше. Реборн не знал, где он и что от него хотят, он пытался согреть закоченевшие ладони, растирая их друг о друга. Виндиче ничего не объяснял и не собирался отвечать на вопросы (хотя Реборн не смел спрашивать). Тишина этого места была оглушающей, здесь не было стрекота ламп или шума ветра, бьющего о камень снаружи, даже треск огня факелов не был слышен, и Реборн понял, что это было голубое пламя, поддерживаемое чьей-то волей, а не топливом. Свет был тусклым, а эхо шагов настолько глухим, что терялось тут же, стоило шаркнуть ногой о камень. Они спускались и спускались, пока у Реборна не закружилась голова, казалось, они прошли не меньше мили по спирали, прежде чем показались первые двери. Промёрзшие камеры с едва ли живыми заключёнными, иссушенными и истощёнными. Существа, которых с трудом можно было назвать людьми, жались к стенам на своих куцых полках и отводили глаза, пряча головы в плечи или в костлявых ладонях. Страх сжал желудок, Реборн опустил взгляд под ноги, стараясь не думать о том, что буквально вот-вот окажется за решёткой в такой же промозглой комнатушке два на три без права на солнечный свет. Отсутствие револьвера сейчас ощущалось как никогда сильно, он буквально чувствовал себя абсолютно беззащитным, маленьким неуклюжим ребёнком напротив голодного борцовского пса. Виндиче безмолвно двигался позади, его шагов не было слышно, и в голове Реборна возникла мысль, что это существо просто парило, а не шло за ним след в след. Они спускались ещё ниже, лёгкие забивал затхлый запах сырости и плесени, холода и соли. Это был странный запах — соль, Реборн буквально чувствовал её привкус на языке. Или у него начал отказывать мозг, и он просто не мог трезво мыслить. Это было более вероятно, чем-то, что они оказались под толщей морской воды. Ниже камер с решётками начинались плотно закрытые двери, сделанные из металла. Их было немного, Реборн смог насчитать два круга, пока они спускались ещё ниже, до самого-самого дна. Он задумался над тем, почему его не переместили сразу вниз и кто за ним уберёт там, наверху, а потом они впервые упёрлись в развилку, перпендикулярную основному коридору. Реборн споткнулся на слабых натруженных ногах и замер перед величественным портретом. Он узнал изображённого, он узнал, но Виндиче толкнул его в спину, снова взяв плечи в тиски костлявых пальцев. Взгляд усталых золотисто-янтарных глаз с портрета был перед его собственными глазами, и Реборн выворачивал шею, чтобы смотреть через плечо на оставленную позади раму, когда Виндиче толкал его в правый коридор. Казалось, он просто не мог упустить этот портрет из виду. Реборн упирался ногами и пытался вывернуться, весь страх и трепет перед загадочным ужасающим существом испарился, стоило только подумать о том, что он снова упустит этого человека. Реборн пихался, выкручивался, но не мог и слова произнести, будто у него распух язык. Виндиче сжал пальцы сильнее, наверняка оставляя синяки, буквально до самых костей впиваясь в плоть. Реборн едва не заскулил от разочарования. Он узнал его. Он не мог просто развернуться и уйти, это была одна из первых его реальных зацепок за последние пять лет. Но Виндиче неумолимо тащил его по коридору, ни разу не оглянувшись и не замедлившись. Он был силён, нечеловечески силён, Реборн даже не мог найти сравнения, так как не был увлечён ни книгами, ни фильмами, ни даже сказками о подвигах мифических героев. В конце коридора была единственная деревянная дверь во всём этом здании, и Виндиче буквально кинул его в эту дверь. Реборн глухо выдохнул, когда ударился локтем об дерево, и сдержал раздражённое шипение, прикусывая язык и тоскливо глядя в другой конец коридора. — Иди, — приказал Виндиче, вся мягкость и терпение исчезли из его низкого скрипучего голоса. Реборн поглядел на него и стушевался под взглядом горящих зелёным глаз. Он открыл дверь и, помедлив буквально пару мгновений, прошёл внутрь. Это был кабинет. Небольшой, почти как у Даниэлы. Казалось, Реборн вернулся на несколько лет назад, но не было окон, только портьеры позади кресла за огромным массивным столом. Слева от входа возвышались ряды стеллажей, уходящие куда-то вглубь, и Реборн осознал, что на самом деле кабинет был намного больше, чем он думал. Здесь не было ламп, не было обоев, только камень и иней, не было растений и комода с коллекционными видами алкоголя, что хотя бы отдалённо напоминало обыкновенный кабинет. Здесь не было ничего, кроме стеллажей, забитых папками, стола, кресла, портьеры позади и тёмного ковра, некогда бывшего красным или бордовым, но настолько старого, что он едва ли мог бы назваться ковром. А свет лился от десятка каких-то кристаллов, встроенных в потолок. Реборн оглянулся, когда дверь позади скрипнула. Виндиче не зашёл в кабинет следом за ним, либо оставшись в коридоре, либо улетучившись по своим делам. Реборн нервно поправил шляпу и с неудовольствием отметил, что на ней была кровь — не его, разумеется. Он оглянулся. Из мелочей можно было выделить три старых чернильницы, стакан с несколькими перьевыми ручками и небольшое зеркальце на потёртой позолоченной (или на самом деле золотой) ножке. Больше на столе не было ничего, ни пылинки. Любопытство перевешивало нервозность, Реборн с опаской прошёл за стол и чуть отодвинул портьеру. Портрет, тот же самый человек сидел за похожим столом, заваленным бумагами, но он улыбался и смотрел куда-то вбок, не задевая взглядом тех, кто также был изображён. Рядом с ним было двое темноволосых мужчин, но один был сильно кучерявым и сидел спиной, а у другого, склоненного над плечом сидящего мужчины, волосы были прямыми и собранными в низкий хвост. Они все были в расслабленных позах, улыбались, хотя позади, сложив руки на груди, сидел ещё один мужчина, он откинулся на диванчике и прикрыл лицо шляпой, вероятно, в дрёме. Это нельзя было назвать портретом в полной мере, казалось, будто это был какой-то момент из жизни, чьё-то оборванное воспоминание, перенесённое на холст. Реборн пристально смотрел лишь на рыжеволосого полукровку, пока не опустил глаза и не наткнулся на пристальный взгляд Леона. — Что ты здесь делаешь? — прошипел Реборн, оглядываясь за спину, но никого пока не было, и он с долей облегчения выдохнул. — Я же оставил тебя в комнате. Казалось, Леон совершенно не впечатлился. Он просто со вселенским спокойствием глядел на него одним глазом, а вторым разглядывал портрет до мельчайших подробностей, лениво вращая глазом. Это было жутковатое зрелище, вместе с тем просто странное — здесь был холод собачий, а теплолюбивое существо преспокойно сидело на раме за шторой на самом нижнем этаже тюрьмы Виндиче. И как он вообще сюда пробрался? Реборн ясно помнил, что оставил его хозяйке гостиницы. Абсурдность происходящего просто не укладывалась в его голове. Реборн моргнул и недоверчиво покосился на Леона. Тот, казалось, просто наблюдал за ним. Вообще, с хамелеоном довольно часто такое случалось, всякая чертовщина, да даже продолжительность жизни (Леон давно должен был ласты склеить), но Реборн всегда мог найти логическое объяснение. Однако этот случай однозначно был самым выдающимся. Стоило Реборну сделать шаг вперёд, как Леон чуть сузил глаза и высунул язык, но не зашипел — он вообще ни звука не издал, даже с места не сдвинулся ни на четверть дюйма. — Здесь ему тридцать два, — прозвучало за спиной. Реборн подскочил, отпуская портьеру. На столе стояла невысокая фигурка с пару футов высотой, одетая по подобию Виндиче — плащ, бинты, но только на нём они сидели туго, не показывая ни единой частички кожи. На груди, подвязанная белой лентой, висела гротескная соска из стекла с чёрной сердцевиной. — Ачиль Сэнтиэ́ро. Реборн настороженно следил за каждым движением маленькой фигурки, казалось, это был ребёнок. И он не дышал — в самом деле не сделал ни единого вдоха или выдоха, даже не шевелился, пока разглядывал его самого в ответ. Реборн не понимал, кто это, зачем его самого сюда привели, для чего провели по всему этому пути, чего от него хотели получить — у него ничего не было, с него нечего было требовать. Он даже не использовал это имя больше почти десятка лет. — Вероятно, мы не знакомы, — помедлив, на итальянском произнёс малыш Виндиче. Реборн бы съязвил на этот счёт, если бы его свобода не висела на волоске. — Бермуда фон Вихтенштайн. Реборн молча кивнул, не понимая, откуда этот Бермуда вообще знает его имя, хотя последний раз он им пользовался ещё при Даниэле в шестьдесят втором. Он был широко известен лишь как Реборн, хороший стрелок и игрок в покер. Бермуда медлил, будто ждал от него каких-то действий или вопросов. Чего-то в духе «я ничего не скажу», «что вам надо?» и прочего. Реборн предпочитал молчать, напряжённо застыв у портьеры, снова закрывшей картину. — Хорошо, — Бермуда шумно вздохнул — в первый раз за пару минут вообще — и направился к краю стола, сложив руки за спиной. Чем больше он произносил слов, тем более отчётливым становился его акцент. Реборн напряжённо следил за ним, ловя каждый звук. — Ты довольно активно искал информацию об одном человеке. Шестерёнки в голове Реборна вставали на положенные места. — И поэтому я здесь, — осторожно произнёс он, чуть кашлянув, приводя свой голос в норму. Маленький Виндиче замер и долго смотрел на него сквозь бинты. Каким-то образом — Реборн решил всё списывать на магию и мистику (или травму головы, он вполне мог поскользнуться в том баре и треснуться затылком, это бы многое объяснило). Казалось, Бермуда улыбался. — Верно, — коротко обронил он с весельем, поворачивая голову в сторону занавешенного портрета. Реборн вспомнил, что на его раме, наверное, всё ещё сидел хамелеон. — Не Примо, — уточнил Реборн, стараясь не спускать глаз с Виндиче. Тот распрямился, голос его стал ровным: — Не Примо, — согласился Бермуда. — В любом случае, — на мгновение он остановился, словно споткнулся о слова (и можно было бы подумать, что Виндиче просто забыл перевод, но его голос определённо дрогнул), — оба они давно мертвы, и я не вижу, — он снова помедлил, — причин искать упоминания о них. — Любопытство? — предположил Реборн, чувствуя себя чуть более смелым. Его не собирались упекать за решётку, приписывая чужие заслуги, это было облегчением. Бермуда хмыкнул. — Упоминания о нём можно найти лишь там, где не место любопытствующим. По интонации сразу становилось понятно, о ком шла речь. Тот человек буквально был призраком, его никто не знал, а родственников Примо можно было искать десятки лет по всему земному шару и никого не найти. — Случайно наткнулся на портрет, заинтересовался, — Реборн чуть пожал плечами, обозначая, насколько снисходительно он относился к тому, какой путь проделал, чтобы оказаться — ненамеренно — здесь. Вендикаре, тюрьма Виндиче, легендарное место, куда путь был заказан. Бермуда склонил голову набок, разглядывая его, как диковинную зверушку. Слова Реборна прозвучали как оправдание. — Ты знаешь о кошке? Реборн бы нахмурился, но он привык держать лицо. Это была угроза? — Возможно, — осторожно ответил он со всем спокойствием. — И, конечно, знаешь, куда завело её любопытство, — тем же самым незаинтересованным тоном продолжил Вихтенштайн. Реборн понимал, куда ведёт разговор. Понимал, что становится той самой кошкой, угодившей в неприятности. Сложно было сказать, насколько довольным был Бермуда произведённым впечатлением, но Реборн почему-то был уверен — в достаточной степени. Он тихо сглотнул и покосился через плечо в маленькую щёлочку между портьерами, было видно щёку с ямочкой и медную чёлку. И жёлтый глаз хамелеона, подглядывающего разворачивающуюся сцену. Реборн молился о том, чтобы его питомцу ничего не грозило и тот мог преспокойненько удрать при случае тем же мистическим образом, которым сюда попал. — Более чем, — ответил Реборн. По крайней мере, он узнал, что этот человек каким-то образом был под наблюдением у Виндиче и давно кормил червей. Что ж, хоть что-то, кроме догадок и предположений. — Он был из Вонголы? — тихо спросил Реборн, понимая, что, возможно, это был его последний шанс узнать больше. Впрочем, разве это имело бы значение, если он проведёт здесь остаток своей жизни, пока не сгниёт заживо, вероятно, превратившись в одну из пешек того, кто заправляет Виндиче. Помедлив, Бермуда чуть качает головой. Голос его мягкий, тёплый, словно ему было приятно просто думать об этом человеке: — Нет. Никогда. Реборн кивнул. Это имело смысл, потому что даже в уцелевших вонгольских архивах, к которым у него был допуск, не было ни единого упоминания о нём, кроме портрета за иллюзорной стеной. — Что ж, — подытожил Бермуда, выставляя перед собой руку. Повинуясь его ладони, из тени плаща начали появляться чёрные цепи. Реборн приготовился быть схваченным, когда что-то потянуло сзади за его пиджак. Запоздало он вспомнил о хамелеоне за портьерами. Леон забрался на его плечо и немигающе уставился на Виндиче. Бермуда замер, цепи остановились, Реборн удивлённо моргнул. — Леон? — удивлённо спросил Вихтенштайн. Виндиче знал его. Конечно, с именем (даже с собственным) Реборн мудрить не стал, но если это было чистым совпадением… Чёрт возьми, абсурдность происходящего заставляла его мозг кипеть. Реборн поглядел на воинственно настроенного хамелеона, не зная, прятать Леона или позволить ему продолжить. Хамелеон раскрыл свою пасть и зашипел, угрожающе распахивая капюшон. Бермуда, казалось, стушевался от этого. Он опустил руку, вслед за ней на пол опали цепи, но, так и не коснувшись истрёпанного ковра, истлели тёмным дымом, будто их и не было. Бермуда издал протяжный задумчивый звук, пристально глядя на Реборна. А потом вдруг громко что-то скомандовал на немецком, и в кабинет проскользнули двое Виндиче, будто специально торчали под дверью в ожидании этого момента. Уже знакомый зеленоглазый и незнакомый, пониже первого, на котором было ещё меньше бинтов и больше иссушенной кожи на костях. Реборн растерянно переводил взгляд с одного на другого, потом скосил глаза на Леона, беспечно облизывающего собственный глаз. Бермуда что-то отрывисто и уже не так громко говорил, не отворачивая головы от Реборна. — Чтобы найти в себе силу, ты должен познать отчаяние, — с оттенком желчного веселья сказал ему напоследок Бермуда, а потом резко отвернулся и спрыгнул со стола, отправившись в сторону стеллажей. Его голос был пропитан болезненным знанием, если бы Реборн задумался об этом. Но он не думал. По окончании речи Вихтенштайна Виндиче двинулись к нему с обеих сторон стола и взяли под руки, их пальцы держали его крепко, но не причиняли боли. Реборн почти повис в их руках, вынужденный перебирать ногами, когда его выводили из кабинета, а потом перемещали тем отвратительным способом неизвестно куда. Он рухнул на колени, чувствуя под собой прогретую солнцем землю и камни, ощущая дуновения тёплого ветра и слыша шелест, шорохи и свист птиц. Реборн пытался восстановить дыхание и не выплюнуть желудок, который сводило болезненными спазмами. Он закашлялся и упёрся локтями в землю, сплёвывая горечь. Шляпа упала с его головы, а солнце моментально начало припекать. Реборн продолжал глубоко дышать, не спеша открывать глаза. Он всегда умел совершать невозможное, и теперь не знал, что делать с этим. Вряд ли бахвалиться тем, что побывал в лапах Виндиче и был отправлен обратно пинком под зад, потому что его хамелеон обшипел какую-то шишку в Вендикаре. Реборн хрипло рассмеялся, понимая, что, вероятно, тронулся умом. Он бы не удивился. К двадцати шести (через месяц уже двадцать семь), и слечь с белой горячкой. Он умел совершать невозможное. Запоздалая дрожь от страха за собственную жизнь сковала руки и ноги. Реборн из всех сил пытался её унять, но понимал, что лишь чудом избежал суда Виндиче. И за что? За любопытство? За простое, мать его, любопытство? Что было такого в том человеке, что сами Виндиче ревностно оберегали любую информацию о нём? Готов ли он был положить свою голову за это знание?