Die, Die My Darling

Уголки губ упрямо поднимаются вверх каждый раз, когда взгляд проскальзывает по идеально ровным буквам с завитками и аристократичным наклоном. Малфой писал мне письма. Совершенно серьезно. Драко Малфой пишет мне письма каждый день рождественских каникул, и я храню их так бережно, словно на них держится весь мой мир. Вся семья видит, как я первая бросаюсь к утренней почте и потом улыбаюсь, как умалишенная. Папа делает вид, что газета очень увлекательная. Гарри каждый раз неизменно фыркает и закатывает глаза, бормоча что-то о том, что на это смотреть тошно и все это противоестественно, а мама мягко улыбается и гладит меня по волосам, никогда не задавая лишних вопросов. Но как еще я должна реагировать? В последнем письме, которое я перечитываю уже в пятый раз, Малфой рассказывает о том, как они ходили в какой-то магический бар в Лондоне слизеринской компанией и как Уоррингтон так напился, что его пришлось обездвижить и вернуть домой, пока он не начал пытаться задрать рукав своей рубашки. Звучит ужасно, но Малфой рассказывает это так, что хочется смеяться. Я бы никогда в жизни не подумала, что Драко Малфой способен превращать мрачные моменты во что-то комичное. Но это именно то, что он делает. Или история о том, как Блейз остался на ночь в поместье Малфоев, а с утра забыл об этом и вышел в коридор в шелковом халате, наткнувшись прямо на Люциуса. Я так отчетливо представляю все эти картины, что от смеха в уголках глаз появляются слезы. Каждая такая история еще сильнее убивает расстояние между нами, окончательно заставляя признать, что слизеринцы тоже люди. Некоторые — не самые лучшие, разумеется, но даже такие придурки, как Уоррингтон, выдают какие-то человеческие поступки. Жаль, что это открытие в основном останется только моим. Сомневаюсь, что хоть кто-то из Слизерина захочет показать эти свои неидельные стороны в школе, даже если это поможет наладить контакт с остальными факультетами. Впрочем, мне достаточно того, что Малфой делает это для меня. Более чем достаточно. Пальцы бездумно проскальзывают по последним буквам нового письма. «Скоро увидимся, Поттер. Совсем скоро. Береги себя и присматривай за своим бестолковым братом». Это самое большое доказательство того, что между нами все серьезно. Я не представляю, сколько усилий Малфою стоило написать эти строки. Но вот они, здесь, смотрят на меня с наклоном и завитками, показывая, что он готов перейти любую грань, чтобы оказаться ближе. — Рони! — кричит Гарри с лестницы, и не успеваю я убрать письмо и уловить в голосе брата насмешливо-недовольный нотки, как дверь в спальню открывается. Гарри окидывает меня взглядом, выгибает бровь и фыркает. — Во имя Мерлина, ты так и будешь стоять весь день в обнимку со своими бесценными письмами? Я скажу всем, что мы опоздали из-за тебя. Я бросаю в Гарри подушкой с кровати, но он легко ловит ее — спасибо квиддичным инстинктам — и отправляет обратно. — Ты еще и нападаешь на меня? — он нарочито возмущенно качает головой и театрально хватается за сердце. — Должно быть стыдно, серьезно. Ты совсем потерянный случай. Я фыркаю, смерив Гарри недовольным взглядом, но он только шире улыбается. Пока я шагаю к шкафу, он отворачивается, позволяя мне переодеться в алый пушистый свитер. Услышав, что я закончила, он поворачивается, и зеленый взгляд проскальзывает к письме на тумбе: — Я боюсь представлять, что он там такое пишет, если ты так сияешь. Надеюсь, там все прилично, — Гарри морщится, словно даже говорить это вслух больно. Из меня вылетает удивленный смешок, и я шлепаю брата по плечу, когда он подходит, чтобы взять мою сумку: — Гарри! Мерлин, не говори это, это ужасно! Но на деле я улыбаюсь так широко, что губы начинают болеть. Он закатывает глаза, но побороть улыбку тоже не получается. Схватив меня за руку, Гарри тянет меня к двери и, не поворачиваясь, уточняет уже без тени улыбки: — А если серьезно? Все нормально, да? — его голос становится тише, скрежещущим, будто задавать этот вопрос сложно и противоестественно, но ему действительно не плевать. Я вздыхаю и переплетаю наши пальцы, когда мы сворачиваем по коридору к лестнице: — Да. Я бы сказала тебе, если бы что-то было не так. Мы спускаемся на пару ступеней, и Гарри все-таки переводит на меня взгляд, посматривая из-под растрепанной челки. — Правда, Рони? Мы закончили с секретами, помнишь? Мы можем сказать друг другу что угодно. Я облизываю губы и киваю. Да. Пожалуй, теперь да. Пожалуй, мы прошли точку, в которой тайны еще имели какой-то смысл, и от этой мысли внутри разливается тепло. Гарри улыбается и привычно дергает ленту в моих волосах, а потом бросается вниз по лестнице, подмигнув. Из меня вырывается протестующий писк, и я дергаюсь за ним. Ступени знакомо скрипят под ногами — не сосчитать, сколько раз мы носились вот так друг за другом по этой лестнице. Пальцы проскальзывают по лакированным перилам, когда я сворачиваю на лестнице, чтобы не врезаться в стену. Ботинки стучат по деревянным ступеням. Я бы поскользнулась, если бы не бегала здесь тысячи раз — забавно вышло бы вот так свести все усилия близких людей на нет и свернуть шею в погоне за братом. Но такого не случится, конечно, и я дергаюсь за Гарри в сторону кухни. Оттуда разносится мамин смех, и я уже могу представить, как мой бессовестный брат прячется от родной сестры за беременной женщиной. Точно. Как только я проскальзываю на кухню, то сразу вижу все подтверждения. Мама стоит возле стола, персиковый фартук аккуратно повязан поверх домашнего платья, руки в муке. Гарри же выглядывает из-за ее плеча, улыбаясь так широко, что злиться на него невозможно. — Это нечестно! — я возмущенно заявляю и кидаюсь к нему. — Это стратегия! — парирует Гарри. Мы оббегаем маму по кругу — я пытаюсь догнать Гарри, он пытается от меня убежать, — и чуть не переворачиваем миску с тестом. Мама — беременность явно сделала ее мягче — только смеется и раскидывает в сторону руки, ловя нас обоих. — Ну хватит, хватит, — она целует сначала мою макушку, а потом Гарри. — Вам словно вечно по пять лет. Ничего не меняется. Я прижимаюсь щекой к маминому плечу и улыбаюсь. Поменялось столько всего, что и не рассказать. И то, что Гарри выглядит раза в два выше мамы — самая меньшая из перемен. Но кое в чем она права. Не поменялось то, что мы семья, и это мягкое напоминание разливает внутри бесконечное тепло. Мама щелкает Гарри по носу и хмурит медные брови: — Гарри, верни сестре ленту. Сейчас же. Брат прижимает руку к груди в драматичном жесте, всем видом показывая, что не ожидал такого предательства, но нехотя протягивает мне алую полоску. Я показываю ему язык и выхватываю ее, тут же повязав в волосах. — Папа на дежурстве? — схватив горячее печенье с противня и тут же засунув его в рот, спрашивает Гарри. С мамой точно происходят чудеса. Она даже пальцем ему не грозит. Только улыбается и кивает: — Да. Думаю, на всю ночь там останется. Я прикусываю губу, быстро глянув на маму. Она улыбается, говоря это, и вообще просто сияет, но укол вины тут же разрушает радостное настроение. Неуверенно поправив завязки ее фартука, я аккуратно предлагаю: — Хочешь, мы останемся? Нехорошо оставлять ее дома одну. Тем более теперь. Не потому, что что-то может случиться — дом защищен таким количеством чар, что кажется безопасней Хогвартса, да и мама одна из сильнейших ведьм, — а потому что мысль о том, что она будет грустить вечером в одиночестве заставляет сердце сжаться. Гарри с готовностью кивает, но мама тут же всплескивает руками и мотает головой: — Нет-нет-нет. Идите, развлекайтесь. Вас же там все ждут. Конечно, она не согласится. Я фыркаю и качаю головой: — Переживут, — но мама только улыбается и целует меня в лоб, покачав головой. Гарри хмурится, но уже аккуратно отстраняется, хотя все равно переспрашивает: — Точно? Мама запускает пальцы в его волосы, а потом буквально подталкивает нас к выходу: — Точно, точно. Развлекитесь. У вас есть деньги? Гарри быстро кивает, и мы с ним одновременно целуем маму в обе щеки, а потом выскальзываем из кухни. Уже из прихожей, натягивая шарф и шапку, я кричу: — Мы постараемся не задерживаться. Если захочешь спать, не жди нас, мам! Отдыхай! Мама фыркает в ответ, наблюдая за нами из проема гостиной, и скрещивает руки на груди, покачав головой с мягкой улыбкой: — Я всегда буду вас ждать. Вы же мои дети. Я посылаю ей воздушный поцелуй, а Гарри уже помогает мне накинуть алое пальто с широким поясом и капюшоном. Попрощавшись с мамой, мы быстро выскальзываем на улицу. В Годриковой Впадине тихо и спокойно, и вечер уже обнял улочки темнотой. Снежинки медленно срываются с неба, крупные и пушистые. Мы с Гарри выходим из калитки, и магия, выпустив нас, с щелчком возвращается, охраняя маму внутри. Гарри протягивает мне руку и улыбается: — Чур трансгрессирую нас я. Я закатываю глаза и бормочу: — Вот еще. У тебя выходит чудовищно, меня потом постоянно тошнит, — но все равно вкладываю пальцы в широкую ладонь брата.

***

Магические огоньки в стеклянных колбах летают над раскинувшейся в деревушке ярмаркой, освещая ночное небо, переливаются и зажигаются разными цветами. Музыка разлетается от целого уличного оркестра, которым управляет один маг-старичок, размахивая палочкой и выпуская в морозный воздух веселые ноты. Снежинки вокруг вздрагивают и кружатся в такт мелодии, и толпа детей прыгает под ними, смеясь и улыбаясь. Длинные ряды разноцветных палаток растянулись в бесконечность. Здесь можно купить что угодно, увидеть что угодно, найти что угодно. Волшебные ярмарки — самая красочная и непредсказуемая вещь на свете, и все внутри меня пульсирует радостью и предвкушением каждый раз, когда мы оказываемся на них. Рождественские — особенно. Праздничная атмосфера витает вокруг каждой палатки, звенит в каждом радостном смехе, пульсирует в воздухе и разносится на мили вокруг. Мы бродим тут уже часа три. Гарри держит Джинни за руку и постоянно пытается запихнуть меня в ближайший сугроб. Фред с Джорджем заставляют нас хохотать так, что слезы выступают на глазах и приходится вытирать их перчатками. Гермиона смотрит на все так, словно пытается разобрать на атомы каждый магический предмет и каждое представление, а Рон восторженно тащит ее от ларька к ларьку, и глаза у него горят таким неприкрытым детским восторгом, что невозможно не улыбаться. — Рони, — Джордж наклоняется к моему уху справа, подмигнув, и утягивает куда-то. — Спорим, ты проиграешь Фреду? Фред издает протестующий звук, но мы все-таки оказываемся перед палаткой, где за спиной усатого улыбчивого старичка картонные фигурки двигаются по линии, непредсказуемо дергаясь и меняя направления. Я перевожу взгляд на Джорджа и скрещиваю руки на груди: — А ты сам, значит, не рискнешь соревноваться? Гарри натягивает шапку мне на глаза и насмешливо фыркает: — Он уступает право опозориться брату, — за что тут же получает возмущенное ворчание Рона, который упрямо ставит на братьев. Старичок за прилавком улыбается нам и приглашающе разводит руками: — Хотите сыграть, ребятки? Кто будет первым? Взгляд Фреда соскальзывает ко мне, и я тут же заявляю: — Если скажешь: «Дамы вперед», — я решу, что ты струсил. Уизли щелкает меня по носу, но не спорит и шагает к прилавку, лениво размахивая палочкой и театрально разминая кисть. Старичок понимающе кивает, и его озорной серый взгляд проскальзывает от Фреда ко мне и обратно. Но он не комментирует, только напоминает правила: — Двадцать попыток. Потом считаем баллы по количеству сбитых фигурок. Призы сможете выбрать сами, — он широко машет рукой в сторону полок, где громоздятся мягкие игрушки, у которых двигаются глаза, вибрирующие артефакты и плюшевые цветы, источающие настоящий аромат. Фред, раскинув руки, кланяется нам с таким пафосом, словно собирается сейчас устроить главное представление в его жизни. Улыбнувшись, он подмигивает мне и торжественно заявляет: — Посвящаю каждое свое попадание ведьме, которая сделала бы это в разы лучше. Я смеюсь — кудряшки трясутся — и шутливо толкаю его в плечо: — Льстец! — улыбка смягчается, когда наши взгляды сталкиваются, и я добавляю. — Но профессиональный, надо признать. Наша компания заливается хохотом. Рон подбрадривающе свистит. Джордж складывает руки рупором и выкрикивает ерунду, вроде «вперед!», «не опозорь семью, брат!», словно Фред на каком-то серьезном соревновании, а не собрался выиграть игрушку на обычной магической ярмарке. Заклинания у Фреда всегда выходили чистые и четкие. Сколько бы хаоса ни было в близнецах, на самом деле очевидно — нельзя изобретать столько всего гениального, плохо владея палочкой. Вспышка за вспышкой, каждая сопровождается криками и улюлюканьем. Губы Фреда растягиваются все шире и шире с каждой падающей картонкой — нарисованные пикси, саламандры, садовые гномы. Фигурки падают и падают, а старичок-хозяин лавки драматично прижимает ладонь к груди, качая головой, словно уже просчитывает, что разорится на призах. Когда Фред заканчивает, двадцать картонок сбиты. Он поворачивается к нам, улыбаясь от уха до уха, и театрально кланяется. Я вместе с остальными радостно аплодирую и смеюсь, улюлюкая. Джордж обнимает брата, драматично всхлипывая, будто тот получил Орден Мерлина. Джинни пищит, Гарри смеется. Гермиона — надо отдать ей должное — не отстает от хаоса, радостно улыбаясь. — Выбирайте приз, — старичок машет рукой на полки. Фред не сомневается ни секунды. Я тоже не сомневалась. Это так очевидно, что я закатываю глаза, запрокинув голову, но все равно улыбаюсь так широко, что сводит губы. Через мгновение у меня в руках оказывается двадцать огромных плюшевых цветков, которые пахнут скорее магией, чем цветами, пульсируют и переливаются. — Все для тебя, Рони, — усмехнувшись, заявляет Фред, оставив быстрый поцелуй на моей шапке на лбу. Я активно изображаю недовольство, потому что придется таскаться всю ярмарку с этой охапкой, но на самом деле внутри так тепло и хорошо, что получается совсем ненатурально. — Юная леди будет пробовать? — старичок переводит на меня взгляд и жестом приглашает подойти. Нет тут ни у кого сомнений, что я попаду. Доказывать что-то друзьям нет смысла. И я все еще не хочу лишний раз прикасаться к палочке, словно она может натворить что-то без моего ведома. Я перехватываю охапку цветов, пытаясь засунуть их подмышку — пальто тут же перекашивается и сбивается набок, — и мотаю головой: — В другой раз. На мгновение в нашей компании повисает тишина. Гарри опускает руку мне на плечо, подтягивая к нему. Джордж моргает, приоткрыв рот, но Фред тут же вклинивается, вскинув руки и громко заявив: — Вы посмотрите на эту благородную леди, — повернувшись ко мне, он подмигивает и добавляет. — Спасибо, что великодушно решила сохранить мое достоинство. Он быстро касается моей руки в перчатке — молчаливое секундное «я знаю» без единого слова. Мой взгляд соскальзывает по его лицу с неприкрытой мягкой благодарностью. — Ну, как пожелаете, — соглашается хозяин лавки. Через мгновение мы уже отворачиваемся и шагаем дальше вдоль цветастых палаток. Ни одного слова про эту ситуацию. Ни намека на то, что все поняли, что случилось. Ни грамма осуждений. Гарри, вывернувшись из рук Джинни, исчезает возле одной из лавок. Я успеваю только моргнуть. Внезапная волна паники дезориентирует, приглушив музыку, голоса и смех волшебников, отправив ярмарку на задний план реальности. Но ничего не происходит. Через мгновение только пальцы Фреда сжимаются на моем локте, и он дергает меня в сторону. Сердце снова пропускает удар, но меня тут же оглушает детский смех — группа малышей пробегает мимо, чуть не сбив меня с ног. — Эй, осторожней, малышня, — смеясь, кричит им вслед Фред. Дети оборачиваются, на бегу бросают извинения, но ни на мгновение не кажутся на самом деле виноватыми. Фред поворачивается ко мне и улыбается. — В порядке, Рони? Мерлин, что со мной случилось? Какое-то идиотское помутнение. Я заставляю себя улыбнуться и киваю: — В полном. Спасибо. Времени осмыслить случившееся не остается. Гарри выныривает из толпы, и улыбка на его лице такая широкая, что я сразу понимаю — ничего хорошего ждать не стоит. На его голове возвышается огромная вязаная шапка с помпоном в виде льва, который, как живой, двигается, открывает пасть в беззвучном реве и ходит по макушке, как по клетке. — О, нет-нет-нет, — я начинаю, вскинув руки и пятясь, но проще сбежать от Пожирателей Смерти, чем от Гарри Поттера, который улыбается от уха до уха. — Брось, Рони, — Гарри дергается за мной и стягивает с моей головы шапку под всеобщий хохот. Кудри тут же рассыпаются повсюду — лезут в глаза, падают на плечи, полностью дезориентируют, шторкой отрезая меня от мира. Гарри пользуется этим и, подтянув меня ближе, водружает на голову новую шапку — такую же, как у него. Друзья взрываются новой волной хохота. К моменту, когда я справляюсь с волосами и засовываю их под шапку, Гарри стоит передо мной, с крайне довольным выражением лица осматривая свою работу, и заявляет: — Идеально. Не жалею ни единого сикля. Рон пытается зарычать по-львиному, и я, не сдержавшись, взрываюсь смехом вместе с остальными. Фред поправляет мою шапку и, скрестив руки на груди, толкает Джорджа локтем: — Давай сделаем что-нибудь в таком духе ей на выпускной? Золотая девочка должна быть гриффиндоркой с головы до ног в такой праздник. Я закатываю глаза, но мы все хохочем и, пошатываясь и врезаясь друг в друга — не из-за пары глотков огневиски, а от простой эйфории хорошей компании и веселья, — двигаемся дальше по ярмарке. Рон отстает, и Гермиона, вздохнув, возвращается за ним, а через минуту уже оттаскивает от подозрительной лавочки со сладостями за воротник. — Он больше на котенка похож, чем на льва, — хихикая, заявляет Джинни, щелкнув брата по носу. Рон делает вид, что дуется, но у него в руках столько леденцов на палочках, что надолго его не хватает. Уизли со всей своей открытой душой раздает свои драгоценности каждому из нас, и мы проходим колдуна, который стоит на высоком помосте и, не используя палочку, снова и снова выдыхает в небо огонь. Пламя взметается в воздух, и все вокруг него подрагивает и искажается — раскаленный воздух не позволяет видеть вещи отчетливо. — Можешь так? — Джинни широко улыбается и толкает Фреда в бок. Тот уже открывает рот и тянется к палочке, но я быстро перехватываю его руку и округляю глаза: — Не вздумай, — потому что мы все прекрасно знаем, что на один удачный эксперимент Уизли могут приходиться десятки провалившихся. Фред, сузив глаза, рассматривает меня с пару секунд, а потом дразняще протягивает: — Даже не знаю. Разве если что у меня найдется занятие получше. Джордж прыскает, чуть не разлив из стаканчика глитвейн, а Гарри показывает ему кулак, но уголки моих губ приподнимаются. Театрально вздохнув, я опускаю руку Фреда на мое плечо и сдвигаюсь ближе к нему: — Видишь? Теперь твои руки заняты. Никак не продемонстрировать мастерство факира. Такая жалость, — я даже прищелкиваю языком, имитируя досаду. Фред мгновенно улыбается так широко, что морозный воздух перестает кусать, сменяясь бесконечным теплом, и притягивает меня еще ближе: — Действительно. Ладно, такое занятие вполне успешно меня отвлекает. Я улыбаюсь, качая головой, и львенок на шапке топчется по моей макушке. Мы двигаемся вперед, и все посторонние мысли растворяются, исчезая из сознания. Давно не было так спокойно и хорошо без повода. Рождество — это другое. Там всегда происходит какая-то магия. А сегодняшний вечер помогает поверить, что даже среди всего хаоса мы все еще умудряемся поймать моменты, когда все как прежде — буквально запутаться во времени и пространстве и вырвать у мира спокойные радостные дни. Я действительно верю в это, пока взгляд не цепляется за пышный шатер — темно-синий, с переливающимися рисунками созвездий на ткани и пышной верхушкой. По земле вокруг струится таинственный дым, едва заметный в зимнем вечере, а над входом висит вывеска, которая заставляет глаз дернуться: «Предсказания мадам Лао». — О, во имя Мерлина, нет, — застонав, я запрокидываю голову и дергаю Фреда в противоположную сторону. Он поддается легко, словно пойдет куда угодно, если я тяну, но толку никакого. Уже поздно. Джинни издает восторженный писк и выкидывает руку, показав на шатер: — Ура! Снова здесь! Давайте зайдем? Пожалуйста, пожалуйста! Это всегда так весело. Мерлинова мать, ничего действительно не меняется. Я словно проваливаюсь во временную петлю, которая из года в год бросает меня в одну и ту же ситуацию. — Нет! — я заявляю так громко, что все поворачиваются. — Ничего веселого там нет. Мы каждый раз туда заходим, и каждый раз случается какая-то ерунда, — Джинни открывает рот, чтобы поспорить, но я вскидываю руку ладонью вперед и добавляю. — Может, когда тебе предсказывают счастье и все такое, это весело, конечно. Но! — я выдерживаю паузу, осмотрев всех. — Нет ничего веселого в сотый раз слушать про свою смерть и смерть всех твоих близких. Гермиона деловито кивает — хоть кто-то в этом хаосе безумства видит вещи здраво. Фред подтягивает меня к нему и наклоняется, шепнув: — Не заводись, Рони. Все хорошо. Никто тебя не заставляет. Его рука даже защитно опускается на мою талию, но на деле и он широко улыбается и не выказывает особых возражений. Но самое жестокое предательство приходит оттуда, откуда я меньше всего ждала. Гарри, уставившись на щенячьи глазки Джинни, вздыхает и, заведя руку за голову, почесывает затылок, сбивая шапку: — Да брось, Рони. Ты же знаешь, что это полная ерунда, — поймав возмущенный выдох Джинни, он улыбается и быстро исправляется. — То, что нам предсказывают — полная ерунда. Все остальное, очевидно, чистая правда. Нет, серьезно? Вы посмотрите на него! Я просто не могу поверить, что Гарри Поттер говорит такое. Кто-нибудь вообще видит, что то, что говорит Гарри, противоречит базовым законам логики? Никто не видит, очевидно, потому что все уже слишком заняты тем, что шагают к шатру, перебрасываясь шутливыми предсказаниями. — Ты наступишь в сугроб! — драматично заявляет Рон, толкнув Джорджа в огромную снежную кучу. Тот уворачивается и быстро парирует: — А ты получишь подзатыльник, — и тут же сбивает брату шапку. Почему они все смеются и идут туда? Я поверить не могу! Сколько можно снова и снова наступать на одни и те же грабли? Фред пытается сдвинуть меня, но, осознав, что я не тороплюсь идти за всеми, наклоняет голову и перехватывает мой взгляд: — Хочешь, останемся здесь? На секунду я даже всерьез рассматриваю это предложение. Даже остаться с Фредом наедине, что вполне вероятно может привести к чему-то крайне странному, что потом заставит меня либо сожалеть, либо умирать от вины, кажется лучше, чем ступать в это чрево Цербера. Но пустить Гарри туда одного? Нет уж, раз мой брат-идиот всерьез хочет получить очередное смертельное пророчество, я должна хотя бы быть рядом, чтобы фыркнуть, закатить глаза и запомнить все — просто на всякий случай. Большинство прорицателей — шарлатаны, конечно. Но кто-то ведь иногда действительно видит будущее. Наверное. Вряд ли кто-то на рождественской ярмарке с маглами и магами. Сюда обычно стекаются те, кто сможет надурить несчастных маглов, попросту считывая очевидную информацию по их виду. Но упрямый голосок все равно требует, чтобы я не оставляла Гарри одного в этом адском шатре. — Пошли уже, — я выдыхаю, потянув Фреда за остальными. Он удивленно моргает, но следует за мной, и через мгновение мы оказываемся внутри. Темная ткань шатра с громким шлепком закрывается, погружая в полумрак, струящийся под ногами дым и запах жженных трав, от которого кружится голова. — Во имя Мерлина, — я бормочу, развернувшись и уже почти шагнув обратно, но врезаюсь во Фреда и заставляю себя не уходить. Подумаешь. Каждый год одно и то же. Я смогу пережить это еще раз. Ничего нового все равно не произойдет, так что какой смысл бежать? Да и Гриффиндор никогда не бежит, даже если это идиотская палатка прорицателей. Сама мадам Лао сидит в центре шатра за круглым столиком, накрытым бархатной пурпурной тканью, расшитой золотыми узорами. Волосы у нее белые, завитые в мелкие кудри, взгляд не отрывается от хрустального шара в центре стола, а запястья увешаны металлическими браслетами. Не сдержавшись, я снова закатываю глаза. Она могла хотя бы попытаться не быть ходячим клише, но, кажется, у них в этом весь смысл. Кто поверит в эту чушь, если не будет соответствующего реквизита? Джинни утягивает Гарри к широкому потертому дивану рядом со столом — можно подумать, к гадалке обычно приходят такие большие компании, что есть смысл держать столько мест. Рон с Герминой и Джорджем присоединяются к Гарри и Джинни. Я не двигаюсь с места, словно ноги вросли в грязный коричневый ковер, а Фред перекатывается с пятки на носки, не решаясь идти без меня. — Добрый вечер! — радостно начинает Джинни. И ничего. Мадам Лао не реагирует. Она так и сидит, не двигаясь, и на мгновение в сознание заползает жуткая ледяная мысль — она вообще жива? Все вопросы рассыпаются, когда ее голова резко дергается наверх, и пронзительный темный взгляд врезается прямо в нас с Фредом. Я цыкаю, не справившись с волной раздражения. Обязательно устраивать эту драматичную сцену? Секунды тянутся. Фред потирает затылок, поглядывая с меня на мадам Лао, но не решаясь призывать меня двигаться. Я поджимаю губы. Прорицательница сверлит меня взглядом. Гермиона вежливо откашливается, а Рон громко начинает: — Простите, мадам?.. Она не реагирует. Ее словно вообще ничего больше не интересует кроме того, что я не хочу участвовать в этом фарсе. Мерлинова мать, ну за что мне это все? Но я уже пришла, и я просто растягиваю пребывание в этом кошмаре своим упрямством, поэтому, раздраженно сдернув шапку и высвободив водопад кудрей, я дергаюсь к дивану. Фред облегченно выдыхает и шагает за мной. Он даже останавливается, вежливо уступая мне оставшееся место рядом с Джорджем, но я мотаю головой и толкаю его туда, буквально усадив. Сама же я опускаюсь на подлокотник и скрещиваю руки на груди. Мерлин, пожалуйста, пусть все это закончится побыстрее. Счастье, карьера, чудесные новости для всех остальных, смерть для меня с Гарри, и мы разойдемся. Я уже сама готова провести сеанс. Волоски на руках приподнимаются, когда взгляд мадам Лао медленно скользит по нашей компании, рассматривая каждого так внимательно, будто она действительно может что-то увидеть. Просто смешно. Но надо отдать должное — театральная составляющая на уровне. Желудок неприятно сжимается. Я просто не выношу всю эту атмосферу, а запах трав такой сильный, что глаза слезятся. Или это от дыма. Мысли путаются. Мадам Лао поднимает руку, и длинный острый ноготок указывает на Гарри. Ее голос разливается по шатру хриплыми распевными нотками: — Тебя ждет великая жизнь. Смешок вылетает из меня быстрее, чем я успеваю сдержаться даже ради приличия. Мадам Лао на меня не смотрит, а вот Джинни шикает и бросает строгий взгляд: — Тише, Рони! Я вскидываю руки ладонями вперед, мотая головой: — О, простите, простите. Действительно ценная информация. Давайте запишем. Вдруг забудем? Фред рядом хмыкает, Джордж улыбается, и даже Гермиона одобрительно наклоняет подбородок. Мадам Лао медленно переводит на меня взгляд, и на мгновение мне кажется, что она прибегнет к этой вечной классике, когда они говорят, чтобы скептики не мешали им работать. Но нет. Она поворачивается обратно к Гарри и добавляет: — Великая, но короткая. Я просто не могу это выносить. Все внутри пульсирует и закручивается в тугие узлы. Губы поджимаются, и я процеживаю: — Да во имя Мерлина, сколько можно? Фред успокаивающе поглаживает меня по плечу, словно это действительно может хоть как-то помочь: — Коротко у каждого свое, — жизнеутверждающе заявляет он. Я фыркаю и открываю рот, но Гарри поворачивается и, перехватив мой взгляд, улыбается и качает головой. Знаю, что ему плевать. Он вообще никогда на это не реагирует. Мы и вправду слышали это столько раз, что и мне бы сейчас не стоило злиться, но упрямая ледяная змейка раздражения проскальзывает между ребрами, стягивая их. Все прорицатели получают удовольствие, выдавая семье Поттеров такие предсказания? Может, у них есть какой-то главный Прорицатель, который им за это доплачивает? Может, конкурс какой-то, о котором мы ничего не знаем? Мадам Лао переводит взгляд на Джинни, и та подается вперед, сдвинувшись на край дивана. Карие глаза мерцают любопытством, и Джинни прижимает ладони к коленям. Годрик милостивый, да она буквально всем телом тянется к этой шарлатанке. Сдавшись, я засовываю свое мнение поглубже и молчу, потирая переносицу. Что сделать, когда люди хотят слушать чушь и верить в нее? Пока сами не поймут, что это бред, их не переубедить. Мадам Лао сужает глаза, рассматривая Джинни, и наклоняет голову к плечу. Крупные серьги звякают. Запах трав становится приторным и тошнотворным. Мне начинает казаться, что она жжет тут травку, видит всякую чушь и называет это магией. — Тебя ждет успешная карьера. Именно такая, как ты мечтаешь, — томный голос наконец разбивает напряженную тишину. О, да неужели? Джинни сильная талантливая ведьма. Я могла бы сказать, что ее ждет потрясающая карьера, не всматриваясь в хрустальный шар и не раскидывая карты. Гермиона — Мерлин милостивый, в наших рядах потери! — одобрительно кивает. Джинни же озадаченно моргает и облизывает губы. Мадам Лао уже почти отворачивается от нее, но Джинни все-таки подается вперед еще сильнее и, переборов смущение, выпаливает: — А семья? Минутку-минутку! Я первая отвечу. У нее будет прекрасная семья с одним невероятным черноволосым волшебником, которого ждет великая судьба. А еще у их детей будут совершенно чудовищные непослушные волосы. Откинувшись назад, я поджимаю губы и скрещиваю руки на груди, уставившись на прорицательницу. Ну, пусть хотя бы мои мысли повторит. Она смотрит на Джинни не меньше двух минут. Переводит взгляд в шар, качает головой так, что волосы падают на глаза. Тонкие пальцы, унизанные кольцами, тасуют карты и раскладывают их. Просто потрясающее шоу. Будто действительно старается. Но, на мой вкус, немного затянуто. Пора бы выдать радостный вердикт. Мадам Лао поднимает голову, посмотрев на Джинни, и на мгновение что-то мелькает в ее лице — густые брови вздрагивают, линия губ смягчается. Голос опускается, но каждый звук разносится отчетливо: — Прости, милая. Пока не вижу. Я хлопаю себя по лбу так сильно, что Фред рядом моргает и перехватывает мое запястье, утянув к себе. Какого бешеного дракла? Нет, правда, это совсем паршивый способ врать. Джинни открывает рот, закрывает, но все-таки медленно кивает. Ее глаза потухают, и во мне вспыхивает столько раздражения, что хватило бы на весь этот нелепо огромный шатер. Неужели нельзя сказать то, что она хотела услышать, раз уж это все равно чушь? Хуже того — Джинни бросает расстроенный взгляд на Гарри, и тот хмурится, растерянно почесав переносицу. О, только не это. Если они еще и поссорятся из-за идиотского предсказания, я стану какой-нибудь важной ведьмой в Министерстве и запрещу прорицания как вид магии. Мадам Лао резко поворачивает голову к нашему углу дивана, и я инстинктивно стискиваю пальцы Фреда. Холодок пробегает вдоль позвоночника. От раздражения, разумеется. Если она хотела произвести эффект театральными движениями и внезапной сменой порядка, то вышло так себе. Затуманенные глаза снова сужаются, пока мадам Лао смотрит на Фреда. Длинный ноготок стукает по хрустальному шару странную мелодию. Никогда не слышала, чтобы кто-то использовал этот дешевый реквизит как музыкальный инструмент. Фред, распрямив плечи, широко улыбается. Слава Мерлину, хоть кто-то в этом безумии сохраняет рассудок и не собирается воспринимать ее слова серьезно. Его большой палец гладит костяшки моих, когда мадам Лао выдает вердикт: — Твое сердце разбито. Катастрофически. Просто, блять, потрясающе. Возмущение закручивается во мне так туго, что ребра словно стягивает. Пальцы Фреда сжимаются на моих сильнее, но это не спасает. Я вскидываю голову и сужаю глаза, уставившись на мадам Лао. Слова слетают с языка острыми раздраженными звуками: — И с каких пор это стало предсказанием? Джордж бросает на меня быстрый взгляд, и самый плохой знак в том, что в его глазах нет ни намека на привычное веселье. Рон, совершенно не разделяющий напряжение, удивленно сводит брови, но Гермиона дергает его за руку, не позволяя пялиться на нас. Джинни закусывает губу, но молчит. Фред же переплетает наши пальцы и поворачивается ко мне: — Рони, да ладно... Что «да ладно»? Я открываю рот, чтобы сказать, что все это полная чушь — так нельзя, так не делают. Плевать на лживые предсказания, но тыкать пальцем в старую рану и утверждать, что она болит, когда это не так, — просто омерзительно даже для фальшивых гадалок! Мой взгляд падает на лицо Фреда, и я захлопываю рот. Легкие сжимаются, с губ слетает сдавленный выдох. Потому что он пытается улыбаться, да. И его большой палец поглаживает костяшки моих пальцев. Но я слишком давно знаю Фреда Уизли, чтобы не заметить в глубине карих глаз застрявшую там боль. Лучше бы я ее не видела. Лучше бы я никогда не думала об этом. Лучше бы мы никогда не заходили в этот проклятый шатер. Потому что теперь я вдохнуть не могу. Вина затапливает, и все дни, которые казались радостными, честными и искренними подгнивают по краям мыслью о том, что все было не так, как я думала. Голос мадам Лао вплетается в хаотичную вереницу мыслей, когда она бесцветно добавляет: — Оно так полностью и не исцелится. Фред моргает, и его пальцы на моих на мгновение вздрагивают. Этого достаточно, чтобы все внутри рассыпалось сотней осколков. Шумно втянув носом воздух, я поджимаю дрожащие губы и сплевываю: — Бред. Просто очередная чушь. Потому что это нечестно. Потому что это неправда. Не должно быть правдой никогда и не будет. Я отказываюсь в это верить. Не буду. Кровь стучит в висках, и я пялюсь на грязный ковер под диваном. Хочется выдернуть руку из пальцев Фреда и вылететь отсюда к мерлиновой матери, но я сижу, не двигаясь. Не могу заставить себя даже голову поднять. Мадам Лао переводит взгляд на Джорджа, будто только что не разрушила мою картину мира своими идиотскими выдумками, и прищелкивает языком. Ноготок стукает по карте, которую она вытаскивает из колоды. — Ты, — она протягивает так длинно, что меня передергивает, — займешь место брата. Во имя всех великих волшебников, можно прекратить эту пытку? Фред выпускает хриплый смешок, покачав головой, но я уже не могу над этим смеяться. Джордж разводит руками, беззаботно пожав плечами: — Это не очень большое откровение, мадам, — насмешливо сообщает он. — Нас постоянно кто-то путает, либо мы сами умышленно кого-то путаем. Просто замечательно, что хоть кто-то тут пока еще в состоянии сохранять хорошее настроение. Впрочем, Фред с Джорджем всегда были в этом лучшими. Рон насмешливо фыркает, кивая. Мадам Лао облизывает губы и медленно качает головой, заставляя серебристые локоны дергаться из стороны в сторону. — Не так, — туманно заявляет она. — Ты будешь именно тем, кто ты есть, это не будет тайной. Но ты займешь место брата. Получишь то, чего хотел он. Я высвобождаю руку из пальцев Фреда и стискиваю виски. Не могу больше выносить эту чушь. Не могу. Фред театрально прижимает руки к груди, послав Джорджу наигранно раненный взгляд, и восклицает: — Предатель! Как ты мог? А, нет, погоди. Как ты можешь? — он прищелкивает языком и пробует снова. — Как ты сможешь? Да, больше похоже на правду, но звучит как бред. Рон прыскает. Джордж дает брату пять. Я начинаю мысленно перечислять рецепт драконьего эликсира — все лучше, чем участвовать в этом фарсе. Перо филина бросить в кипящую воду, четыре раза перемешать против часовой стрелки, добавить три бородавки большой пурпурной жабы... — У тебя будут прекрасные дети, — заявляет мадам Лао, заставляя меня распахнуть глаза и уставиться на нее, чтобы понять, на кого она смотрит. Потому что остались только я, Гермиона и Рон. Волна облегчения заливает с ног до головы, когда я понимаю, что она смотрит на Грейнджер, а через секунду сменяется шокированным выдохом. А какого гребаного фестрала происходит? Зачем она вообще говорит такие вещи семнадцатилетним ведьмам? Сомневаюсь, что это то, что Гермиона хотела сейчас услышать. Джордж шутливо хлопает Рона по плечу, когда тот закашливается, подавившись воздухом. Гермиона смотрит строго перед собой, медленно моргая. Похоже, ее так ошарашивает это заявления, что она совершенно выпадает из реальности и проваливается в безумие, спрашивая: — А карьера? Я разрываюсь между желанием, чтобы встревоженная складочка исчезла с лица Гермионы, и тем, чтобы она получила ответ, который заставит ее прийти в себя и вспомнить, что все это полная чушь. Мадам Лао плевать хотела на мои желания. Она наклоняет голову к плечу, сверля задумчивым взглядом хрустальный шар. Минуту, две. Мои пальцы начинают нервно постукивать по колену. К чему весь этот цирк? Даже если она будет смотреть туда вечно, то ничего там не увидит. Там нет ничего. Гермиона смотрит на мадам Лао так, словно всерьез ждет ответа. Я потираю пальцами виски. Последний бастион здравомыслия падает прямо сейчас. Когда тишина становится невыносимой, мадам Лао поднимает голову и, пожав плечами, отвечает: — Пока ничего не вижу. Что ж, очень прискорбно, потому что я, например, все вижу прекрасно. Гермиона самая умная ведьма нашего поколения. Она уж точно не встретит ни одной проблемы с карьерой на своем пути. Вот ее так точно с руками и ногами оторвут в любой отдел Министерства или в любое другое место. Хотя, конечно, может, мадам Лао считает, что Гермиона Грейнджер внезапно откажется от всех карьерных целей и начнет рожать детей сразу после выпуска из школы. Может, раньше? Кто знает этих гадалок, но у нас остался последний семестр — ей надо поторопиться. Буквально каждая клеточка тела источает скепсис и раздражение. Я не понимаю, как мадам Лао умудряется это игнорировать, но ее это словно совершенно не волнует. Вместо этого она переводит взгляд на Рона и замирает на десяток секунд. Ее губы размыкаются, смыкаются, потом опять размыкаются. О, во имя Мерлина, какие-то проблемы в чтении будущего для этого замечательного доброго парня? Может, дать ей подсказку и намекнуть, что она только что напророчила его девушке большую семью? Я, конечно, не гадалка, но, по-моему, это может как-то сходиться. Мадам Лао улыбается — неожиданно мягко для всей атмосферы шатра и ее острых черт лица, — и покачивает головой, глядя на Рона: — А ты... ты просто молодец. Джордж издает смешок, хлопнув брата по плечу. Джинни довольно улыбается. Я чувствую себя так, словно попала в отделение ментальных травм в Мунго. Это еще менее предсказание, чем то, что она сказала Фреду. Рон моргает, рассеянно глянув на нее. Рыжие брови ползут наверх, но он не спорит и ничего дополнительно не спрашивает — и то хорошо. Только поводит плечами и неуверенно предлагает: — Спасибо? Да, эта точнейшая ювелирная работа заслуживает самых больших и искренних благодарностей. Очевидно. Что ж, на этой прекрасной ноте мы можем закончить. Больше желающих узнать свою судьбу нет, а, значит, мы можем наконец выбраться из этого гадкого шатра. У меня уже глаза слезятся от всех этих жженных трав. Не собираясь дожидаться остальных — почему никто не собирается? — я встаю сама и тяну Фреда за руку, когда голос мадам Лао пытается мне помешать: — Стой. Шумно выдохнув через нос, я резко поворачиваюсь к ней и поджимаю губы: — Не надо. Спасибо, — благодарность царапает горло, словно это самое безумное, что я могла бы сказать. Серебристые брови мадам Лао приподнимаются. Она всматривается в меня с секунду, и этого достаточно, чтобы все внутри завопило в протесте. Снова отвернувшись, я шагаю к выходу из палатки, но на этот раз ноги прирастают к ковру, когда она говорит: — Конечно, не надо. Ты ведь сама все видела. Пальцы холодеют. Я кожей чувствую, как взгляды друзей вцепляются в меня. Какого бешеного дракла? Почему это происходит? Она несет какую-то чушь, а я мысленно подвязываю ее к реальности и сама себя загоняю в угол. Медленно повернувшись, я скрещиваю руки на груди и сужаю глаза, уставившись на прорицательницу: — Да неужели? И что же я видела? Пусть рассказывает, раз все так хорошо знает. Нельзя несколько раз тыкнуть пальцем в небо и попасть. Мадам Лао вздыхает, покачивая головой. Серьги звенят, путаясь в волосах. — Ты сама знаешь, что. Ты просто упорно отрицаешь, потому что боишься, что все так и будет. Желудок неприятно скручивается. Я выпускаю руку Фреда, раздраженно выдохнув, но сдержаться не получается. С губ слетает невеселый смешок, и я качаю головой: — Я не боюсь всякой ерунды. Достаточно реальных вещей, которых стоит бояться, а все ваши... — Ты знаешь, что это так же реально, как и то, что происходит, — отрезает мадам Лао, и ее туманный взгляд становится более четким, словно эффект трав закончился. Неприятный. Пронизывающий. Ненавижу, когда так смотрит. Словно кожу вскрывают и копаются во внутренностях. Сглотнув, я заставляю себя фыркнуть и закатить глаза: — Бред. Я не собираюсь это слушать, — я огрызаюсь инстинктивно и не могу остановиться. — А вам стоит учитывать, что за дерьмовые предсказания платить никто не захочет. Мадам Лао не вздрагивает. Джинни шикает на меня, бормоча: — Простите, она просто... Но мадам Лао на нее даже не смотрит. Она вообще не сводит с меня взгляд и с пугающим спокойствием заявляет: — Предсказания не просят денег. Они предупреждают тех, кого выбирают. Потрясающе. А вот она просит, между прочим. Только дело в том, что эти пафосные реплики никак не заставят меня посмотреть на нее по-другому. — Отлично, — я фыркаю, мотнув головой. — Передайте им мои огромные благодарности. Все внутри пульсируют и вибрирует. Здесь нечем дышать. Виски сдавливает тяжестью. Мне нужно на свежий воздух и налет на пару шатров с уличной едой. Я уже даже начинаю разворачиваться в очередной раз, когда она снова меня окликает: — Стой. О, во имя Мерлина, да сколько можно? Как остановить это безумие? Я готова заплатить ей, чтобы она оставила свои гребаные предсказания при себе. — Дайте угадаю, — я выпаливаю, дернувшись на шаг к ней. Мадам Лао открывает рот, но я не позволяю ей остановить меня. — Вы собираетесь предсказать мне смерть. — Рони, не надо, — Гарри приподнимается, пытаясь перехватить меня за руку. — Все в порядке, пойдем. Но нет. Все было в порядке, когда я готова была просто уйти. Теперь я не готова, поэтому выдергиваю руку из его пальцев и продолжаю: — В картах — Смерть. В шаре — Смерть. Вы смотрите на меня и тоже видите Смерть. Верно? Мои брови требовательно выгибаются, и я впервые вцепляюсь в лицо мадам Лао взглядом, полностью сфокусировавшись на ней. Дыхание сбивается. Пальцы сжимаются в кулаки. Она даже не вздрагивает. Смотрит на меня так, словно то ли не слышит меня, то ли ей совершенно плевать на мои эмоциональные всплески. Грудная клетка поднимается и опускается рывками. Пальцы стискивают шапку. Мадам Лао сужает глаза, уставившись на меня, и наконец выдыхает: — Не шути об этом, девочка. Она ближе, чем ты думаешь. Друзья замираю неподалеку, а внутри меня расплескивается океан такой острой злости, что я не могу себя контролировать. Это просто нелепо. Смешно. Нечестно. — Серьезно? — из меня вылетает рваный смешок, и я широко развожу руками. — Ближе? Где? Здесь? — я театрально поворачиваюсь налево и осматриваю пустое пространство. — Или здесь? — поворачиваюсь направо, помахав руками вокруг воздуха. Мадам Лао шумно втягивает носом воздух, и ее лицо бледнеет: — Не нужно так. Я просто... — Просто хотите меня предупредить? Как же. Как все, — я перебиваю ее и замираю, заметив выражение ее лица. Туманный взгляд напряженно приковывается к пространство за моим плечом, слева. Она смотрит так, словно все сожженные травы наконец-то дали эффект и свели ее с ума окончательно. Закатив глаза, я фыркаю и поворачиваюсь туда, куда прикован ее взгляд, но смешок умирает на губах. Шеи касается холод — острый, ледяной, словно замерзший ноготок прошел по коже из-под уха до воротника пальто. Выдох застревает в горле. Я открываю рот, и меня передергивает. Сердце на мгновение останавливается, а потом колотится так, что голова начинает кружиться. — Рони! — Гарри дергается ко мне, и его ладони опускаются на мои плечи, разворачивая к нему. Я моргаю, уставившись на встревоженное лицо брата, но не могу выдавить ни слова. Мысли растворяются. Это что еще за фокусы? Так нельзя. Эта гребаная прорицательница переходит все границы. Ее голос только добивает меня, подтверждая каждое подозрение: — Я ведь сказала. Таким не шутят. Злость во мне гасится острым неоправданным ужасом. Ледяной и плотный, он сжимается на глотке и мешает вдохнуть, но я заставляю себя дернуться и метнуть в мадам Лао яростный взгляд: — Вы просто... это просто... — Сегодня даже ближе, чем обычно, — заявляет она, не моргнув. Колени подгибаются. Пальцы разжимаются, выпуская шапку, и Гарри умудряется поймать и меня, и ее. Вернув меня в вертикальное положение, он всматривается в мое лицо, и в зеленых глазах столько паники, что это приводит меня в чувство: — Рони? Рони, что происходит? Скажи мне, что случилось? Да что случилось? Лучшее театральное представление из всех, какие я видела. Медленный выдох помогает заглушить колотящееся сердце и гул крови в ушах. Я облизываю губы, встречая взгляд Гарри, и слабо мотаю головой: — Ничего. Все нормально. Просто госпожа прорицательница не жалеет сил на фокусы. Мадам Лао не спорит. Серый взгляд проскальзывает по мне тоскливым последним прикосновением, и это заставляет все эмоции обостриться в разы. К фестралам все это дерьмо. Просто чушь какая-то. Я дергаюсь к выходу из шатра, не попрощавшись. Гарри перехватывает мою руку и шагает за мной. Друзья тянутся за нами — только Джинни задерживается, чтобы расплатиться. Морозный воздух ударяет по лицу, аромат жженных трав исчезает, и я вдыхаю полной грудью, прислонившись к плечу Гарри. Так определенно лучше. Намного лучше. Мы двигаемся куда-то между цветастых шатров, а Гарри натягивает на мою голову шапку и шепчет: — Ты как? В порядке? Есть сомнения, что я вообще когда-то была в порядке. Может, я с рождения притягиваю неприятности? Мерлин просто счел это забавной шуткой и не дает мне выдохнуть ни дня. Но улица приводит меня в чувство, радостные голоса возвращают в реальность, магические вспышки вокруг напоминают, что мы пришли сюда веселиться, и я фыркаю. — В полном, — уткнувшись лбом в плечо Гарри, я качаю головой и выдыхаю. — Клянусь, это в последний раз. В следующем году ноги моей не будет в этих шатрах. Гарри улыбается, поцеловав меня в шапку, и поводит плечами: — Ты каждый год так говоришь. Мы шагаем дальше, мимо лавки с артефактами, мимо волшебника, который показывает трюки с нюхлером, мимо ведьмы, которая предлагает по запаху отгадать зелья. Все возвращается в норму, а через пару минут возле меня оказывается Фред. Широко улыбнувшись, он протягивает стаканчик с горячим шоколадом и яблоко в карамели — алое, с идеальными блестящими боками: — Подумал, тебе это жизненно необходимо. Я наконец улыбаюсь и беру угощения, благодарно кивнув. Фред тут же обнимает меня за плечи и утягивает за всеми, шепнув: — Не обращай внимания, Рони. Близко к тебе только мы. Смешок все-таки вылетает из меня — искренний и настоящий. Но даже когда Фред утягивает меня к катку за остальными, на шее слева все еще пульсирует ощущение ледяного прикосновения.

***

Вечер казался нервирующе спокойно. Слишком тихо в поместье Малфоев. Никаких посторонних, ни мракоборцев, ни гостей, ни Пожирателей. Нарцисса отправилась на очередной званый ужин с подругами — точнее, просто женщинами, которых угораздило занимать примерно одно положение в обществе. Куда делся отец Малфой предпочитал не думать. Хватало того, что его не было. Хватало того, что в поместье можно было дышать, когда он где-то в другом месте. Можно даже помечтать, что он вообще не вернется, хотя Малфой сомневался, что Мерлин окажется к нему так милостив. За окном мягко и неторопливо падал снег, а в библиотеке царила спокойная тишина. Камин мягко потрескивал. Малфой смотрел в огонь, устроившись в глубоком изумрудном кресле, и перебирал в памяти каждую строчку из нового письма Поттер. Блейз лениво растянулся на диванчике рядом, покачивая в руках бокал. Панси, сбросив всю аристократичную грацию, свернулась у него на коленях и задремала — родители сегодня целый день изводили ее и Блейза свадебными планами. Забини держался хорошо, а вот она внезапно начала придираться к каждой детали, словно то, какие цветы будут на перилах лестницы, как-то может повлиять на то, за кого она выходит. Малфой усмехнулся, когда Блейз рассказывал об этом полушепотом. Может, дело в привычном перфекционизме Панси. А может, все куда проще, и она волнуется просто потому, что впервые действительно чувствует что-то настоящее. Как бы там ни было, с цветами кое-как разобрались, и теперь они втроем могли провести спокойный вечер вместе. Глотнув из бокала, Блейз посмотрел на огонь в камине через огневиски и тихо, чтобы не разбудить Панси, выдохнул: — Тебе не показалось странным? Малфой лениво поднял взгляд. Одному Мерлину известно, сколько всего ему казалось странным. Такое безумное количество вещей, что странность утратила свое ощущение. Но отмахиваться от слов Блейза он не стал. Забини вообще редко болтал просто так. — Что? — аккуратно спросил Малфой. Блейз задумчиво вытянул губы в трубочку, помолчал десяток секунд, то ли взвешивая слова, то ли прикидывая, не выпить ли ему еще перед ними. — Да все, — в конце концов выдал он. Как только Малфой собрался закатить глаза, Блейз продолжил. — Слишком тихо и спокойно все каникулы. Сегодня — особенно. А ведь ходили разговоры о чем-то серьезном. Малфою захотелось найти маховик времени и отмотать последние пятнадцать секунд. Сделать вид, что он ничего не слышал. Вытряхнуть из головы каждую мысль, которая пыталась разбить спокойствие. Разговоры ходили, но разговоры ходят постоянно. Ничего конкретного. Какие-то абстрактные заявления о серьезном показном нападении. Но кто, куда, когда, зачем? Все это проскальзывало мимо, словно и не было никаких конкретных планов. Или словно их тщательно скрывали. Мысль пронзила Малфоя, заставив вскинуть голову. Пульс напряженно подпрыгнул, но он тут же попытался успокоиться. — Может, будет что-то потом, — сглотнув, настороженно предположил он. Когда-нибудь потом. Как можно позже. Салазар, им так нужен настоящий перерыв. Спокойствие. Никаких драм. Никаких ужасов. Неужели это так много? Блейз кивнул несколько раз с таким задумчивым взглядом, будто всерьез взвешивает вариант. Малфой уже почти успокоился, когда тяжелый вздох снова разрушил тишину: — Или просто без нас. Мерлин его дери. Сердце снова сжалось, пальцы стиснули бокал плотнее. Почему Забини вечно нужно разрушить каждую попытку самообмана? Почему никто в этом гребаном мире не дает Малфою хотя бы на время притвориться, что все хорошо и быть каждую секунду в напряжении не нужно? Невозможно жить в постоянном ожидании катастрофы. Нервы не выдержат. Малфой медленно поднял взгляд на Забини и, отказываясь поддаваться закручивающейся под ребрами тревоге, нарочито спокойно спросил: — С чего бы? Умышленно. Взвешено. Потому что он прекрасно знал, что ответа на этот вопрос не существует. Если бы они знали хоть один ответ на миллион «почему?», возникающих в их головах, жить стало бы слишком просто. Блейз задумчиво вытянул губы в трубочку. Он не медлил умышленно, Малфой это понимал. Забини действительно взвешивал каждое слово, не желая вгонять Малфоя в панику без причин. — Может, потому что считают нас детьми, — предположил он, хотя в этот аргумент верилось с трудом. — Может, потому что ты теперь очень важный, а я за компанию. Может, потому что мы просто не нужны, — Блейз передернул плечами и качнул бокалом. — Кто ж знает, что в голове у психопата? В этом-то и проблема. Никто не знает. И каждое мелькнувшее подозрение могло в равной степени оказаться как оправданным, так и пустым. Реагировать на все не хватило бы никаких сил. Напряжение повисло в воздухе между ними. Никто ничего не говорил пару минут. Блейз поставил бокал на журнальный столик с глухим звуком. — Монтегю сегодня планировал встречу, — аккуратно напомнил он. — Потом отменил. Малфой кивнул. Он это прекрасно помнил. Но насчет Монтегю он не сомневался — тот точно доложил бы ему, если бы что-то происходило. Хотя кто знает? Это все-таки куда серьезнее, чем копошение в школе. — Этан пропал куда-то. Первый сказал, что не сможет прийти на встречу и у него в это время планы, — продолжил Блейз, и Малфой чувствовал, как тот обдумывает каждое слово. — Луис тоже. И Брекшоу, — он выдержал паузу, пытаясь припомнить что-то наверняка достоверное, а потом подытожил. — Они все не смогли прийти. Челюсти Малфоя стиснулись. Он прикрыл глаза и качнул головой. Больше всего на свете хотелось цепляться за обманчивую мысль, что это просто совпадение. Именно это он и сделал: — Сегодня? Словно вопрос сможет оттянуть неизбежное осознание, которое уже закручивалось внутри Малфоя и сжималось ледяными лапами на горле. Блейз встретил его взгляд и медленно кивнул. Малфой напряженно уставился в камин. В сознании мелькали десятки поводов, событий, важных моментов. Никаких собраний сегодня. Никаких праздников. Никаких званых вечеров. Вообще ничего, за что можно зацепиться. — А что сегодня? — в конце концов спросил он, возвращаясь взглядом к Блейзу. Тот покачал головой сразу — явно думал о том же — и отозвался: — Ничего особенного, вроде. Еще пару минут они помолчали, пытаясь прийти хоть к чему-то, достойному внимания. Малфой копался в каждой услышанной от отца фразе за последние дни. Ничего. Вообще ничего, что должно произойти именно сегодня и могло бы послужить поводом. Блейз глянул на Панси на его коленях и бережно провел рукой по ее волосам, а потом поднял голову и моргнул: — А где сегодня Поттер? Малфой ответил моментально, инстинктивно, словно знать ее расписание стало самой естественной вещью в жизни: — На какой-то ярмарке, куда пускают маглов. Слова повисли в воздухе. Малфой ощутил, как они сгустились, закрутились и сжались на висках тугим плотным кольцом. Тишина на десяток секунд залила библиотеку. Потом их взгляды медленно, но неуклонно встретились. — Блять, — выдохнул Малфой. Через мгновение он уже вскакивал из кресла, а Блейз дергался за ним, пытаясь убедить Панси, что ничего не происходит. В конце концов, они ведь не знали наверняка, так что это не совсем ложь.

***

Шарики за очередным прилавком то надуваются, то сдуваются, меняя форму и размер с такой скоростью, что предугадать невозможно. Добродушная ведьма, владелица лавки, улыбается нам, поправляя пушистую меховую шапку, и шмыгает носом, наблюдая за тем, как Гарри промахивается дротиком, потому что тот решает поменять траекторию. — Позор! — хохоча, заявляет Джинни, тут же обняв его сзади и прижавшись щекой к шее. Я показываю Гарри язык и, взяв новый дротик, прикусываю кончик, прицеливаясь. Мне сегодня явно везет — что вообще-то плохой знак, — и дротик попадает ровно в голубой шарик посередине. Тот лопается и взрывается конфетти. — Рони, так держать! — тут же подключается группа поддержки в лице Фреда и Джорджа. Все свистят и улюлюкают, пока мы с Гарри продолжаем бессмысленную дуэль в магический дартс. Итог все равно один. Мы заканчиваем с равным количеством баллов, выбираем одного на двоих плюшевого льва, который машет хвостом с кисточкой, и обнимаемся. — А говорят, не бывает, что побеждает дружба, — улыбается Гермиона. Фред окидывает ее таким взглядом, словно она сморозила несусветную глупость, и с драматично серьезным выражением лица заявляет: — Это не имеет ничего общего с дружбой, мисс Грейнджер. Судьба доказывает, что Поттеры не могут отличаться даже очками в дартс. Все заливаются смехом, я засовываю плюшевого львенка в сумку, и мы двигаемся по ярмарке дальше. Джинни утаскивает Гермиону в сторону косметической лавки, хотя не похоже, что Грейнджер в восторге от идеи. Рон, растерянно моргнув, следует за ними. Фред с Джорджем устремляются к дальней пиротехнической лавке — то ли чтобы засмущать хозяина, то ли их действительно что-то там интересует, — и мы с Гарри остаемся вдвоем. Сделав пару шагов по скрипящему снегу, Гарри берет мою руку, переплетает наши пальцы, а потом затаскивает меня в тихое пространство между шатрами. Музыка все еще долетает до нас, как и смех и голоса, но уже тише, отдаленно, словно кто-то поставил заглущающие чары. Вокруг никого. Зеленый взгляд проскальзывает по моему лицу внимательным требовательным прикосновением, и большой палец Гарри поглаживает костяшки: — Хотел убедиться, что ты... — Я в порядке, — я улыбаюсь, и на этот раз даже не приходится врать. После шатра с предсказаниями прошло часа полтора. Время всегда чудовищно быстро стирает острые эмоции, когда речь заходит об этой ерунде. Осадочек, конечно, остается, но он остается постоянно. Может, это неотъемлемая часть фамилии Поттер. Гарри облегченно выдыхает и качает головой: — Надо было тебя послушать и не идти. Хотя бы остаться с тобой снаружи. Прости, я просто идиот. Знаю же, как ты остро реагируешь на всю эту чушь. Я возмущенно фыркаю, мотнув подбородком: — Остро реагирую? Во имя Мерлина, Гарри! Я ни на что не реагирую остро. Меня просто бесит... Я прикусываю кончик языка, осознав, что за мгновение настолько завелась, что уже размахиваю руками, и опускаю их с усилием. Гарри скептически сводит брови, уголки губ приподнимаются, и весь вид буквально кричит: «Ну-ну». Но через мгновение на его лицо возвращается серьезное выражение, улыбка сползает, и Гарри перехватывает мою руку. Наклонившись, он утыкается лбом в мой лоб, боднув, и медленно проговаривает: — Ты же знаешь, что я ничему не позволю тебе навредить, Рони? Правда ведь знаешь? Я улыбаюсь, боднув его в ответ. И вот так легко все напряжение вытекает из каждой мышцы, заменяясь теплым и уютным чувством, которое появляется только рядом с семьей. — Конечно, знаю. И это правда. Может, дело просто в том, что волнуюсь я вовсе не за себя. Грохот раздается так резко и внезапно, что мир теряет очертания, заполняясь единственным звуком. Землю потряхивает. Меня пошатывает, и руки Гарри тут же перехватывают меня за локти, хотя он сам едва удерживается на ногах. Пару мгновений мы моргаем, уставившись друг на друга, а потом реальность возвращается хаосом голосом — крики, вопли, плач, треск заклинаний и далекий безумный смех. Сердце замирает, а потом подскакивает к горлу, начиная отчаянно колотиться. Глаза округляются, и я распрямляюсь, дернув руку к карману пальто. Пальцы сжимаются на палочке в тот же момент, что и у Гарри. Хаос обрушивается на ярмарку за одну секунду. Крики не стихают. Запах гари и едкий дым разносятся между шатрами со скоростью вспышек заклинаний. Маглы и волшебники бегут, толкаясь, обезумевшей от ужаса толпой — тени мелькают и падают в наш укромный уголок. Какого дьявольского фестрала? Гарри дергается к выходу из нашего укрытия, но тут же останавливается и резко поворачивается ко мне. Он не задает вопросов. Не пытается выяснить, что происходит. Никто из нас не знает. Пальцы вцепляются в мои плечи, и он наклоняется ко мне так, чтобы получилось перекричать безумный поток звуков: — Трансгрессируй домой, Рони. Давай. Сейчас. Возмущение вспыхивает во мне наравне с ужасом, и я отталкиваю его руки, вскинувшись: — Нет, я... — Джинни! — Гарри отворачивается, пытаясь позвать Уизли, но никого из друзей не видно, и едва ли кто-то услышит крики в таком хаосе. Перехватив руку Гарри, я дергаю его в сторону, которая, по моим подсчетам, через другие шатры должна привести нас туда, куда ушли Джинни с Гермионой. Вырвавшись из укрытия, но все еще не в самую гущу, мы с Гарри инстинктивно отражаем чье-то заклинание, и он дергает меня за локоть, заставляя пригнуться как раз вовремя, чтобы алый луч пролетел над моей головой и врезался в холщовую ткань шатра. Переводя дыхание, я бегло осматриваюсь, и пальцы холодеют. Фигуры в черных мантиях и серебристых масках. Много, рассеявшиеся между посетителями, несущие хаос и разрушение. Мерлинова мать. Голова поворачивается в тот момент, когда боковое зрение цепляет крошечное движение. Мальчик лет семи бросается в толпу, а фигура в черной мантии взмахивает палочкой. Я дергаюсь в ту же сторону, замахнувшись, и отбиваю заклинание как раз вовремя, чтобы оно не дотянулось до мальчика. Тот падает, но больше от испуга, чем от реального вреда, а фигура в мантии поворачивается ко мне. Но Пожирателю приходится снова взмахнуть палочкой и отбивать заклинание, потому что Гарри уже подбирается, нападая в ответ. Я поворачиваюсь к нему, когда Пожиратель проваливается в ворох горящей ткани шатра. Взгляд мечется по лицу Гарри, и я дергаю головой в сторону дальних шатров: — Иди! Приходится кричать, чтобы можно было услышать хоть что-то. Гарри тычком возвращает на переносицу съехавшие очки. Зеленый взгляд, обычно спокойный и вдумчивый, сейчас хаотично дергается от меня к мальчику и дальше к толпе, пытаясь охватить сразу всю катастрофу, словно это возможно. — Нет, — он мотает головой. — Я тебя не оставлю. Мальчик поднимается с подмерзшей земли и в ужасе осматривается, пытаясь понять, куда бежать, но выбор не из простых, потому что ад окружает со всех сторон. Перехватив взгляд Гарри, я вцепляюсь в его плечи и требовательно кричу сквозь вопли и треск заклинаний: — Ты считаешь меня беззащитной? Гарри поджимает губы, но времени на разногласия нет — где-то вдалеке взметается столб черного пламени и крики усиливаются, становясь такими пронзительными, что в ушах звенит. — Вовсе нет, — яростно выдыхает он. На секунду наши взгляды встречаются, а потом Гарри подтягивает меня к нему, оставляет на лбу быстрый крепкий поцелуй и добавляет. — Я тебя найду. Я киваю, бегло сжав его пальцы, и мы разворачиваемся, бросаясь в разных направлениях. Я не позволяю себе смотреть ему вслед — только так получится заставить себя бежать не за братом, а к мальчику. Оказавшись возле него, я быстро протягиваю руку — времени на уговоры и обнадеживания нет, но мальчик так напуган, что маленькие пальцы тут же оказываются в моей ладони. Отлично. Можно сказать, полдела сделано. По крайней мере, так я себя успокаиваю. Обернувшись, я пытаюсь придумать хоть какой-то план, но все вокруг грохочет, пылает, трещит и превращается в руины с такой стремительной скоростью, что ни один план не переживет. Надо как-то увести ребенка в безопасное место, но где безопасно? Что-то подсказывает, что трансгрессировать отсюда я не смогу, а если и смогу — то вернуться точно не получится, а это мне решительно не подходит. Поэтому я сжимаю руку мальчика и дергаюсь вперед, виляя между полыхающими палатками, выбирая менее людные повороты и стараясь не попасть в основной поток. Ноги двигаются инстинктивно, сердце грохочет, но пальцы держат маленькую ладошку крепко, не позволяя мальчику отставать. Алая вспышка справа заставляет вскинуть руку с палочкой и отбить заклинание. Взгляд цепляется за фигуру в капюшоне, и я посылаю в нее заклинание на бегу, но промахиваюсь. Земля взрывается комьями грязи и снега прямо перед нами, и я торможу так резко, что мальчик врезается в мое бедро. Ладно. Так бежать не получится. Обернувшись, я заталкиваю мальчика за спину и стискиваю палочку так, что ногти впиваются в ладони. Взгляд приковывается к Пожирателю, не оставляя ему ни секунды на неожиданное нападение. Никаких драматичных разговоров. Никаких оскорблений или размышлений. Вокруг слишком шумно, дым просачивается вокруг, глаза щиплет, и сосредоточиться сразу на всем не получается. Пожиратель посылает заклинание. Я отбиваю и посылаю ответное. Лучи сталкиваются, сердце грохочет, снег под ногами превращается в мокрую грязь. Мальчик скулит за моей спиной. Я двигаюсь по наитию. Нет времени просчитывать. Ты либо умеешь владеть палочкой в таких ситуациях, либо умираешь. Я умирать сейчас не собираюсь, даже если прорицательница решила, что смерть где-то поблизости. Алая вспышка задевает щеку, оставив яростный кровавый порез. Я не морщусь, хотя боль прошивает волной, и именно это помогает послать ответное заклинание так быстро, что Пожиратель заваливается на спину грудой черной ткани. Мгновение, чтобы выдохнуть. Я не хочу думать, жив ли он. Я не хочу думать, какие заклинания использовала. И сейчас я не буду. Повернувшись к мальчику, я хватаю его руку и дергаюсь вперед. Взгляд судорожно мечется по тому, во что превратилась ярмарка, выискивая путь к безопасности. Сердце грохочет в висках. Маленькая ладонь в моей руке заставляет искать возможности даже там, где их быть не может. Бежать от звуков, а не на них. Мы оказываемся на краю ярмарки, ближе к деревушке, которую словно охватил беспробудный спокойный сон, не позволяющий жителям заметить, что происходит буквально у них под носом. А, может, все просто собрались на ярмарке. Пнув вперед камень и убедившись, что никакие блокирующие чары не выставлены, я порывисто оседаю на корточки перед мальчиком и сжимаю обе его руки. Взгляд скользит по испачканным щечкам, растрепанным черным волосам и натыкается на ужас в синих глазах. — Слушай меня, хорошо? — я выдыхаю и, только дождавшись короткого кивка, продолжаю. — Беги как можно глубже в деревню. Если получится найти паб или что-то такое, иди к людям, рассказывай, что происходит, они тебя уведут. Если нет, пытайся попасть в любой дом и прячься в шкафах или подвалах, — я свожу брови и крепче сжимаю руки мальчика. — Понял? У него от страха дрожат губы, но он поднимает на меня взгляд, растирает щеки и решительно кивает. Я заставляю себя улыбнуться и подталкиваю его к деревне, уже разворачиваясь, чтобы вернуться на ярмарку — сколько еще там таких детей, которые в ужасе и не представляю, как выбраться? — Стой, — маленькие пальчики хватают мое пальто сзади, и я удивленно оборачиваюсь. — Я Карл. Как тебя зовут? Нет на это времени. Все разумные бы так сказали. Но всегда ведь можно найти секунду на что-то человечное. Облизнув губы, я заставляю себя улыбнуться и, растрепав его волосы, выдыхаю: — Я Вероника, Карл, — обняв его, быстро и едва ощутимо, я все-таки разворачиваю его в сторону деревни и подталкиваю туда. — А теперь беги. Мальчик бросает на меня последний взгляд и срывается на бег. Я только после этого разрешаю себе все-таки кинуться в противоположном направлении, теперь на звуки хаоса, а не от них. Масштаб трагедии явно увеличивается. Палатки, мимо которых я бежала всего пару минут назад и которые оставались нетронутыми, теперь полыхают. На земле, в снегу, лежат люди с распахнутыми глазами. Дым мешает дышать. Я холодею, потому что не уверена, что видела что-то более чудовищное. К горлу подкатывает тошнота, но я заставляю себя пробираться все дальше, в гущу событий. Со спины обезоруживаю одного из Пожирателей, который сжигает лавку, где всего пару часов назад Фред выиграл мне плюшевые цветы. В горле першит, когда взгляд цепляется за ворох мантий и копну седых волос на земле прямо перед лавкой. Я заставляю себя моргнуть и бежать дальше. Кто-то толкает меня, я толкаюсь в ответ, пытаясь пробиться через поток несущихся в ужасе людей. Крики и треск оглушают. Мир вертится, превращаясь во вспышки цветов, резкий запах гари и крови и потоки отчаянного ужаса, которые заполняют каждый дюйм ярмарки. Я выныриваю из потока, и боковое зрение цепляет море черных кудрей и юбок. Только потом до слуха долетает худший звук, который я когда-либо слышала. Смех, женский, безумный, прорезается через весь хаос, заставляя ноги врасти в землю и уставиться на вытянутую фигуру в десятке шагов от меня. Беллатриса Лестрейндж хохочет, запрокинув голову, а прямо перед ней, прижатая к ней спиной, брыкается и визжит девчонка — не старше меня. Лестрейндж держит ее за волосы одной рукой, а второй водит палочкой по шее. У девушки сбилось зимнее пальто, пшеничные волосы в грязи и растрепались, на щеках замерзшие следы слез. Не знаю, что со мной происходит. Не знаю, почему. Но сзади кто-то словно шепчет в ухо бежать. Незнакомый бескомпромиссный ужас заполняет сознание, на мгновение лишая возможности здраво мыслить. А потом взгляд сталкивается со взглядом девушки, и ее губы складываются в беззвучную мольбу: — Помоги. Она без палочки. Она в ужасе. Она, вероятно, даже не ведьма. Никакой внутренний голос не заставит меня уйти. Рука с палочкой поднимается, и в этот момент Лестрейндж вскидывает голову и в меня вцепляется безумный темный взгляд. Это как тонуть в мазуте. Кожу словно облепляет что-то мерзкое, и Лестрейндж растягивает губы в жуткой улыбке, склонив голову к плечу. Черные беспорядочные кудри перечеркивают лицо, и сердце пропускает удар, толкнувшись потом так сильно, что я едва удерживаюсь на ногах. — Маленькая Поттер, — Лестрейндж пропевает, растягивая каждый звук, и тут же заливается гадким тонким хохотом. Девушка в ее руках в ужасе вздрагивает, закрывает глаза, и ее губы двигаются в беззвучной молитве. Только молитвы не помогут. Никто вообще не поможет — все продолжают кричать, бежать и уворачиваться от заклинаний. Есть только я и палочка в моих руках. Я поднимаю ее, уверенно нацелившись на Лестрейндж. — Отпусти ее, — голос даже почти не ломается, хотя ужас проскальзывает вдоль позвоночника ледяным коготком. Нелепо. Мое требование — просто нелепость. Лестрейндж доказывает это моментально. Она даже не отрывает кончик палочки от шеи девушки, а новая порция смеха заставляет желудок сократиться. Она облизывает губы и, поигрывая бровями, пропевает снова: — А то что, маленькая Поттер? Что ты мне сделаешь? Да и вправду. Что я ей сделаю? Начну колдовать сейчас — девушка умрет почти наверняка. Я сама могу ей навредить. Нет, нельзя поддаваться на эту чушь. Я тут не для того, чтобы отвечать на ее идиотские вопросы. — Отпусти девушку! — я повторяю, и на этот раз голос разносится над ярмаркой куда увереннее, а палочка в руках не вздрагивает. Острые брови Лестрейндж приподнимаются, и она смотрит на меня с десяток секунд, словно только сейчас заметила. Мерлин, она действительно безумная? Что происходит? Проклятый смех, от которого становится дурно, снова ударяет волной. Лестрейндж прищелкивает языком и заявляет: — Сначала догони. Я даже моргнуть не успеваю, когда она хватает девушку и тащит ее вдоль потока бегущих людей — пальцы в волосах, палочка возле шеи. Так быстро. Мерлин, невозможно двигаться так быстро, когда у тебя в руках заложник. Спорить с реальностью нет времени. Думать — тоже. Я бросаюсь за ними, даже не пытаясь смотреть по сторонам. Мир сужается до единственной цели — не дать этой девушке умереть. Она рассчитывает на меня. Она попросила у меня помощи. Я нужна ей. Кто-то врезается в меня — я отталкиваю не глядя, продолжая нестись вперед. Шапка слетает с волос, оставаясь где-то позади. Дым и холодный воздух заполняют легкие, покалывая. Дыхание сбивается. Ботинки проваливаются в растопленную грязь, в которую превратился снег. Мантии мелькают, голоса, вспышки. Я инстинктивно отбиваю заклинание, но не замечаю ничего, кроме темной фигуры, тащащей за собой девушку. Ничего в мире больше нет. Мне надо следовать за ними. Ноги начинают ныть, крики становятся все тише и тише, и я остро осознаю, что больше ни в кого не врезаюсь. Никого вообще нет рядом. Я забегаю за Лестрейндж и девушкой в переулок между двумя металлическими трейлерами, где наверняка останавливались участники ярмарки. Легкие пылают. Я на мгновение позволяю себе упереться ладонями в колени, чтобы перевести дыхание. Взгляд цепляется за темную фигуру Лестрейндж. Она мелькает где-то в конце ряда и тут же исчезает. Остается только безумный смех и голос, доносящийся словно со всех сторон: — Давай, маленькая Поттер. Догони меня. Больная сука. Резко выдохнув, я заставляю себя сглотнуть — в горле пересохло, и дается это с трудом, — и тут же стискиваю палочку плотнее. В ногах разливается тяжесть, но я дергаюсь вперед, то ли двигаясь на голос, то ли инстинктивно. Трейлер за трейлером, расставленные в бесконечные ряды, создают безумный лабиринт. Я сворачиваю между двух, тут же замечая всполох черных юбок. Безумный смех кажется ближе, а уже через мгновение исчезает, чтобы раздаться словно с другой стороны. Блять. Вот только этого не хватало. Она серьезно решила со мной поиграть? Внутренний голос вопит, что это хуже, чем просто сражаться. Что я ступаю на территорию, где точно не смогу победить. Где я даже не понимаю правил. Но какой выбор? Бросить все и сбежать? Нет, ноги двигаются, несмотря на желание остановиться. Я сворачиваю снова и снова, протискиваюсь между металлическими конструкциями, но каждый раз, когда кажется, что я вот-вот доберусь до нее, Лестрейндж ускользает. Голова кружится — в ушах грохочет сердце, всхлипы девушки и безумный смех. Трейлеры кажутся одинаковыми. Я уже не понимаю, где я. Не понимаю, была ли тут до этого. Не понимаю, куда бежать. Не остается ничего, кроме этих жутких звуков, палочки в ладони и отчаянной необходимости все-таки добраться до них, чего бы это ни стоило. — Ну же, дорогая. Не разочаровывай меня, — Лестрейндж пропевает каждую гласную, и к горлу подкатывает тошнотворный ком. Я дергаюсь вперед, уже не ориентируясь даже на звук. Носок ботинка цепляется за что-то, и я чудом не оказываюсь лицом в асфальте, но бегу вперед. Просто вперед. Мыслям тут уже не место. Наверное, именно этого она и добивалась. Возле очередного поворота взгляд снова цепляется за фигуру. Взмах черных волос, испуганный всхлип. Шорох юбок. Я вкладываю в бросок последние силы и вылетаю за угол, только чтобы обнаружить пустой тупик. Вообще ничего. Только стенки трейлеров с трех сторон, нарушающие стройный ряд, темнота и отдаленные звуки сражения где-то на ярмарке. Как это может быть? Невозможно. Я ведь видела ее, видела, она не могла раствориться в воздухе. Это лишено смысла. Отчаянно выдохнув, я двигаюсь вперед, добираясь до середины тупика, когда безумный смех раздается сзади, острый, слишком близкий, чтобы оказаться в другом трейлерном коридоре. Я оборачиваюсь так, что волосы взметаются. Пальцы стискивают палочку сильнее, и я тут же вскидываю ее. Взгляд находит Лестрейндж — она загораживает собой проход, а девушка прижата к ней спиной. Все в том же положении, кончик палочки упирается в шею. — Маленькая Поттер меня не нашла, — безумно хохоча, пропевает Лестрейндж. Внутри закручивается острое раздражение. — Зато я ее нашла. Нет. Это не раздражение. Меня не так легко напугать, но сейчас внутренности стискивает ледяная лапа страха. Как только взгляд Лестрейндж впивается в меня, волоски на коже встают дыбом, и зимняя прохлада тут ни при чем. Сглотнув, я заставляю себя сконцентрироваться на том, что важно — не мои чувства, а девушка. Пальцы сводит, но я не позволяю палочке вздрогнуть. — Отпусти ее. Лестрейндж вздыхает так тяжело, словно ей приходится в сотый раз объяснять что-то неразумному ребенку, но ничего не говорит. Только прищелкивает языком и качает головой. А я слышу приближающиеся шаги, и через пару мгновений за спиной Лестрейндж появляются еще две фигуры в темных мантиях и масках. Сердце обрывается. Паника стискивает горло. Собственный голос звучит словно со стороны, потому что я не представляю, откуда нахожу на это силы: — Что ж, мне льстит, что ты решила, что тебе понадобится помощь друзей. Губы Лестрейндж, бледные и искусанные, растягиваются в безумной улыбке. Внутренний голос вопит в ужасе, но я не позволяю себе сдвинуться с места. Даже выдавливаю каким-то чудом: — Отпусти ее. Отпусти. Лестрейндж озадаченно наклоняет голову к плечу, уставившись на девушку так, словно могла забыть, что у нее в руках жалобно скулит и дергается человек. — Ее? — она театрально надавливает кончиком палочки на шею девушки. Та тут же вскрикивает и в новом приливе сил заливается громкими рыданиями. Ноздри раздуваются. Поджав губы, я открываю рот, чтобы рявкнуть ответ, но не успеваю. Лестрейндж переводит на меня взгляд и пожимает плечами: — Хорошо. Время рассыпается. В сознании еще звенят ее слова, мысли отказываются их признавать, а Лестрейндж отнимает палочку на пару дюймов, тут же взмахивая ей. Зеленый луч такой короткий, что я едва улавливаю его. Мир словно поглощает тишина. Я слышу только собственный сдавленный выдох. Девушка перестает плакать. Она вообще перестает издавать звуки. И двигаться. Повисает в руках Лестрейндж грудой зимней одежды, а через мгновение та отпускает ее, и звук ударяющегося об асфальт тела разносится в моем сознании бесконечно. Тело парализует. Я не могу двинуться. На горле словно сжимается когтистая лапа. Меня не поражает смерть. Меня прибивает к месту неоправданная, бессмысленная жестокость. Спокойствие, с которым палочка Лестрейндж двигалась, вычерчивая самое чудовищное из непростительных. Безразличие, которое звенит в ночной тишине, как только тело девушки падает на землю. Я даже имя ее не знала. Она просила помочь. Теперь она мертва. А я застряла тут с тремя Пожирателями Смерти, одна из которых — Беллатриса Лестрейндж. Реальность наваливается жестокой оглушающей волной. Ногти царапают ладони. Палочка вздрагивает, и глаза распахиваются в ужасе. Нужно что-то делать. Бежать. Трансгрессировать. Плевать, что убегать из драки — не по-гриффиндорски. Я должна принять, что иначе просто умру тут. Зажмурившись, я пытаюсь трансгрессировать, но ожидаемо ничего не выходит. Магия рассыпается вокруг меня. Заблокировано. Разумеется, заблокировано, иначе все бы уже разбежались. Иначе мракоборцы уже были бы здесь. — Что случилось, Вероника? — воркует Лестрейндж, и мое имя звучит из ее уст даже хуже, чем фамилия. Я едва успеваю среагировать, когда Лестрейндж хохочет и запускает в меня заклинание. Двое Пожирателей стоят у нее за спиной, не двигаясь, но им и не нужно. Я выдерживаю пять вспышек. Отбиваюсь, блокирую, даже пускаю ответное заклинание, но это невозможно побороть. Не Беллатрису Лестрейндж, нацелившуюся на что-то так серьезно. Дернувшись в сторону, я уворачиваюсь от красного луча, врезаюсь плечом в металлическую стенку фургона и вычерчиваю новое заклинание, когда пальцы обжигает магией. Палочка выскальзывает из пальцев, укатившись хотя бы не в руки Лестрейндж, а куда-то в темноту. Ужас заполняет сознание. Я видела во снах, что случается, когда у меня нет палочки. Я знаю, что случается, когда волшебник теряет палочку. Тело дергается вперед инстинктивно, движимое единственной целью — вернуть то, что способно меня защитить. Хотя бы защитить, если не победить. Мне не удается сделать больше двух рваных шагов. Очередной красный луч врезается в меня в ту же секунду, как ночной воздух прорезает безумный хохот Лестрейндж. Меня отшвыривает к противоположному фургону. Спина врезается в металлическую стенку, затылок ударяется с гулким грохотом, и с губ невольно слетает вскрик. Боль ослепляет и только вспыхивает снова, когда я обваливаюсь на асфальт. Воздух выбивает из легких. В ушах звенит. К горлу подкатывает тошнота. Я пытаюсь приподняться на локтях и отдаленно слышу, как искаженный мужской голос заявляет: — Довольно. Забирай ее и уходи. Паника скручивает каждую жилу. Дыхание превращается в рваные неровные выдохи. Я дергаюсь вперед, пытаясь ползти на локтях. Только не это. Пусть лучше они убьют меня здесь. Я не позволю. Не пойду. Не стану тем, что будут использовать против моей семьи. Мысли рваными обрывками мечутся в сознании, ничем не помогая. Я подтягиваюсь вперед, вижу палочку и отчаянно выбрасываю вперед руку, чтобы дотянуться. Короткий квадратный каблук опускается на мою кисть. Из меня вылетает новый вскрик — и от боли, и от неожиданности. Лестрейндж заливается очередной волной смеха, носочком сапога отпихивает мою палочку и пропевает: — Нет уж. Сначала мы немного поиграем. Она все-таки любимица моего дорогого кузена. Там мне не дадут с ней развлечься. Слишком много. Сознание не успевает уцепиться за все, но отчаянно пытается. Где «там»? Поиграем? Кузен? Сириус. Сердце проваливается в желудок, как только имя крестного вспыхивает в голове, и я дергаюсь, пытаясь приподняться на локтях, но не успеваю — голос Лестрейндж складывается в заклинание: — Круцио! От боли перед глазами вспыхивают белые пятна. Тело выгибается. Я не слышу вопль, но горло что-то царапает, и в ушах звенит, пока каждая клеточка вспыхивает и пульсирует агонией. Мыслей в голове не остается. Я пытаюсь прикусить язык, сделать что-то, чтобы хотя бы не кричать, но все бесполезно. Пальцы царапают асфальт, ногти ломаются, но все это не сравнится с тем, как кости словно ломаются и срастаются, только чтобы потом снова сломаться, как по венам растекается огонь, как в легкие проникает тысяча осколков разом. Все прекращается так же резко, как и начинается. Лоб утыкается в колючий асфальт, царапаясь о него. Кровь капает на глаза, но этого я даже не чувствую. Я вообще ничего не чувствую, кроме заливающего сознание ужаса. Все сосредотачивается на единственной задаче — вдохнуть, пока это не приносит чудовищную боль. Голос Лестрейндж доносится словно из-под воды. Она прищелкивает языком и хихикает: — Такая прелесть. Вы слышали, как очаровательно она вопит? Сомневаюсь, что кто-то еще из Поттеров... Она не договаривает. Или договаривает, но новая волна всепоглощающей боли стирает остатки фразы из сознания. Голос хрипнет, становясь совсем чужим. Слезы обжигают щеки. Дышать невозможно. Я барахтаюсь на асфальте, пытаясь найти положение, которое хоть немного сбавит агонию, хотя головой прекрасно знаю, что такого положения не существует. Это хуже, чем с Кэрроу. Хуже всего, что я когда-либо чувствовала. В мыслях не остается ничего, кроме безумного пульсирующего желания, чтобы все поскорей закончилось. Время теряет очертания. Я перестаю различать, что происходит. Все сводится к безумным вспышкам боли и передышкам, которые делают только хуже — дают надежду, что это прекратится. Но это не прекращается, пока попытки цепляться за разум не становятся настолько нереальными, что я забываю, что вообще происходит. Нет ничего, кроме двух состояний: боль и ее отсутствие. Нет никаких звуков, кроме грохота моего сердца, которое не останавливается каким-то чудом. Поэтому я даже не понимаю сперва, что новая волна боли не наступает слишком долго. Не слышу торопливые шаги. Не сразу узнаю острый ледяной голос, который едва долетает до сознания: — Прекрати! — кто-то куда-то идет, ботинок Лестрейндж разворачивается от меня, в ушах звенит. — Ты спятила, Беллатриса? Я моргаю, потеревшись лбом об асфальт. Вдох, рваный и хриплый, наполняет легкие и при этом не кажется, будто я вдыхаю стеклянную крошку. Но попыток двинуться я больше не предпринимаю. Я слышала этот голос. Кто это? Нет, сознание отказывается его признавать. — Не порть мое веселье, Снегг! — капризно требует Лестрейндж. Снегг. Я принимаю фамилию с таким спокойствием, словно это что-то очевидное и неизбежное. Секунда. Две. Сознание цепляется за информацию, сращивает кусочки, и глаза распахиваются. Я дергаюсь, повернув голову так, чтобы заметить Лестрейндж и вытянутую мужскую фигуру в черном рядом с ней. Снегг. Мерлинова мать. Из меня вырывается странный жалкий звук — не то всхлип, не то смешок. Снегг теперь будет на это смотреть? Меня заберут куда-то, вероятно, к Волан-де-Морту, при человеке, которого я годами считала одним из немногих, кому могу доверять? Все становится так очевидно. Он убил Дамблдора. Это он. Он все это время был с ними, Сириус был прав, а я просто полная идиотка, которая слишком нуждалась в ком-то, кому могла рассказать что угодно. Лестрейндж вскидывает палочку, но рука Снегга взметается в ту же секунду, и пальцы в перчатках грубо перехватывают ее запястье. Голос его трещит и ломается, незнакомый, слишком яростный: — Хватит! Да, хватит. Пора прекратить этот идиотский фарс. Я не позволю им меня куда-то утащить и использовать против моей семьи. Но мои грандиозные планы ломаются на этапе, когда я пытаюсь шевельнуться и ничего не выходит. Довольно проблематично сопротивляться, когда не можешь двинуться. Шаги приближаются, и я утыкаюсь щекой в асфальт, когда рядом с сапогами Беллатрисы появляются черные мужские ботинки. Желудок скручивает. Я ничего не могу сделать. Никак не могу их остановить. Ладонь утыкается в асфальт, но у меня не получается даже оттолкнуться. Внутренний голос раздраженно вопит, что я бесполезная идиотка и что если я сейчас ничего не предприму, то все закончится трагично не только для меня. — Мисс Поттер, — ледяной голос Снегга пробивается в сознание даже сквозь писк в ушах. Я шумно выдыхаю через нос, злость внутри закручивается в тугие узлы, затуманивая мысли. Как он смеет? Как он смеет звучать так спокойно? Как он смеет называть меня так, будто мы просто встретились в коридоре Хогвартса после отбоя? Из меня вырывается мычащий звук — лучшее, на что я сейчас способна, — и я дергаю ногой, пытаясь пнуть его. Жалко и мелочно, но что хуже всего — я даже не попадаю. — Не лезь в это, Снегг, — возмущенно шипит Лестрейндж. Я борюсь за каждый дюйм. Хотя бы просто поднять голову и посмотреть, что там между ними происходит. Может, они сейчас подерутся за возможность доставить меня их хозяину, и я смогу уползти? Нет, им придется вести дуэль пару часов, чтобы я уползла хотя бы до следующего поворота. Все мысли растворяются, как только на плече сжимаются длинные пальцы, дергая наверх. Тело сопротивляется, но я все-таки оказываюсь на ногах. Не то чтобы полностью стою, но нахожу баланс, а спина прижимается к чьему-то боку. — Я ее доставлю, — заявляет Снегг подозрительно близко к моему уху. — С чего бы это? — истерично рявкает Лестрейндж, и мой взгляд цепляется за то, как ее пальцы сжимаются на палочке. О, отлично, пусть подерутся из-за меня. Я хотя бы повеселюсь перед тем, как умру. Снегг сильнее сжимает мое плечо, и я нахожу в себе силы дернуться из стороны в сторону с надорванным отчаянным криком, словно звук сам по себе как-то может мне помочь. Хватка на плече становится болезненной. Лестрейндж отворачивается на шум со стороны ярмарки — быстрые хлопки, крики, треск заклинаний усиливается в разы и до нас долетают отрывистые резкие голоса. — Не дергайся, Вероника, — шипит Снегг в мои волосы, воспользовавшись моментом. Я должна ему поверить? После всего этого? Нет уж! Стиснув зубы, я запрокидываю голову, врезавшись затылком в его плечо, но слишком слабо, чтобы всерьез оттолкнуть. Шум от ярмарки усиливается, приближаясь. Двое Пожирателей у прохода оборачиваются и, переглянувшись, вытаскивают палочки: — Мракоборцы. Надо уходить. Торжество во мне вспыхивает, несмотря на отголоски боли и отчаяния, еще пару секунд назад заполнившее каждую клеточку тела. Конечно, они пришли. Конечно, они добрались сюда. Где-то там папа и Сириус, Тонкс и остальные защищают тех, кто не смог за себя постоять, и скоро вытеснят Пожирателей. Я дергаюсь еще раз, набрав в грудь побольше воздуха, и выпускаю очередной вопль, словно его смогут услышать и прийти мне на помощь. Я слабо в это верю, но делаю хоть что-то. Ладонь Снегга с запозданием зажимает мой рот, и он тут же перемещает меня вбок, уставившись на Лестрейндж и повторяя слова Пожирателей: — Нужно уходить, пока можем. Я совершенно некстати горделиво задираю подбородок. Они знают, что не победят, если мракоборцы до них доберутся. Знают! Лестрейндж поворачивается, вцепившись в него безумным пульсирующим предвкушением взглядом: — Зачем? Самое интересное ведь началось. Пусть остается. Безумная самоуверенная ведьма, пусть остается и вернется в Азкабан, где ей самое место. Ей покажут, что она не больше, чем больная психопатка. Шум снова смещается, приближаясь. Я замираю в руках Снегга, прислушиваясь в попытках хоть немного понять, что происходит. Как раз вовремя, чтобы услышать торопливые шаги, совсем близко, совсем рядом, словно кто-то все-таки услышал мой отчаянный вопль и бежит сюда. Снегг сжимает меня сильнее. Лестрейндж поворачивается на звук. Двое Пожирателей тоже. А потом все происходит в одну секунду. Тень выскальзывает из-за угла, и я узнаю ее не по виду, а просто потому что сердце всегда узнает его где угодно, в любой момент. Сириус взмахивает палочкой, и первый Пожиратель отлетает к металлической стенке, врезавшись в нее с жутким хрустом и больше не поднимаясь. Второй следует за ним через мгновение. Сердце замирает и тут же ускоряется так, что я задыхаюсь. Но я отказываюсь оставаться в руках Снегга. Критическая ошибка. Призвав все внутренние силы и гася отголоски боли, я яростно наступаю Снеггу на ногу, кусаю его руку и выскальзываю из хватки. Он пошатывается назад, отпустив меня, выругивается, а я целое блаженное мгновение думаю, что победила. Слезы выступают в уголках глаз, и я дергаюсь вперед, вскрикнув: — Сириус! А через мгновение меня дергают назад за волосы, и острые ногти впиваются в щеку. Я врезаюсь спиной в грудь Лестрейндж, и кончик ее палочки вжимается в мою шею с такой силой, что едва не протыкает. Блять. Я снова все испортила. Хохот Лестрейндж заполняет мое сознание, и мир замирает. Она дергает меня ближе, и я физически чувствую, как она вибрирует восторгом: — Любимый кузен. Какая прекрасная встреча. Я мотаю головой, отбрасывая с лица выбившиеся кудри, и взгляд наконец вцепляется в Сириуса. На мгновение меня прошивает острое облегчение. Непреложное правило — если Сириус рядом, то я в безопасности. Но потом я снова чувствую это. Странный противоестественный холодок за плечом. Сердце останавливается, и я замираю в руках Лестрейндж. Сириус распрямляется. Палочка в его руках не вздрагивает ни на мгновение. Мракоборческая мантия раздувается порывом ветра. Он поводит головой, отбрасывая с лица черные волосы, и первым делом серый взгляд касается моего лица. Намеренно, целенаправленно, точно. Уголки губ приподнимаются в напряженной улыбке, у которой единственная цель — успокоить меня, ободрить, без единого слова сказать, что все будет хорошо, что он рядом, что он не позволит ничему дурному со мной произойти. — Отпусти мою крестницу, — Сириус переводит взгляд на Лестрейндж, всего на мгновение удостоив вниманием Снегга, который оказывается где-то в стороне. Его голос ровный и четкий, но я слишком хорошо знаю Сириуса, чтобы не заметить. Лучше всех, наверное. Поэтому я вижу. Напряженная линия челюсти. Стиснутые зубы. Стальной блеск в серых глаза, просчет сотен возможностей. Палочка действительно не дрожит, но его пальцы сжимаются на древке слишком плотно, белые. Сердце вздрагивает. Я понимаю с пугающей четкостью — Сириус не опускает пока палочку, но он не выпустит ни одного заклинания, пока есть хотя бы крошечный шанс, что это может мне навредить. Отчаяние скребется по задней стенке глотки, вырывая из меня сдавленный выдох. Нет. Нет-нет-нет. Если так, то у нас нет ни единого шанса, и снова только потому что я попала в руки врага. Я не вижу, но кожей чувствую, как бледные губы Лестрейндж растягиваются в торжествующей безумной улыбке. — Нет, — она пропевает отказ, стиснув мое пальто в кулак и вжимаю палочку в шею сильнее. Я дергаюсь, но смысла в этом совершенно никакого. Ноздри Сириуса раздуваются. Мысли мелькают в глазах. Слишком очевидно — если он не попытался напасть до сих пор, то уже не нападет. Серый взгляд соскальзывает в сторону, к Снеггу. Сириус вычерчивает формулу заклинания, красный луч врезается в барьер. Снегг бросает заклинание в ответ. Пара размеренных прощупывающих вспышек, вот и все. Они переглядываются, но никто ничего не говорит. Я пытаюсь повернуть голову, лицо Снегга непроницаемое — такое же белое, сосредоточенное, закрытое. Сириус стискивает челюсти, не опуская палочку, но перестав перекидываться бесполезными лучами. Я не могу дышать. Паника все глубже заползает в сознание, отказываясь утихать. Неправильно. Все это неправильно. Сириус не тот человек, которого можно загнать в угол. Это невозможно. Сириус Блэк — единственный человек в мире, с которым я знаю наверняка, что существует безопасность. Лестрейндж жутко хихикает и дергает рукой, вонзая кончик палочки в мою шею. Из меня вылетает жалкий пищащий звук, и я тут же захлопываю рот, но уже поздно. Потому что эффект неизбежен. В глазах Сириуса вспыхивает эмоция, которую я никогда прежде там не видела. Страх. Он замирает, не двигаясь, а Лестрейндж моментально пользуется этим, надавливая сильнее прямо в уязвимое место: — Хочешь посмотреть, как я убью твою любимую принцессу, Блэк? — она заливается смехом, когда Сириус дергается, словно его кто-то ударил. — Хочешь? Я могу делать это долго. Ни одна мысль в голове не задерживается настолько, чтобы я смогла ее осознать. Сердце колотится в глотке. В ушах пищит, и грудная клетка дергается рывками. Меня не пугают угрозы Лестрейндж. Уже нет. Меня приводит в настоящий животный ужас то, как человек, которого я считала бесстрашным, вцепляется в меня отчаянным взглядом, словно заранее пытается извиниться за все, что произойдет дальше. — Отпусти ее, — рычит Сириус, и я никогда не слышала его голос таким низким и угрожающим. Но Лестрейндж не страшно. Она точно знает, что все карты в ее руках. Она прищелкивает языком и мотает головой. — Разве можно, дорогой кузен? Мы с ней так замечательно проводили время, — она дергает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, и медленно проводит кончиком палочки от подбородка до самого основания шеи. — Правда, маленькая Поттер? Расскажи любимому крестному... — Хватит! — Сириус дергается вперед, но тут же замирает, потому что Лестрейндж угрожающе поднимает палочку, взмахнув. Я жмурюсь, но заклинание так и не прилетает в меня. Ничего. Только застывший Сириус и торжество Лестрейндж, заполняющее воздух между нами. — Палочку, кузен, — требовательно заявляет Лестрейндж, мотнув головой на асфальт под ее ногами. — Или твоя принцесса будет умирать медленно и мучительно. Взгляд Сириуса соскальзывает куда-то вбок. Я отрешенно вспоминаю, что там стоит Снегг. Мерлин, он ни слова не сказал. Даже не попытался вмешаться, но я слишком ошарашена происходящим, чтобы ощутить боль предательства. Худшее происходит. Палочка Сириуса опускается, и сердце проваливается в ту же секунду. Он не отдает ее, но уже не держит с готовностью сражаться. Серый взгляд касается моего лица, а потом проскальзывает к Лестрейндж. Челюсти Сириуса сжимаются, и он раздельно проговаривает: — Я отдам ее, как только моя крестница будет в моих руках. Она уйдет, и потом мы продолжим. Из меня вылетает сдавленный выдох. Нет. Нет, Мерлин, нет. Этого не может быть. Этого не будет. Я отчаянно дергаю головой, словно кого-то интересуют мои слабые протесты. Никто даже не замечает. Между трейлерами разносятся приглушенные голоса и приближающийся топот. Кто-то бежит сюда. — Кажется, ты не до конца осознаешь положение, кузен, — пропевает Лестрейндж. — Не думаю, что ты можешь диктовать условия. Звездный свет падает на лицо Сириуса, очерчивая плотно сжатые челюсти, выделяя острые скулы, превращая серые глаза в яростное пылающее серебро. Я никогда не видела его таким напряженным, и горло сжимается. — Разве? — он стискивает палочку, но не поднимает ее. Шаги продолжаются. Кто-то перекрикивается, но слов не разобрать. Невозможно даже понять, кому из нас может прийти помощь. Лестрейндж дергает головой, тоже услышав звуки. Длинные острые ногти царапают мою щеку. Снегг шумно выдыхает и низко процеживает: — Беллатриса. — Идет, — раздраженно выплевывает она. — Девчонка в твои руках, твоя палочка — в моих. Я отчаянно мотаю головой так, что волосы на мгновение закрывают обзор. Откидываю их как раз вовремя, чтобы увидеть короткий злой кивок Сириуса. Лестрейндж дергает меня, толкая вперед. Каждый ее шаг пинает меня ближе к Сириусу. Ноги едва двигаются, налившись невыносимой тяжестью то ли после круциатуса, то ли от чистого ужаса происходящего. Ритм сердца колотится в ушах. Взгляд приковывается к Сириусу, не отрываясь от его лица. Он все ближе с каждым шагом. Несмотря на ходящие желваки, Сириус находит в себе силы ободряюще улыбнуться. Шорох подтверждает, что Снегг тоже смещается, но я не рискую обернуться, оторваться от Сириуса и проверить, насколько. Шаг. Второй, четвертый, шестой. Меня окутывает знакомый аромат машинного масла, табака и кожи, губы раскрываются, выпуская облегченный выдох. Лестрейндж пихает меня вперед так, что ноги заплетаются. Сириус мгновенно раскрывает руки, перехватывая меня и вышвырнув палочку. Звук, с которым она катится по асфальту, глохнет в безумном биении сердца, когда Сириус обхватывает меня двумя руками, вжимая в его грудь с такой силой, что из меня вылетает воздух. — Все хорошо, принцесса. Все хорошо. Я тебя держу. Руки взлетают, вцепляясь в мракоборческую мантию на его спине. Тело содрогается измученным облегченным всхлипом, и я зарываюсь лицом в грудь Сириуса, цепляясь за него так, словно это самое важное, что есть в жизни. — Как трогательно, — фыркает Лестрейндж, и ее голос звучит дальше, чем я предполагала. Плевать на нее. Не могу думать. Ладони Сириуса обхватывают мои щеки, заставляя поднять голову и встретиться с его взглядом. Он осматривает меня пару мгновений, требовательно бормоча: — Ты в порядке? Цела? — я судорожно киваю, а он тут же оставляет крепкий поцелуй на моем лбу. — Умница. Моя сильная принцесса. Я даже поспорить с ним не могу, хотя похвала совершенно не заслужена. Я вообще не понимаю, что со мной происходит. Ноги ватные, тело бьет мелкая дрожь, сердце колотится так, что ребра трещат. Я никогда в жизни не испытывала такого облегчения, потому что сейчас, теперь, непреложное правило подтверждается: рядом с Сириусом я в безопасности. Ничего не случится. Его голос, хриплый и непривычно торопливый, выдергивает меня из блаженства облегчения: — Ты должна идти, Рони. Бежать. Понимаешь меня? Не оборачиваясь. Слышишь меня? Я не слышу. Отказываюсь слышать. Отказываюсь верить, что он всерьез это говорит. Пальцы сильнее сжимаются на его мантии, губы дрожат, и я хаотично мотаю головой, заставляя кудряшки цепляться за лицо Сириуса. — Нет, нет, нет, я никуда не пойду, — голос кажется чужим, я его не узнаю. — Я тебя не оставлю. Никуда не пойду без тебя. — Трагично, — пропевает Лестрейндж, но я даже не дергаюсь, вцепившись в Сириуса на смерть. Он сильнее сжимает мои щеки и поднимает мою голову сильнее. Его лоб утыкается в мой, и родной запах обволакивает полностью, укутывая в кокон тепла и безопасности. Черные кудри Сириуса путаются с моими и мелко дрожат. — Слушай меня, принцесса. Ты пойдешь, — серый взгляд вцепляется в мое лицо, и он сжимает меня сильнее. — Ты будешь умницей до конца, и уйдешь. Побежишь искать брата или отца. Я найду тебя потом, когда ты будешь в безопасности. Поняла? Нет. Нет, я не поняла. Я отказываюсь это понимать. Я уже в безопасности, потому что нет более защищенного места в мире, чем его руки. — Я не могу, Сириус, — голос трещит и ломается, и Сириус отпускает мое лицо, обхватив меня и снова прижав к груди. — По-моему, юная мисс Поттер настойчиво хочет остаться, — Лестрейндж прищелкивает языком и смеется так, что по спине снова пробегает холодок. Волосы за спиной приподнимаются, словно ледяной ноготок провел по шее, отталкивая их. Я застываю. Сердце пропускает удар, пальцы сильнее сжимаются на мантии Сириуса. Внутри все холодеет. — Я найду тебя, принцесса, — шепчет он, и время замедляется. — Блэк, — процеживает Снегг, и странные хрустящие нотки в его голосе заставляют меня осечься. Шаги приближаются вместе с криками. Сириус толкает меня, ступив в сторону, чтобы я сместилась к выходу из тупика. Я дергаюсь, оборачиваясь. Волосы взлетают, взгляд натыкается на застывшую фигуру Снегга. Наши взгляды пересекаются, и ужас сжимается на горле, когда я замечаю в глазах профессора настоящую панику. Его губы раскрываются, рука дергается к палочке, но голос Лестрейндж оказывается быстрее: — Привет от семьи, дорогой кузен. Моя голова двигается, снова поворачиваясь. Взгляд дергается к лицу Сириуса, и на мгновение я вижу чистую неприкрытую панику в серых радужках. Эмоция, которая никогда не могла появиться на лице Сириуса Блэка. Наши взгляды сталкиваются. Раздается треск. Мелькает зеленая вспышка. Пальцы Сириуса вцепляются в мои плечи с такой силой, что с губ слетает болезненный выдох. Он толкает меня, дергаясь между мной и Лестрейндж, и на мгновение я теряю ориентацию — все превращается в хаос движения, взметающиеся волосы, раздувающийся подол мантии. Когда взгляд снова находит лицо Сириуса, он раскрывает губы, но ни слова не вылетает. Серые глаза стекленеют. Хватка на моих плечах, казавшаяся смертельной, разжимается, и руки Сириуса падают, а потом тело заваливается на меня. Мир останавливается. Мозг просто не в состоянии осознать, что произошло. Хохот Лестрейндж, безумный, дикий, заполняет сознание. Руки инстинктивно вытягиваются, пытаясь поймать Сириуса, но он слишком тяжелый и совершенно мне не помогает. Меня утягивает вниз, вместе с ним, и колени врезаются в асфальт. — Сириус? — мой голос звучит отдаленно, чужой, неузнаваемый, треснувший. — Сириус? Ладони проскальзывают по его плечам, цепляют мракоборческую мантию. Я пытаюсь поднять его голову и смещаюсь, потому что сил не хватает, усевшись на землю. Он не отвечает. Даже не пытается глянуть на меня. Почему он не отвечает? — Сириус? — я пробую еще раз, и ледяной выдох за моим плечом становится очевидней, но я не могу даже повернуться. Пальцы проскальзывают к его лицу, онемевшие, отказывающиеся слушаться, и я отдаленно понимают, что они дрожат. Черные кудри мешают посмотреть на него, закрыв лицо. Я аккуратно отбрасываю их, пропустив пружинки между пальцами. Сердце останавливается. Как только волосы исчезают с лица Сириуса, мне открываются серые глаза. Распахнутые. Стеклянные. Не двигающиеся. Никаких игривых искорок. Никакого утешения. Никакого ободрения. Ничего из того, что он всегда воплощал собой. В груди что-то трещит и ломается, словно ребра впиваются в легкие, в сердце, словно каждый орган внутри скручивается и сжимается. — Сириус, — голос опускается до шепота, и я отчаянно мотаю головой. Ладони обхватывают его щеки, все еще теплые, бледные, как всегда. — Сириус, Сириус, ты меня слышишь? Я бормочу его имя, будто ничего больше не знаю. Ни единого слова. К горлу подбирается тошнота, острая и яркая. Губы дрожат. Пальцы дрожат. Все тело дрожат. Выдохи вырываются сдавленными рваными потоками воздуха, а вдохнуть я не могу. Грудная клетка дергается снова и снова. Глаза печет. Я не чувствую руки. Не чувствую ничего, кроме поглощающей все боли, которая начинается под ребрами и расплывается по всему телу плавящей горячей волной. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Только не он. Это какой-то трюк. Какое-то идиотское заклинание. Хохот Лестрейндж не прекращается, но я не могу посмотреть на нее, на Снегга, на то, что происходит. Ничего вокруг не слышу. Ничего не замечаю. — Сириус! — пальцы вцепляются в мракоборчиескую мантию на его плечах, и я встряхиваю его, пытаясь привести в чувство. Он должен моргнуть. Должен посмотреть на меня. Должен улыбнуться, назвать принцессой, сказать, что мы уходим отсюда. Но он этого не делает. Его голова дергается от моего движения, и волосы вздрагивают, рассыпаясь сзади. Я не могу вдохнуть. Не могу двинуться. Не могу признать, что произошло. Я отказываюсь. Отказываюсь. Хлопая ртом, я сильнее сжимаю пальцы на темно-синей ткани и продолжаю трясти его. Что-то горячее течет по щекам, падая на лицо Сириуса сероватыми каплями. Голова кружится. Желудок сокращается, но отказывается опустошаться, словно тело бунтует сразу же против всего. Тени мелькают. Кто-то куда-то дергается. Я смотрю только на вздрагивающие с каждым моим движением черные кудри, распахнутые серые глаза, ровный аристократичный нос и выдающиеся скулы. На мужественную линию челюсти. На легкую щетину, которая приятно кололась, когда он целовал меня в лоб. На бледные тонкие губы, которые складывались в самую теплую в мире улыбку. Он не двигается. Не смотрит на меня в ответ. Не говорит, что все будет хорошо. Меня оглушает дикий животный вой, жуткий, нечеловеческий, от которого волоски на руках приподнимаются и ребра стягивает ужасом. Через мгновение я осознаю, что мой рот открыт и это мой крик. Звуки царапают глотку, дыхания не хватает, но я не могу прекратить. Ладони проскальзывают, обхватывая Сириуса сильнее, и я дергаюсь вперед, уткнувшись лицом в его грудь. Вопль не затихает, не прерывается, даже когда я пытаюсь хоть как-то сохранять в легких кислород. Я прижимаюсь лицом к шершавой мантии, вдыхая родной аромат. Мир вокруг потухает, исчезая, сужаясь до отчаянных попыток оказаться к нему ближе, отменить последние минуты, до воя, который заглушается его рубашкой, но даже этого не хватает. Я не слышу треск заклинаний над головой. Даже не пытаюсь укрыться от них или сместиться. Не слышу крики. Не слышу звуки трансгрессии. Не слышу топот. Ничего. Кто-то вцепляется в мои плечи, но я только реву громче, дернувшись, вырываюсь из хватки и ныряю обратно к Сириусу. Кто-то гладит мои волосы. Кто-то пытается аккуратно оторвать меня от него, но я отказываюсь, дергаюсь и изворачиваюсь так, словно это поможет вернуть его. Я не слышу, как кто-то шепчет: — Тише, тише, Рони. Иди сюда. Все хорошо. Все будет хорошо. Мерлин, да помогите кто-нибудь. Не вижу, как палочки опускаются. Как волшебники собираются в карман между трейлерами. Не слышу, как другие голоса опускаются до шепота и разносятся. — О, Мерлин, не может быть... — Она не отпускает. — Она видела? — Это Блэк? Не может быть. — Бедная девочка, она была тут. — Пропустите, пропустите меня! — вторая пара рук вцепляется в мои плечи, пытаясь оторвать от Сириуса, но я не сдаюсь. Я отказываюсь отпускать. Я не могу. В мире не остается ничего, кроме дикой безумной потребности цепляться за Сириуса до последнего, и я не собираюсь проваливать хотя бы эту задачу.

***

— Да где, блять, она может быть? — рявкнул Малфой, сжимая палочку и лавируя между трейлерами, составленными в безумном хаосе и превратившимися в лабиринт. Сюда бежали люди. На ярмарке уже почти все закончилось. Оставались только последние стычки, но Пожиратели отступали. Блейз бросил на него напряженный взгляд: — Может, ее вообще тут нет. Может, она все-таки ушла. Хрена с два. Малфой бросил на него скептический взгляд и нырнул в очередной поворот. Если Блейз считал это вероятным хоть на сколько-нибудь, то он ничего так и не понял про Поттер. Он как раз собирался сказать об этом, когда ночь прорезал дикий жуткий вопль. Ноги Малфоя на мгновения вросли в землю. Сердце пропустило удар, а потом подскочило и заколотилось в глотке, норовя вырваться. Он перестал видеть, что происходит вокруг. Не видел, как глаза Блейза в ужасе округлились. Не замечал, как какой-то шум лонесся с другой стороны трейлерного лабиринта. Малфой знал этот звук. Знал всем сердцем, каждой клеточкой тела, потому что он преследовал его в кошмарах. И однажды, когда он услышал его в реальной жизни, пусть даже в разы менее надрывным, это его чуть не убило. — Твою мать, — пробормотал Блейз, дергая головой, но Малфой его не услышал. Тело двинулось инстинктивно. Ноги понесли его на звук, и Малфой сорвался на бег через мгновение. Ничего вокруг. Ни стенки трейлеров, ни голоса, ни грохот собственного сердца, ни попытки Блейза его притормозить. Ничего, кроме сырой заползающей в сознание паники и вопля, который не прекращался. Почему? Мерлин, почему можно так кричать? Почему она не замолкает? Малфой вынырнул из-за угла и чуть не раскрыл себя толпе мракоборцев. Блейз вовремя вцепился в мантию на его спине, удерживая. Глаза округлились. Картина, открывшаяся Малфою, заставила стиснуть палочку так, что дерево затрещало. Мракоборцы стояли так, что между ними как раз проглядывались три фигуры. Или четыре? Малфой не мог точно сказать. Он вообще едва различал что-то, кроме Поттер на коленях на асфальте. Черные кудри дергались из стороны в сторону, она кричала так, что кровь застывала в венах, вмерзая в стенки. Желудок закручивался в тугие узлы, рискуя обрушить на колени и его. Малфой отчаянно подался вперед, чтобы рассмотреть, что там происходит. Джеймс Поттер пытался оторвать дочь от земли. Гарри делал то же самое с другой стороны. Оба бледные, оба что-то судорожно говорили, но Малфой не мог ничего разобрать. Каждый вдох давался через боль. Крики Поттер уничтожали в нем что-то с каждой секундой, сжигали мысли в черные грязные горстки пепла. Он не мог понять, что происходит. Поттер дергалась и от отца, и от брата, и каждый раз снова и снова прижималась к асфальту. Кажется, там мантия? Синяя мантия. Какой-то мракоборец? — Какого хрена? — прошептал Блейз, пытаясь выглянуть за угол. — Да кто там? Из Малфой вырвался сдавленный выдох. Взгляд вцепился в Поттер, и ответ вспыхнул в сознании не потому, что он что-то увидел, а потому что он просто знал. Он знал Поттер слишком хорошо, чтобы не понять, когда она абсолютно полностью уничтожена. Ее брат и отец рядом, относительно невредимые, хоть избранный и выглядел помятым. Значит, оставались... — Блэк, — прошептал один из ближайших мракоборцев, наклонившись к другому. — Мерлин, он бежал сюда, как проклятый, когда мы прибыли. Даже не попытался остановиться и помочь остальным. Будто чувствовал. Малфой пошатнулся. Кровь отлила от лица. Крик Поттер прошел по всему его телу, выворачивая наизнанку. Нет. Салазар, нет. Есть Блэк умер, если она все это видела... Тошнота сжалась на горле плотным тугим кольцом. Поттер снова дернулась, прижимаясь к телу на асфальте — теперь Малфой различал очертания. Выносить это стало невозможно. Остро, болезненно. Он не мог просто стоять и смотреть, как она страдает, как вся боль вырывается из нее с каждым новым криком, но не освобождает ее, а просто окутывает всех вокруг бесконечной скорбью. Малфой дернулся вперед, отринув всякий здравый смысл. В голове осталось единственное желание — поддержать ее, утешить, просто быть рядом, не позволить ей развалиться на части. Только это имело значение. Ему удалось сделать ровно два шага. Добраться ровно до грани обнаружения. Рука Блейза снова вцепилась в мантию на спине Малфоя, и он дернул так, что Малфой чуть не завалился назад. Они оба пошатнулись, вернувшись за угол. — Пусти, — голос Малфоя шипел, он толкался и сопротивлялся не меньше Поттер. Блейз вклинился перед ним, перехватывая за грудки, и впечатал спиной в стенку трейлера. — Прекрати, — глаза Забини полыхали чистой паникой. — Ты ничего не исправишь. Ты только подставишь нас обоих. Она бы этого не... — Отвали от меня! — рявкнул Малфой, толкая Блейза. — Мне нужно быть рядом с ней. Вспомнив о существовании палочки, Малфой вскинул ее, ни секунды не сомневаясь, но Блейз только стиснул челюсти и яростно пробормотал: — Мерлинова мать, Малфой. Он не успел ничего осознать. В секунду пальцы Забини стиснулись на нем плотнее, а потом асфальт исчез из-под ног, крики растворились, и все вокруг превратилось во всполохи цветов и красок. Когда ноги снова обрели опору, отчаяние поглотило Малфоя целиком. Он бросил ее. Он оставил Поттер там, рассыпаться на части в скорби. Тишина поместья Малфоев облепила грязным налетом. Малфой дернулся, но Блейз только сильнее вцепился в его плечо, показывая чудеса упорства, и втолкнул в скрипнувшие черные ворота. Ему удалось дотащить Малфоя, брыкающегося и сыплющего проклятия, до крыльца и поднять туда, когда он вывернулся, бешено глянув на Забини, и рявкнул: — Отвали. Я убью тебя на хрен, Блейз, отвали! Малфой попытался дернуться к дорожке, но Блейз толкнул его в плечо, выбил палочку второй рукой и впечатал в стену снова. Деревяшка с глухим треском поскакала по каменному крыльцу. — Прекрати! — Блейз сблизил их лица. — Прекрати, ей только не хватало сейчас еще и тебя потерять из-за какой-то... — Я должен быть там! — голос Малфоя поднялся, разлетаясь в идеальной тишине, и он снова дернулся, замахиваясь. Блейз увернулся, но чудом. Малфой пытался бить всерьез. Забини не хотел ему навредить. Все превратилось в уродливую совершенно неизящную возню возле стены, пока дверь не распахнулась. Шокированный выдох никого не остановил, как и голос Нарциссы: — Драко? Что происходит? — Забини вцепился в плечи Малфоя и тряхнул его. Нарцисса в ужасе прижала руки ко рту. — Блейз? Кто-нибудь... Рыкнув, Малфой оттолкнул Блейза и почти вырвался из хватки, дернувшись вперед. Забини сдался и, замахнувшись, врезал кулаком в его челюсть, тут же хватая за воротник рубашки, выбившейся из-под мантии. — Да угомонись ты, во имя Мерлина! — Блейз встряхнул его и уставился на алую струйку на губе Малфоя. Нарцисса издала шокированный выдох. Из дверей донесся голос, заставив Блейза только снова выругаться: — Блейз? Он не повернулся, даже когда понял, что Панси тут. Блейз только наклонился к Малфою и, перехватывая его взгляд, размеренно и тихо начал: — Ты сделаешь только хуже, слышишь меня, идиот? Прекрати. Прекрати дергаться, прекрати пытаться... — Во имя Мерлина, да что здесь происходит! — Нарцисса оказалась рядом за считаные секунды. — Я требую, чтобы вы мне объяснили. Драко... Малфой дернулся еще раз, но его голова мотнулась, и он поднял взгляд — безумный, полыхающий, отчаянный, — находя мать. Медленный выдох не помог. Грудная клетка все еще двигалась рывками. Подняв руку, он вытер кровь с губы и звук, который издала Нарцисса, разбил бы ему сердце, если бы только что он не слышал звуки, которые вырывались из Поттер. — Мерлин милостивый, Драко, — Нарцисса протиснулась к нему, оттеснив Блейза, и обхватила двумя руками, прижимая к себе. Длинные пальцы проскользнули по волосам. Она ничего не спрашивала. Малфой перестал дергаться. Блейз с Панси переглянулись, и мрачное выражение лица сказало Панси куда больше, чем могли бы любые слова. Никто не двигался с крыльца следующие сорок минут.