Жизнь в залог

На стол упала старая бумажная папка, датированная 1940–1941 годом, следом ещё семь. Даниэла поморщилась, но ловить сметённые порывом воздуха бумаги не стала, просто устало вздохнула и помассировала виски. От мелкой пыли, принесённой из архивов вместе с папками, она закашлялась, отгоняя ладонью от лица всю муть, и укоризненно посмотрела на Ачиля. Тот, нераскаявшийся в своём злонамеренном поступке, вольготно устраивался на диване, вытягивая ноги на низком кофейном столике. Даниэла хотела было обличить своё недовольство в слова, но передумала и вместо этого поджала губы, продолжая сверлить в Ачиле дыру. Он становился к этому всё более невосприимчивым, хотя ей казалось, что дело было в его обиде на неё. Она поймала его недовольный взгляд и приподняла одну бровь. Боже милостивый, он, что, взаправду на неё обиделся? Даниэла бы умилилась, но не позволила губам расплыться в ухмылке. Она отодвинула кривую стопку старых папок от себя и устроила локти на столе, всё ещё удерживая перьевую ручку в руке подальше от лица. — Что это? — ровно спросила она, стараясь не веселиться и не проявлять раздражение, потому что кропотливая работа двух с половиной часов, сломанный ноготь и чернила на дорогой рубашке — все её усилия и жертвы скатились псу под хвост. Ачиль скорчил такое выражение лица, что невозможно было не восхититься его выдержкой. Чуть вздёрнутая бровь, немного опущенные уголки губ и тщательно подавленное раздражение — он был почти взбешён, что его погнали по пустяковому делу, будто секретаршу. Но он был сдержан, всегда был крайне сдержан. Даниэла всегда удивлялась этому и завидовала. Казалось, это было в его крови, эта сила, эта внутренняя грация и достоинство. Ачиль был парнем с улицы, к которому она проявила милосердие — жалость — и дала шанс, тем не менее, он вёл себя так, будто это она была ему обязана. Это было удивительно, что Ачиль сочетал в себе те черты, которые в неё пытались вбить по мере взросления и воспитания, тогда как для мальчишки, который был младше её на несколько лет, это было естественно, как дыхание. Ей становилось интересно, от кого Ачиля нагуляла его бедная мать? Он явно был из благородных кровей, из древних, из тех, что вели свой род на протяжении веков. Спустя минуту гримасничества и молчаливых гляделок Ачиль соизволил ответить. — Если это было для тебя так «важно», то не стоило меня в это впутывать. Я тебе не служанка на побегушках, — недовольно заключил он, поправляя шляпу. Даниэла повела плечом и улыбнулась. — Уверяю, если бы ты был моей служанкой, то давно бы лишился своего языка, — слова были лёгкими, а интонация игривой, но было глупо обманываться — это была угроза, стальной прут, обмотанный бархатом. Ачиль закатил глаза. Даниэла широко улыбнулась, тут же приняв безмятежный вид, и отложила ручку в сторону. Да, она бы с радостью лично вырвала бы ему его язык, но Ачиль был так же хорош в молчании, как пылок- Даниэла сморгнула и опустила взгляд на подшитые папки. Да, она просила его разыскать задокументированные хроники тех лет (и Ачиль принёс даже более ранние, чем следовало), но это совершенно вылетело из её головы. Хотелось с досадой цыкнуть, гормоны влияли на неё больше, чем хотелось бы. Даниэла положила руку на вздувшийся живот и легонько побарабанила пальцами, настраивая себя на нужный поток. Ребёнок становился всё более активным и часто отвлекал её мысли, доктора говорили, что всё в порядке, что ничего такого в активности плода нет — знающие повторяли, что её пламя не позволит вылезти каким-либо серьёзным болячкам. Но Даниэла всё больше чувствовала себя уставшей, у неё отекали ноги и болела спина, она стала неповоротливой и ненавидела это своё состояние, не понимая, как её мать могла выносить и родить семерых. Самому младшему было бы семь, Даниэла воспитывала его самостоятельно, пока маленького Раггиро не извела болезнь, которую он разделил с двумя своими старшими братьями — Маттео и Освальдо. Все её братья так или иначе оказались в земле, будто отец был точкой опоры для каждого по-отдельности, а с его смертью всё скатилось для них в тартарары. К своим двадцати одному она осталась сиротой и лишилась почти всех ближайших родственников. Вокруг неё всегда гибли люди, и Даниэла перестала удивляться этому, перестала принимать близко к сердцу. Да, Рим строился не за один день, и осознание должно было прийти к ней, однако даже глядя на первый в своей жизни труп, она не чувствовала в себе ни трепета, ни страха — она даже не понимала, что этот человек был мёртв. С тех прошло много лет, и Даниэла до сих пор не считала это чем-то дурным, чем-то страшным. Было много вещей намного хуже, чем смерть. — Давай так, Ачиль, — Даниэла приподнялась за столом и села обратно, прерываясь и с силой выдыхая через нос: неповоротливость и отёчность её буквально убивали, но она крепилась и зарекалась когда-либо позволять мужчинам в неё кончать. — Реборн, — исправляет он её. Даниэла фыркнула, пытаясь устроиться с прежним комфортом, но теперь она не могла даже откинуться на спинку и не чувствовать тянущую боль в пояснице. Как была не кстати эта его обида. — Прости, постоянно забываю, — пропыхтела она с бо́льшим раздражением, чем хотела, даже с учётом вымученной улыбки, переломившей дрогнувшие губы. Ачиль смерил её пристальным взглядом, но больше ничего не сказал. — Давай так, ты сходишь к Жульетте и попросишь у неё чай, некрепкий, и лимон. Много лимона. И лёд, — торопливо добавляла она, на каждую фразу делая своё ударение. Ачиль вздохнул и поднялся. Он мало говорил о том, что ему не нравилось, и нечасто показывал это на людях, но Даниэла давно его знала и успела за это долгое время изучить повадки и предвестники дурного настроения. Ачиль был темпераментным, да, он был горячим во всех отношениях и, боже, каким у него становился тембр во время приступов бешенства, но. Вся его горячность была в узде, и Даниэла даже представить себе не могла, откуда в нём это. Его сдержанность, его молчаливость, мало какой итальянец умел молчать в течение долгого времени. Она в очередной раз медленно вздохнула и с удовольствием отметила, что всё-таки нашла удобное положение. Нет, с неё хватит, свою мать Даниэла совершенно не понимала. Вероятно, пресловутый материнский инстинкт засох в ней ещё в зачатке. — Леон, — тихо позвал Ачиль. Хамелеон, до этого гревшийся на солнышке на крае рабочего стола, неохотно соскользнул со стопки бумаг на руки своего хозяина. Даниэла проследила за этим боковым зрением и покусала губу, борясь с желанием заказать у Ачиля ещё чего-нибудь. Сладкого. Или, возможно, горького. Грейпфрут, нет, помело. Да, это было бы просто восхитительно. Только она открыла рот, как Ачиль выстрелил в неё мрачным взглядом, отрезающим любые дополнения. Даниэла выпятила губы и обиженно вздохнула. — Будь душкой, Ачиль, не расстраивай своего босса, у неё тяжёлое положение, — наигранно укорительно пролепетала она мягким голосом. Ачиль закатил глаза и надвинул шляпу на глаза, показательно отворачиваясь к двери. — Помело, пожалуйста. И козинаки. — Реборн, — со всем своим спокойствием исправил он. Даниэла закатила глаза и постаралась не морщиться. — Да-да, как скажешь, милый. Если ты принесёшь мне всё это, я — о-о-ох! — буду называть тебя, как пожелаешь! — заверила она, вытягивая ноги под столом, тайком сбрасывая тесные новые туфли, и блаженно выдыхая. Как же хорошо было просто расслабиться в ожидании своего холодного чая, боже, кто бы знал! Ачиль хмыкнул — Даниэле показалось, что было в этом звуке что-то надрывное, истерическое — и молча развернулся под её пристальным взглядом. Ачиль был непредсказуемым, и теперь, когда он становился старше и независимее, то Даниэла теряла почти все рычаги давления на него. Вероятно, когда-нибудь он и вовсе укусит её при попытке погладить, полагая, что она хочет вцепиться в его загривок. Ачиль — Реборн — был таким, в нём проявлялось всё больше каких-то… звериных черт, он становился далёким, заводил секреты и утаивал мысли — у неё были свои пути узнать это — и это было так… печально. Даниэла вздохнула и поглядела под потолок, выискивая там ответы. Ачиль вырастал из того долговязого мальчишки, которого она увидела в первый раз. Он терял наивную веру в то, что ему обязаны за проявленную им добродетель, начинал воспринимать в штыки почти каждое её слово и перечить на каждом шагу. Ему это мало доставляло удовольствия, как, например, ей самой, но Ачиль продолжал, обрастал упрямством и толстой кожей, закрывался в твёрдом панцире, наращивая слой за слоем с каждым днём. Он вытягивался, вырастал из подростковой миловидной красоты и острых углов — все они уходили вглубь, становились углами и сколами где-то внутри него. Сама Даниэла, казалось, совершенно перестала расти (теперь только вширь, ха-ха). Она оставалась низкой, хотя и её братья, и родители обладали более выдающимся ростом. Туфли со значительным каблуком и толстой подошвой помогали сгладить резкий переход между ней и её, скажем так, коллегами, но в остальном… Невысокий рост, по-детскому миловидное лицо, даже тату не особо выправляло положение. Ей продолжали давать меньше лет, чем было на самом деле, но исправлять их Даниэла не собиралась. Это был их просчёт, ей же лучше, она могла ловко использовать это — и пользовалась. Даже Ачиль — Реборн — не мог сказать, сколько ей было лет, хотя сам по себе он был очень проницателен для необученного безродного щенка. Возможно, поэтому ей удалось привязать его к себе — он был неопытным, необученным, не знающим изначально, что улыбки бывают не от радости, а слова несут не то значение, которое было записано в словарях. Ачиль был открыт и амбициозен, себялюбив — и последнее так и не ушло из него, оставшись среди углов и сколов где-то внутри, напоказ он выставлял лишь сдержанность и опасное спокойствие. — Спасибо, — тихо говорит Даниэла ему вдогонку, как запоздалую мысль. Ачиль ничего так и не ответил, выходя за дверь. Она слушала эхо его затихающих шагов и с досадой кусала губы, решив промолчать. В конце концов, кто он такой и что может ей дать? Кривая улыбка легла на губы. Он буквально посвятил юношеские годы ей, он любил её, и трудно было требовать от него большего. Просить остаться рядом? Он не был её цепным псом, но тем не менее был привязан к ножке её мнимого трона. О, ирония. Даниэла прикрывает глаза, продолжая поглаживать живот, чувствуя, как малыш пинает её ладонь. Иногда иронии было слишком много в её жизни. Даниэла поджала губы, глядя краем глаза на документы из архива. Что ж, Реборн заслуживал свободы: всё, что мог, он ей уже дал. Энрико, её муж, тоже. И Даниэлу заботило то, что все, кто был рядом с ней, кончали в земле и пепле. И если Энрико ей было совершенно не жаль, она едва ли его знала, то Реборн бы тем человеком, который мог ранить больней всего — укусить в беззащитную шею, если подпустить слишком близко. Даниэла пустила. И не жалеет, совершенно. Кровь лилась с неё ручьём, ещё пара капель погоды не сделают, но оставляют следы на Ачиле (она всё никак не может отвыкнуть от этого имени). Чем ближе к ней был Реборн, тем ближе она была к нему, и это пора было прекращать. Смерть ходила за ней попятам, забирая всё, что Даниэла хоть самую малость пыталась удержать подле себя. Может, в этом был какой-то высший замысел — великие должны были нести своё бремя в одиночестве, окружённые людьми, которые положили за них свои головы. Считала ли она себя чрезмерно значимой? Вероятно. Но это было единственным её объяснением тому, что всё, что было ей дорого, уходило в никуда.