Die, Die My Darling

Тепло в холодном коридоре

Первый снег всегда приходил в Хогвартс так, словно пытался сохранить секрет. Не штормом, не шквалом — одинокая сомневающаяся снежинка пролетала мимо окна, проверяя, готов ли замок, чтобы к нему притронулись ее друзья. Поттер заметила первая. Конечно. Как всегда. Малфой держал ее за руку, пока они шли по коридору после заклинаний. Он провел весь урок, бесстыже наблюдая, как она препирается с Финниганом, и, к собственному ужасу, не ощущал ни ревности, ни злости. Он смотрел, как вздрагивают черные кудряшки, когда Поттер яростно мотает головой, как красная лента съезжает в волосах, как алые губы поджимаются и изумрудные глаза сужаются, когда Симус не соглашался. Она выглядела живой. Словно все прошло. Словно ничего не случилось. Словно Поттер в очередной раз совершала это чудо — вставала, когда все думали, что она не сможет, поднимала голову и шла дальше. Ни единого упрека в сторону Малфоя за то, что он не сказал ей правду сразу. Они вообще об этом не говорили. Только твердые ободряющие прикосновения — я здесь, я рядом, что бы ни случилось. И пока этого хватало. А теперь Поттер стремительно поднималась по винтовой лестнице, пружиня и подпрыгивая на каждом шагу. В ней все еще пульсировала энергия после Заклинаний, и ее хватило бы, чтобы заполнить весь замок. Сейчас это особенно ощущалось. Студенты разошлись на урок, но Малфой не смог удержаться и убедил ее прогулять ЗОТИ, потому что теперь там в любом случае нечего делать. Он думал о том, чтобы поскорее увести Поттер куда-нибудь, где они смогут остаться наедине, и потонуть в неуемной энергии, которая хлестала из нее через край, а она подпрыгивала, минуя ступень за ступенью, и никак не могла перестать говорить: — Представляешь? Я ему говорю: «Симус, ты идиот? В сотый раз — угол нужен другой. Ты все правильно делаешь, просто запястье выгнуть, тогда линия будет четче», — она обернулась, глянув на Малфоя, и округлила глаза. — А он мне: «Я так и делаю, Рони! Ты не видишь что ли?» Малфой улыбнулся, потому что не мог не улыбнуться. Никто бы не смог. Поттер повторяла это в десятый раз, словно ее зациклило на неудаче Финнигана. И неудивительно, потому что ровно после этого он по старой традиции махнул палочкой, и чернильница Поттер взорвалась, чудом не опалив кончики ее волос. Но она не злилась. Малфой видел это слишком отчетливо. Поттер бурчала, притворялась возмущенной, размахивала руками, но на самом деле искренне и глубоко ценила обычный момент со своими друзьями. Вот так просто. На деле, ничего простого в том, чтобы всем сердцем обожать обычные ситуации, не было. Ее каблучки стучали по каменным ступеням, и Поттер буквально тащила Малфоя за собой. С каждым шагом — наверх, наверх, наверх. Словно она не меньше него хотела наконец-то добраться до седьмого этажа и провалиться в уединение Выручай-комнаты. Мир снаружи казался таким же, как и всегда, пока одинокая белая снежинка ни прокрутилась вниз, медленная, целенаправленная и чудовищно хрупкая на фоне бесконечного серого неба. Поттер прекратила двигаться. Абсолютно. Длинные пальцы сжались на перилах. Выдох застрял в горле, и она так и не закончила фразу. Малфой остановился, не задавая вопросов и не издавая ни звука. Не хотелось разрушать момент, который внезапно превратился во что-то важное, хрупкое, бесценное. Его взгляд проследил за ее, и Малфой увидел тоже. Первая настоящая снежинка года, которая беззвучно кричала, что сезон сменился, что что-то мягкое и тихое заползало в каменные стены замка. Малфой посмотрел на лицо Поттер. Тени мелькали по бледной коже, алые губы приоткрылись то ли на незаконченной фразе, то ли от чистого детского восторга. Глаза буквально светились, но не хаотичным огнем, который всегда пробуждал школу, даже когда все хотели погрязнуть во мраке, а чем-то теплым, спокойным. Она выглядела уютно. Она выглядела по-домашнему. Единственное место, куда Малфой снова и снова хотел возвращаться. Еще одна снежинка сорвалась. И еще одна. Небо расслабилось, обрушивая на Хогвартс настоящий снегопад. Малфой шагнул к Поттер, но запретил себе подходить вплотную. Не хотелось разрушать момент. Не хотелось вторгаться в ее пространство сейчас — казалось, что он нарушит что-то священное. Что-то, что она всегда показывала ему. То, как она смотрела на звездное небо и говорила, какое оно красивое. То, как она замечала вещи, на которые Малфой не обращал внимания уже давно. То, как легко она напоминала ему, что вокруг намного больше того, за что стоит сражаться. — Поттер, — голос Малфоя оказался таким тихим и мягким, что он его не узнал. Пальцы Поттер вздрогнули на перилах, словно она и вовсе забыла, что Малфой с ней. Что она вообще куда-то шла, что-то говорила, что жизнь вокруг двигалась, несмотря на снег и ее потрясающую способность остановиться и смотреть на него. — Первый снег, — она выдохнула не громче Малфоя, так аккуратно, словно боялась, что звуки остановят снегопад за окном. Слава Мерлину, что она его не видела. Малфой упорно отрицал бы это, но уголки его губ приподнялись. Не насмешка, не ухмылка. Мягкая аккуратная улыбка, пусть и всего на пару секунд. Он бы фыркнул, если бы это сказал кто угодно другой. Но Поттер даже самые очевидные вещи заставляла звучать так, словно это откровение Мерлина. — Я вижу, — тихо согласился Малфой, всматриваясь больше в ее лицо, чем в разрастающийся снегопад за окном. Тишина между ними протянулась странная. Мирная. Теплая, несмотря на прохладу, давящую на стены замка. Факелы на стенах потрескивали. Малфой слышал каждый глубокий вдох Поттер. Снегопад не стал достаточной причиной, чтобы отвлечься и не заметить, как ее дыхание сбилось, когда он придвинулся к ней. Пальцы Малфоя коснулись перил рядом с ее — длинными, аккуратными, изящными. Перила оказались холодными. В груди у Малфоя растекалось тепло. Его плечо прижалось к плечу Поттер — медленно, аккуратно, все еще не рискуя делать резкие движения. Они трогали друг друга уже столько раз, но именно сейчас каждый дюйм расстояния, каждое крошечное изменение казалось чем-то бесценным и важным. — Ты всегда так смотришь на снег? — его вопрос раздался тихо, прямо над ее кудряшкой, и та вздрогнула. Малфой проследил за ней взглядом, будто это его любимая картина. Может, так и было. Поттер вздохнула. Он ощутил движение ее грудной клетки так отчетливо, словно она прижималась к нему вплотную. Уголки ее губ приподнялись в мягкой улыбке: — Как? В глубине души Малфой знал ответ. Всегда знал, и это его завораживало даже больше безумных черт Поттер. Но он все равно отозвался: — Так, будто он идет только для тебя. Поттер издала странный звук — то ли фыркнула, то ли хохотнула. Ее пальцы вздрогнули на перилах. Мизинец коснулся его пальцев нежной быстрой секундой. — Это смешно, — Поттер покачала головой и сморщила нос. Черные кудряшки вздрогнули, и Малфой жадно проследил взглядом за движением. Ни капли раздражения от того, что она смеется над ним или над тем, что он говорит. Малфой сейчас отдал бы что угодно, сказал бы что угодно, выставил бы себя полным идиотом, лишь бы она улыбалась и смеялась, как раньше. Вздохнув, он пожал плечами, задев носом волосы на ее затылке: — Как и многие вещи про тебя. Раньше они казались ему жалко смешными. Теперь — очаровательными. И если это не самый большой прогресс, который произошел в нем, то Мерлин его знает, что было сильнее. Расстояние начинало казаться невыносимым, неправильным, глупым. Малфой хотел посмотреть, сколько протянет, не касаясь ее. Теперь он знал — пару жалких фраз, и все тело начинало вопить, что ему нужно ее тепло. Оказаться как можно ближе, взять как можно больше, получить все, что она до сих пор готова ему давать. Он двинулся вперед, прижимаясь к Поттер вплотную. Его руки проскользнули под ее руками, обнимая сзади, и пальцы сцепились в замок на уровне живота. Поттер мягко вздохнула, прикрыв глаза. Малфой опустил подбородок на ее плечо — чудовищно неудобно, учитывая, что он выше, но никакие неудобства не смогут конкурировать с тем, как аромат шоколада и цитрусовых тут же заполнил все пространство, как ее тепло переплелось с его, как все мысли мгновенно выскользнули из головы. Не оставалось ничего, кроме Поттер, их момента и снега за окном Хогвартса. Малфой хотел закрыть глаза и провалиться в это ощущение. Но еще больше он хотел смотреть за тем, как изумрудный взгляд провожает снежинки, как уголки алых губ двигаются, как лицо Поттер снова и снова светлеет, словно не было никаких мрачных моментов. Словно она может загнать их в коробку хотя бы на время и захлопнуть крышку. — Почему ты так смотришь? — Поттер улыбнулась, двинула плечами, прижимаясь к нему ближе, и повернула голову, щекой задевая его нос. Малфой инстинктивно потерся кончиком о ее кожу. С губ слетел тихий выдох. Раньше он бы обязательно выдал что-нибудь ядовитое, чтобы сломать волшебный момент. Он ведь их не заслуживал, верно? Но сейчас он только обнял ее крепче и пожал плечами: — Просто не понимаю. Я видел, как ты уворачиваешься от заклинаний, не позволяя им тебя зацепить, но сейчас застыла от одной снежинки. Малфой мысленно подтвердил то, что он и так знал всегда. Да. Больше всего он любил в Поттер контрасты. Она улыбнулась, медленно выдохнула и проследила взглядом за очередной снежинкой. Тишина растянулась на десяток секунд, но и в ней было хорошо. А потом Поттер отозвалась — тише, аккуратней, словно это какое-то важное признание: — Это просто красиво. Я редко такое вижу. Вот и все. Вот и все. Конечно. Уголки губ Малфоя приподнялись. Поттер видела красоту чаще, чем пыталась сейчас заявить, потому что она замечала ее в тех вещах, где остальные уже перестали. Он свел брови и ткнулся носом в ее шею, чтобы посмотреть, что ее дыхание все еще так же сбивается, что по коже все еще разбегаются мурашки, что ее пальцы сильнее обхватывают перила. — Ты редко видишь что-то красивое? — и в его голосе даже не проскользнула насмешка. Поттер задумчиво наклонила голову, бездумно потеревшись щекой о его щеку. Ее пальцы отпустили перила и накрыли пальцы Малфоя на ее талии. — Такое — да, — наконец призналась она, все еще глядя в окно. — А ты нет? У Малфоя вздрогнули уголки губ. Снова. Ответ созрел в голове мгновенно — не специально сладкий, не из попыток впечатлить, а искренний и настоящий, как фоновая мысль. Его пальцы подхватили ее подбородок, заставляя повернуться и посмотреть на него. Взгляд проскользнул по ее лицу, отмечая каждую крошечную деталь, каждую черту, которая отпечаталась в памяти навсегда. Если бы Блейз или Панси услышали, Малфой бы отрицал, что сказал это. Или признался бы, что готов говорить Поттер что угодно. Облизнув губы, он встретился взглядом с изумрудным и честно выдохнул: — Постоянно. А потом его губы коснулись ее, и пальцы запутались в черных мягких кудрях. Снег за окном продолжался, но на лестнице в холодном коридоре было тепло.

***

Мокрое пальто, ледяной принц в сугробе и капитуляция

Снег в Хогвартсе никогда не оставался тихим и нетронутым надолго. К вечеру вся территория превратилась в поле боя, заполненное весельем: крики, визги, ругань — в основном, Рона, — скользящие ботинки и взрывы блестящей снежной пудры над красно-золотыми шарфами. Факелы потрескивали на стенах замка, превращая падающие снежинки в маленькие вспышки золота. Поттер пронеслась мимо Симуса с такой дикой широкой улыбкой, что Малфой забыл выдохнуть. Она пригнулась, пропуская снежок, который тут же взорвался о ствол дерева маленькой метелью. — Ты промахнулся! — ее голос, охрипший от криков, звенящий знакомыми колокольчиками и сбитый от бега, разнесся по территории Хогвартса. Малфой готов был поклясться, что ее слышит каждый магический обитатель Запретного Леса. — Я целился не в тебя! — завопил в ответ Симус, уже собирая новую порцию снега. — Вранье! — Джинни пронеслась мимо него, толкая в ближайший сугроб, и обе гриффиндорки издали торжествующий вопль, прыгая и держась за руки, словно выиграли только что сразу два Кубка Хогвартса. Казалось, что здесь собрался весь замок, но на деле всего лишь самая громкая и невыносимая его часть. Двое Поттеров, двое Уизли, Финниган, Томас, Долгопупс. Даже Грейнджер носилась с ними, забыв на пару часов об экзаменах и учебниках. Гриффиндор веселился во всем своем хаотичном великолепии. На безопасном расстоянии — сомнительно, учитывая, что рядом с гриффиндорцами в таком состоянии нет ничего безопасного, — Малфой стоял рядом с Блейзом и Панси. Он кутался в пальто, Блейз наклонил голову набок, Панси крутила в пальцах сигарету. Все трое смотрели на происходящее, как магозоологи наблюдали бы за особенно нестабильным не изученным видом магических существ. Панси отбросила сигарету и обняла себя так крепко, словно пыталась удержаться целой на чистом презрении и отвращении. — Это, — начала она, шумно втянув носом воздух, — самое позорное проявление сезонной истерии, которое я когда-либо наблюдала. Блейз толкнул ее локтем в ребра и широко улыбнулся, мотнув головой в сторону гриффиндорцев: — Я думаю, это называться «веселиться». Панси фыркнула. Ярко-красные губы сжались в тонкую линию, когда она отозвалась со всем слизеринским презрением: — Это называется «недостаток достоинства». Малфой не ответил никому из них, не вклинился в разговор. Он был слишком занят. Он смотрел на Поттер. Не скрытно. Даже не пытаясь спрятать, как его взгляд скользил за каждым ее перемещением, словно от этого зависела его жизнь. Поттер была в центре всего — волосы выбились из-под алой шапки с нелепым помпоном и желтой полоской, щеки раскраснелись от мороза, ботинки с каждым шагом взметали вокруг маленькие вихри. Она смеялась над тем, что ей кричали друзья. Засунула Рона головой в сугроб, пока тот драматично вопил о предательстве и годах дружбы. И каждый раз, когда она запрокидывала голову, у Малфоя перехватывало дыхание — факелы ловили снежинки, запутавшиеся в ее волосах, и казалось, что она одета в саму зиму. Как не смотреть на нее? Малфой слишком давно не видел ее такой — настоящей, прежней, Поттер, которую еще не успели снова и снова попытаться сломать чудовищные события. В последний раз, когда он наблюдал за этим гриффиндорским безумием, он брезгливо поджимал губы и убеждал себя, что презирает ее. Сейчас он отказывался врать себе и жадно впитывал каждую секунду, чтобы сохранить их на потом, когда мир снова напомнит о себе. — Драко, — Панси раздраженно выдохнула. — Закрой рот. Малфой проигнорировал ее. Он просто не мог. Блейз повел плечами и решительно указал пальцем в сторону Поттер: — Она бросит в тебя что-нибудь. — Она не посмеет, — соврал Малфой, не отводя взгляд от фигурки в черной мантии и красно-желтом шарфе. Словно призванная пророчеством Забини, Поттер выбрала именно этот момент, чтобы замереть на полуслове в споре с Дином, повернуть голову и найти Малфоя взглядом за секунду. Ее лицо, радостное, и без того светящееся удовольствием, тут же посветлело еще сильнее, и одной этой картины хватило, чтобы в груди у Малфоя что-то приятно заныло. То, как быстро подскочил его пульс, унизительно, честно говоря. Поттер сорвалась на бег в его сторону, прорываясь сквозь снег так, словно она собиралась засунуть его в один из сугробов. Малфой — аристократичный ледяной слизеринский принц, не боявшийся ничего — сделал жалкий шаг назад. Панси закатила глаза, драматично покачав головой, и зеленый берет съехал ей на глаза: — О, во имя Мерлина, Драко. Удерживай позицию. Она ростом в два раза меньше тебя и двигается исключительно на энергии эмоциональных травм. Поттер резко затормозила ровно перед ним. Ботинки заскользили по снегу и льду, и она удержа равновесие, вцепившись в рукав его пальто. У Малфоя перехватило дыхание, потому что увидеть ее такой вблизи — совсем другое. Черные пружинки выпрыгивали из шапки и покрывались снегом. Щеки раскраснелись. Алые губы разомкнулись, выпуская клубы пара. Ее нос замерз и покраснел, а улыбка была такой теплой, что могла бы согреть весь замок. — Так, так, — Поттер выдохнула, игриво прищелкнув языком и не выпуская рукав его пальто. — Посмотрите-ка, кто выполз из подземелий. Даже ее голос, охрипший от криков и холода, звучал как магия. Малфой в сотый раз подтверждал свою теорию о том, что где-то в роду Поттеров закрались вейлы. — Я не выползал, — ответил Малфой, задирая подбородок. — Я вышел. С изяществом. Поттер улыбнулась еще шире, хотя Малфой был готов поклясться, что это невозможно. — Ага, — снежинки останавливались на ее ресницах, а изумрудный взгляд не сдвигался с его лица — теплый, игривый, радостный. — Изящно дуешься на краю со своей слизеринской группой поддержки? Взгляд Поттер скользнул к его друзьям. Блейз кивнул и отсалютовал ей в ответ, улыбаясь, потому что, как уже стало очевидно, Малфой и Поттер были его любимым шоу. Панси смотрела на нее так, словно надеялась, что Поттер охватит пламя прямо здесь и сейчас, но Малфой слишком хорошо знал Паркиесон, чтобы не заметить, как уголки ее губ вздрогнули на мгновение. Малфой их проигнорировал, отвечая только Поттер: — Я контролировал. Черные брови насмешливо свелись. — Контролировал что? Веселье? — она осмотрела его сверху вниз, словно это он здесь был самым странным существом, а не группа совершеннолетних гриффиндорцев, вернувшихся к возрасту пяти лет. — Трагично, честно, — Поттер вздохнула, приложив пальцы в алых перчатках к груди. Малфой тут же уловил ее намеки и отозвался: — Я прекрасно умею развлекаться. Улыбка Поттер стала еще шире. Мерлин милостивый, Малфой готов был поклясться, что она сейчас была копией своего крестного. — Докажи, — она с вызовом свела брови. Малфой фыркнул: — Поттер, я не… Она бросила снежок в его лоб до того, как он смог закончить. Снег посыпался по лицу, оседая на черном пальто. Удар был слабым, но унизительным. Блейз расхохотался, запрокинув голову. Панси подавилась выдохом. Малфой моргнул, уставившись на нее, ошарашенный, униженный, усыпанный снегом. — Ты только что не… — Да, — с готовностью кивнула Поттер, расплываясь в новой улыбке. — Именно это я и сделала. Прежде чем Малфой смог восстановить свое достоинство достаточно, чтобы ответить, Поттер бросилась вперед, схватила его запястье и потянула. Совсем не аккуратно. Безжалостно. — Давай, Малфой! — ее голос звенел, и где-то внутри Малфой уже сдался. Но это внутри. Снаружи он мотнул головой, бросил совсем не слизеринский, почти паникующий взгляд на Панси с Блейзом, но те не выказывали никакого желания помочь ему, поэтому он быстро выдохнул: — Поттер, стой. Мое пальто… — Оно переживет, Малфой, — она отозвалась с такой насмешкой, что Малфою захотелось одновременно и закатить глаза, и завалить ее в снег и расцеловать. — Нет, оно пострадает, — он упрямо мотнул головой, словно его действительно волновало идиотское пальто. Впрочем, если его волновало его достоинство, то переживать о нем уже поздно. Поттер тянула его в сторону гриффиндорского хаоса, ее ботинки, врезаясь в снег, взбивали маленькие дуги снега, смех звенел по всему двору. Малфой чуть не запнулся о собственные ноги, пока она тащила его, поскользнулся на участке льда, о котором Поттер не удосужилась предупредить, но не предпринял ни единой попытки на самом деле высвободить запястье. Мерлин, если кто-то еще увидит… Да, к фестралам. Его репутации и так уже конец. Поттер придержала его одной рукой, когда он снова поскользнулся. Даже не глядя, словно в ее инстинктах, как и в его, появилась это неизбежная необходимость защищать, не задумываясь. Повернулась к нему, останавливаясь. Момент растянулся — ее пальцы в перчатках вокруг его запястья, ее дыхание поднималось облачком пара между ними. Мир сузился до двух фигур среди опускающегося снега. Поттер улыбнулась снова — дьявольски и ярко: — Все еще думаешь, что это не весело? Сердце Малфоя сделала что-то позорное — запнулось, остановилось от одного ее пульсирующего жизнью взгляда. Как третьекурсник, во имя Салазара. — Я еще не решил, — он выдохнул с трудом, едва справляясь с речью. Поттер не мешкала ни мгновения. Только пожала плечами и радостно заявила: — Тогда я тебе помогу. Она потянулась вниз, собрала в ладонь снег, слепляя его в форму снежка с невыносимой нарочитой медлительностью. Все это время зеленый взгляд не соскальзывал с лица Малфоя, словно она предлагала ему остановить ее в любую секунду. А потом Поттер аккуратно вложила сформированный снежок в его руку. — Вот, — она тихо выдохнула. — Теперь ты вооружен. Малфой уставился на снежок. Потом на нее. Потом на гриффиндорцев, которые готовились к подлому нападению. — Я здесь умру, — наконец отозвался Малфой, полностью смирившись со своей судьбой. Поттер хохотнула, запрокинув голову. Зеленый взгляд блеснул ярко и искренне, и она кивнула: — Вероятно, — ее улыбка смягчилась. — Но я тебя оживлю. Или отомщу за тебя. Зависит от моего настроения. Он почти улыбнулся в ответ. Почти. Уголки губ даже приподнялись. Блейз закричал ему через половину двора: — Малфой, если в тебя попадут первым, я расскажу всем, что ты проиграл с позором! Панси фыркнула, покачав головой, и добавила: — Если ты что-нибудь сломаешь, я бросаю твое тело здесь. Поттер проигнорировала их обоих и подтянула Малфоя ближе за кончик шарфа: — Готов? Малфой даже не сомневался, когда ответил: — Нет. — Какая жалость. И не оставляя ему ни единой возможности сопротивляться — будто он бы воспользовался ей, — Поттер потянула его к хаосу смеха, ругани и летающих снежков — в мир, где все было громко, нелепо, ярко, где она продолжала бросать на него взгляды, даже когда ее засыпало снегом. Такие теплые, что Малфой не чувствовал холода. Такие искренние, словно место Малфоя было именно здесь, рядом с ней. Он не знал, когда его пальцы обхватили ее руку снова. Он не знал, когда из него вылетел смешок — настоящий смешок: когда она толкнула Рона в сугроб или когда тут же вцепилась в рукав Малфоя, пытаясь спрятаться за ним, пока Уизли поднимался из снега, походя, скорее, на разгневанного снежного великана, чем на гриффиндорского старосту. Все, что он знал, — что в какой-то момент она попыталась проделать тот же трюк и с ним, но Малфой перехватил ее руку и потянул за собой. Они вместе провалились в сугроб, черные кудри щекотали его лицо, кожу покалывало от мороза, но дыхание Поттер тут же согрело. А потом ее губы коснулись его, и Малфой перевернул Поттер, закапывая их обоих глубже в снег, но не чувствуя, как тот падает за воротник и в ботинки. Потому что он целовал Поттер под снегопадом, пока ее друзья продолжали метать друг в друга снежки, а Панси и Блейз наверняка не верили своим глазам. И впервые за долгое время Малфою не казалось, что зима это что-то, что нужно пережить. Зима показалась ему чем-то, что можно разделить.

***

Крестный, принцесса и звездная пыль в коробке

Замок звучит тише, чем обычно — один из декабрьских вечеров, когда в воздухе витает холод и предвкушение, и каждый коридор эхом возвращает едва различимый гул праздничных приготовлений. Сегодня вечером мы с Малфоем в очередной раз дежурим вместе — ходим по коридорам, следя, чтобы с младшими ничего не произошло, и возвращая тех, кто бегает поодиночке, в гостиные. Мы спускаемся по лестнице. Шагаем плечом к плечу, пальцы переплетены, словно это нормально, и тепло между нами вспыхивает снова и снова, как маленькая тайна, которой мы оба пока не можем найти название вслух. Что-то удивительно обнадеживающее. Что-то удивительно спокойное. Не похожее на нас, но такое уютное, что хочется в нем утонуть. На полпути по длинному каменному коридору, ведущему к главному холлу, моя голова резко поворачивается, и я замираю. Малфой, не успев уловить перемену и ничего не заметив, почти врезается в меня: — Что… Но я не отвечаю. Мои глаза округляются, выдавая весь спектр вспыхнувших внутри эмоций: шок, радость, недоверие. Потому что в конце коридора, лениво уперевшись в каменную арку так, словно ничто в мире его не тревожит, стоит Сириус. В идеальной мракоборческой форме, мантия распахнута и показывает рубашку, волосы растрепанны в идеальном беспорядке, который только Сириус умудряется сделать элегантным. Сердце сжимается, спотыкается, а потом начинает колотиться в груди так, словно готово выскочить и бежать к нему быстрее, чем справятся мои ноги. — Сириус! — я вскрикиваю, и голос отбивается от высоких каменных стен. Малфой остается позади, когда я бросаюсь в сторону крестного так, словно не видела его годы, а не недели. Горло сжимается. Поле зрения сужается до высокой фигуры в мантии. Сириус поднимает голову, и его лицо светлеет. На губах расплывается дикая, полная удовольствия ухмылка. — Вот и моя принцесса, — он звучно растягивает слова, ловя меня тут же, когда я врезаюсь в него. Крестный подхватывает меня без единого усилия, прокрутив разок перед тем, как поставить обратно на пол с глухим ударом туфелек о камень. Я вдыхаю полной грудью, утопая в любимом аромате одеколона, кожи, машинного масла и табака. — Ты почему здесь? — я требовательно уточняю, все еще переводя дыхание и от бега, и от сбившегося ритма сердца, а от улыбки начинают болеть щеки. Мои пальцы вцепляются в рукав его мантии, словно не трогать его физически невозможно. — Сейчас не твоя смена. — Я поменялся, — спокойно сообщает Сириус, будто в этом ничего необычного и такого объяснения должно хватить. — Подумал, что в нынешние времена ангелы-хранители должны быть более реальными. Я поджимаю губы, попытавшись фыркнуть, но на деле пульсирую и сияю неприкрытым удовольствием. Потому что он здесь. Сириус здесь, серый взгляд проскальзывает по мне со знакомыми огоньками, и весь мир расцветает, а в моей груди словно развязываются все напряженные узелки. Малфой подходит к нам как раз в этот момент — конечно, бежать за мной он не стал, не к лицу это слизеринцам. Он останавливается в паре шагов, словно разрывается между желанием присматривать за мной даже сейчас и великодушной попыткой дать нам немного пространства. Взгляд Сириуса проскальзывает к нему, осматривая, и он кивает: — Малфой, — тон Сириуса растягивается в ленивой манере, которая выводит из себя всех взрослых волшебников. Надо отдать Малфою должное. Он просто кивает и отзывается: — Мистер Блэк, — слишком нейтрально, словно любая интонация может что-то сломать. Внимание Сириуса уже возвращается ко мне. Он улыбается еще шире, обнажая выдающиеся резцы, и в серых радужках вспыхивают дразнящие огоньки. У меня тут же перехватывает дыхание от непонятного предвкушения, потому что Сириус всегда делает это, когда что-то задумал. И вправду. Он проводит рукой по воздуху и вытаскивает из ниоткуда длинную перевязанную алым бантом коробку. Дыхание у меня перехватывает не от магии, а от вида коробки и от того, насколько довольным собой выглядит Сириус. — Не может быть, — я сдавленно выдыхаю, прикрыв рот ладонями. Губы норовят растянуться еще шире, хотя это уже невозможно. — Ты не мог. — Принцесса, — Сириус изображает нарочито галантный поклон, пульсируя удовольствием. — Я не просто мог. Я это сделал. Малфой смеряет коробку таким взглядом, словно там теоретически может быть что-то опасное. Или просто сам факт того, что кто-то, кроме него, дает мне что-то с ленточками и коробками, оскорбляет всю его родословную. — Что? — он уточняет, стараясь изо всех сил не звучать настороженно, но не справляясь. Во мне нет ни единого сомнения. Я перевожу взгляд на Сириуса и, облизнув губы, предполагаю, выискивая на его лице подтверждения: — Это платье, — я прижимаю ладонь к груди, а Сириус тут же одобрительно кивает, потрепав меня по голове, словно я выиграла в какой-то викторине. — Для Рождественского Бала. Стукнув пальцем по крышке коробки, Сириус горделиво заявляет: — Сшито на заказ. Париж. Дизайнер угрожала проклясть меня каждый раз, когда я хотя бы дышал рядом с ее манекенами, — он заправляет мне за ухо кудряшку и щелкает по носу, подмигнув. — Стоило каждой угрозы. Внутри разливается столько тепла, что я готова утонуть в нем. Покачивая головой, я не свожу взгляд с Сириуса, выдыхая: — Ты невероятный. Крестный ласково поглаживает мою щеку и отзывается: — А ты моя любимица, — словно даже сомнений быть не может. — Предрождественский подарок, как обычно. Для чего еще нужен крестный? — я уже готова выпаливать, что мой крестный нужен для десятков других вещей и подарки не входят даже в первую сотню, когда Сириус продолжает. — Но на этот раз я хочу полноценную колдографию. В полном великолепии, палочка у тебя на бедре, а рядом с тобой Малфой, выглядящий совершенно недостойным такой красоты. Малфой бормочет что-то невнятное, поджав губы, но на деле не спорит, только качает головой и отворачивается, словно пытается спрятать улыбку. Сириус подмигивает ему, будто они в какой-то момент стали не просто терпеть друг друга, а еще и заключили беззвучный мирный пакт: — Позаботься о ней сегодня, ладно? Малфой кивает один раз — точно, четко, без единого сомнения — и отвечает: — Как и вчера. Как и завтра. Я обхватываю Сириуса руками, зарываясь лицом в мантию на его груди, пальцы комкают тяжелую ткань на его спине так, словно я не хочу отпускать. Я и вправду не хочу. — Спасибо, — встретившись с ним взглядом и поняв, что ему пора идти, я улыбаюсь и добавляю. — Береги себя. Сириус целует меня в щеку — щетина колется, а в груди все расцветает даже сильнее — и отзывается: — Ты тоже, принцесса. Я нехотя отстраняюсь и смотрю, как Сириус возвращается к теням главного холла, поза превращается из игривой в готовую к бою в любой момент, когда служба снова увлекает его в свои объятия. Он поворачивается, подарив мне последнюю довольную ухмылку, и скрывается за дубовыми дверьми, выскальзывая на улицу. У меня получается оказаться в спальне только сильно позже, и то ненадолго, потому что Малфой уже ждет в Выручай-комнате. Но у меня есть пара минут, пока Джинни и Гермиона в гостиной, чтобы остаться наедине с коробкой от Сириуса. В спальне тихо. Только фитили свечей потрескивают, и вельветовая темная ночь заглядывает в незашторенные окна. Я опускаюсь на кровать, скрестив ноги. Коробка Сириуса на коленях, и внутри снова так тепло и хорошо, словно нет в мире ни единой проблемы. Медленно выдохнув, я развязываю алую ленту и поднимаю крышку коробки. Платье внутри заставляет новый выдох застрять в горле. Не просто прекрасное. Нет такого слова, чтобы описать, что в очередной раз сделал Сириус. Платье идеально похоже на то, что именно он подарил бы мне — смелое, драматичное, немного опасное и совершенно точно созданное для того, чтобы меня невозможно было не заметить. Уголки губ приподнимаются. Пальцы бережно проскальзывают по ткани, и в груди разрастается луч света, поглощая все остальное. Что бы ни случилось, Сириус всегда рядом. Что бы ни происходило вокруг, Сириус никогда не нарушает наши традиции. И это заставляет все остальное выглядеть менее абсолютным и нерушимым, чем его любовь, чем наша семья, чем привязанность к людям, которые были в твоей жизни всегда. Сириус всегда находит время, чтобы появиться, когда он нужен. Именно Сириус всегда знает, как заставить меня почувствовать себя любимой и обожаемой во всех возможных смыслах. Именно он всегда помнит каждую важную дату, каждую болезненную точку, каждую мою победу и разочарование. И именно Сириус всегда делает все возможное — и невозможное, — чтобы у меня под рукой было что-то прекрасное, за что можно ухватиться, даже когда остальное кажется темным и мрачным. Я аккуратно соскальзываю с кровати, вытаскиваю платье из коробки и прикладываю его к себе, глядя в зеркало. Губы тут же расплываются в счастливой искренней улыбке. Отражение смотрит на меня обратно — с широко распахнутыми глазами, сияющее, живое в той степени, которой я давно не чувствовала. И впервые за долгое время я позволяю себе просто помечтать. Танцы под зачарованным снегопадом, юбка развевается, как ночное небо, звездная пыль тянется за мной на каждом шагу. И Драко Малфой смотрит на меня, как будто я что-то настолько особенное, для чего в его словаре еще не появилось слов. Я тихо смеюсь, заправив кудряшки за уши, и шепчу: — Спасибо, Сириус, — потому что я уверена, что если он и не услышит, то хотя бы ощутит ту благодарность и любовь, которые сейчас меня переполняют.

***

Зимний закат, очевидный вопрос и простой ответ

Декабрь устроился в Хогвартсе, как мягкие светло-голубые чары — морозный воздух, теплые шарфы, зачарованные свечи, мерцающие в коридорах. По замку разносился легкий аромат хвои и мороза, и мир вокруг словно задержал дыхание, дожидаясь Рождественского Бала. Все знали, что Малфой пойдет с Поттер. То, как они передвигались по замку — пальцы переплетены, чаще вместе, чем раздельно, почти всегда деля взгляды, которые понимали только они, — не оставляло места для сомнений даже у самых невнимательных пуффендуйцев. Ни вопросов, ни сомнений. Они были парой, о которой Хогвартс говорил, не замолкая, последние месяцы. Но у Малфоя было свое понимание правильного. И свое понимание Поттер. Он нашел ее во внутреннем дворике после того, как ее не оказалось в Большом Зале — обещала ведь прийти на ужин после тренировки по квиддичу. Снег собрался мягкими горками на подоконниках, светясь под голубоватым закатом. Ни одного студента. Поттер стояла в самом конце, шарф наполовину спадал с плеч, палочка в воздухе, и она зачаровывала снежинки, чтобы они поднимались в воздух крошечными вихрями прямо над ее левой ладонью. Малфой остановился у колонны, прислонившись к ней плечом, и уставился на нее. Поттер его пока не замечала. Снег подсвечивал черты ее лица, делая их мягче, заставляя ее казаться частью самой зимы. Что-то внутри Малфоя закрутилось, сжимаясь. Что-то хорошее, мягкое, теплое. Что-то, что он все еще учился принимать. Он выдохнул, собираясь с мыслями. Просто смешно. Он сталкивался со сражениями, смертельными заклинаниями и Пожирателями Смерти, которые норовили отобрать у него единственное, что имело значение. Но пригласить Веронику Поттер на бал казалось чем-то сродни жонглирования бладжерами. Поттер встряхнула палочку, закрутив снежинки в последнюю спираль, и наконец обернулась, замечая его. — Малфой, — она выдохнула, и алые губы тут же растянулись в мягкой улыбке, которая заставила сердце Малфоя пропустить удар. Нечестно. Несправедливо. Мерлин, помоги ему. Малфой двинулся к ней, засунув руки в карманы, и медленно выдохнул: — Ты пропустила ужин. — И? — Поттер дразняще глянула на него, отряхивая ладони от снега. — Ты волновался? Жестокая ведьма. Она ведь прекрасно знает, что он волнуется каждый раз, когда она не приходит туда, где должна быть. Малфой уже даже пытаться скрывать это перестал. Он открыл рот и тут же его закрыл, мотнув головой — не отрицание, а отказ говорить очевидное. Поттер легко рассмеялась: — Расслабься, Малфой. Я просто захотела попрактиковать заклинание. Салазар, словно это именно та практика, которая ей нужна. Малфой не стал комментировать ее уровень владения подобными чарами и их практическую полезность. Поттер подняла голову, встречая его взгляд, и аккуратно потянулась к нему, легким жестом стряхивая снег с плеч. Выражение ее лица смягчилось, и она мягко уточнила: — Ты в порядке? Малфой сомневался, что сможет привыкнуть к этому. И к самому вопросу, и к тому, что кто-то ждет от него искренний ответ, и к тому, что он действительно может сказать ей правду. — Да, — выдавил он, облизнув губы. — В основном. — В основном? — тут же переспросила Поттер. Черные брови настороженно выгнулись. Малфой раздраженно выдохнул, злясь на себя больше, чем на все остальное. Да что с ним такое, в конце концов? Он приглашал девушек раньше, и это не было и вполовину так сложно, как сейчас. Он знал, что Поттер согласится. В чем чертова проблема? — Мне нужно спросить у тебя кое-что, — все-таки выдохнул он, с усилием разгибая пальцы. Лицо Поттер расслабилось, и она насмешливо наклонила голову к плечу. Черная кудряшка выпала на лоб. — Вот как? — дразнящие нотки вплелись в ее голос колокольчиками. — Домашняя работа? Убийство? Алиби? У Малфоя почти вздрогнули уголки губ, но волнение слишком плотным узлом скрутилось внутри, поэтому он качнул головой: — Поттер, будь серьезна. Какую глупость он попросил. Словно это возможно. — Я и так серьезна, — заявила Поттер, задрав подбородок. — У тебя подозрительное выражение лица. Из Малфоя вырвался звук, наполовину напоминающий смешок, наполовину — раздраженный выдох. Из-за Поттер эта линия вечно стиралась. Она шагнула ближе, запуская руки под края его мантии: — В чем дело? Малфой сглотнул. Внутренний дворик внезапно показался одновременно и слишком холодным, и слишком теплым. Мерлин, ни одна девушка в мире не способна вот так запросто превращать его в несуразного третьекурсника. — Ну, — аккуратно начал Малфой. — Рождественский Бал через две недели, и я осознал, что так и не спросил у тебя ничего. Изумрудный взгляд смягчился в ту же секунду — может, потому что Поттер как никто другой умела замечать, когда он нервничал. Малфой ненавидел и всем сердцем любил эту ее способность. — Спросил что? — она свела брови и посмотрела на него. Несмотря на всю мягкость в ее взгляде, в изумрудных радужках просматривались дразнящие огоньки. Малфой мученически выдохнул и провел ладонью по лицу, качая головой: — Не делай это сложнее, чем уже есть. Поттер закусила нижнюю губу, чтобы спрятать улыбку, и повела плечиками — очаровательный жест, который заставил бы Малфоя поцеловать ее в любой другой ситуации. Сейчас же она заявила, упрямо пряча улыбку: — Что? Мне просто нравится смотреть, как ты немного страдаешь. Невыносимая. Мерлин, она его убьет когда-нибудь. Но сейчас ее слова заставили уголки его губ вздрогнуть, а потом Малфой поджал их и выдохнул полупредупреждение-полупросьбу: — Поттер. Она развела руками, словно пыталась доказать, что ничего такого не сделала, и посмотрела на него с видом человека, у которого только что отняли коробку шоколадных лягушек: — Ладно. Говори. Малфой глубоко вдохнул. Снег опускался на его волосы, но он наблюдал за тем, как они замирают на черных ресницах Поттер и путаются в кудрях. Он ненавидел чувствовать себя неловко — Салазар, как же он это ненавидел. Более того, Драко Малфой не привык чувствовать себя неловко. Это просто не входило в его эмоциональный репертуар, во все, что он знал и во что верил. Но с Поттер все всегда выходило из привычного. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной, — слова стекли с языка патокой, и Малфой быстро добавил. — На бал. Поттер расплылась в дразнящей улыбке и подцепила пальчиком завязки его мантии, накручивая их. — О, ты хочешь? — черные брови свелись. — Да, — ответил Малфой, заставляя себя встретить ее взгляд. — Не потому что все ждут, что мы пойдем вместе. Не потому что все предполагают, что ты будешь моей парой, — он сглотнул и выдохнул тише. — Потому что я не представляю больше это без тебя. И я хотел пригласить тебя как полагается. Ее дыхание сбилось. На мгновение, едва заметно, но все же. Снег вокруг них усилился, как беззвучные аплодисменты. Рука Поттер потянулась к лицу Малфоя, и она погладила его щеку, а у него тут же перехватило дыхание от простой нежности. — Малфой… Он шагнул ближе — уже уверенней, намеренно — и добавил: — Конечно, если у тебя другие планы и ты не хочешь… — Я хочу, — тут же прервала его Поттер — твердо, точно, словно это самая очевидная мысль в мире. Малфой встретил ее взгляд, проверяя, правда ли это. Это ведь Рождественский Бал. Она всегда с братом. Всегда со своими друзьями. Но сейчас Поттер смотрела на него, ее пальцы все еще гладили его щеку, и Малфой не мог отыскать ни намека на то, что она лукавит. Он замер. Облегчение ударило прямо в грудину, выбивая из легких воздух. Поттер улыбнулась — тепло, медленно, немного смущенно — и переплела их пальцы: — Я ждала, чтобы ты спросил. — Я думал, это очевидно, — автоматически соврал Малфой и тут же тряхнул головой, признавая, что это неправда. Поттер пожала плечами, словно не заметила этих метаний: — Это было очевидно, — отозвалась она, рассыпая внутри Малфоя что-то теплое и бесценное. — Просто знать это и услышать от тебя — совершенно разные вещи. Малфой выдохнул, наклонился, зацепив губами ее губы вместо ответа. Он понимал, о чем она говорит. Он тоже это чувствовал. Снег опускался на ее плечи, поблескивая, как рассыпавшаяся лунная пыль. Малфой не смог удержаться. Он протянул руку и провел костяшками пальцев по ее щеке. Она прижала к его прикосновению в ту же секунду — никаких сомнений, никакой паузы, словно это самая естественная вещь на свете. И, может, теперь так и было.

***

Звездная пыль, общий ритм и никаких запасных выходов

Большой Зал никогда не выглядел так хорошо. Хогвартс всегда готовился к зимним праздникам, не зная, что такое «слишком», но в этом году и профессора, и группа ответственных студентов со старших курсов превзошли себя. Все нуждались в празднике. Все нуждались в отвлечении. Всем нужно было смотреть на красоту вокруг и не думать о том, чем обернулось предыдущее мероприятие в Большом Зале. Чудо, что Рождество не отменили. Впрочем, даже Снегг должен понимать, что это никого бы не спасло и не защитило, а только усугубило бы и без того непростую атмосферу в замке. Поэтому из Министерства прислали аж четырех мракоборцев — издевка над здравым смыслом, — профессора были начеку, а Большой Зал сиял и переливался, погружая студентов, истосковавшихся по волшебству, в зимнюю сказку. Свечи парили над головами собравшихся, белоснежные и сияющие. Ледяные скульптуры украшали пространство по периметру и возле фуршетных столиков. Иней, как серебряный шелк, свисал с деревянных балок и сползал на стены. Тонкие, едва различимые северные сияния мерцали под потолком, меняя свет в Зале с бледно-лавандового до нежно-розового. Воздух искрился зависшими в воздухе снежинками, которые никогда не таяли, оседали на волосах, цеплялись за манжеты мантий и растворялись от прикосновений мягкими волнами тепла. Музыка разливалась по Залу — насыщенная, оркестровая, — а потом переходила во что-то современное и дразнящее, пока студенты в шелке и бархате заполняли пространство, смеялись и выглядели более живыми, чем весь последний месяц. Малфой стоял возле лестницы, стараясь не поправлять идеальную черную бабочку под накрахмаленным воротником рубашки. Он не знал, чего ждать. Когда дело касалось Поттер, он никогда не знал. Но в одном он был уверен наверняка — когда и как она бы ни пришла, этот вечер он не забудет никогда. Блейз в парадной мантии обнимал Панси за талию, поглаживая бархатную ткань ее изумрудного платья со скандальным разрезом до бедра. Они казались картинкой идеальной пары, и где-то в глубине души Малфой даже искренне радовался за них, но все вытесняло ожидание. Сердце усиленно колотилось в ребра. Сколько бы он ни пытался понять, отчего, ответа не находил. Разумеется, Поттер придет. Разумеется, она будет весь вечер с ним. В этом нет никаких сомнений. Но он почему-то чувствовал себя третьекурсником, который впервые идет на бал с девушкой. Может, дело в том, что он впервые шел на бал с девушкой, которая действительно имела значение. — Да расслабься ты, — Блейз довольно улыбнулся, наслаждаясь каждой секундой, в которую Малфой бесплодно пытался скрыть свое состояние, и хлопнул его по плечу. — Она… Голова Малфоя отвернулась от друзей так резко, что окончание фразы Блейза расплылось в звоне в ушах. Потому что он услышал голоса — точно Уизли что-то говорила, потом Грейнджер отвечала, а потом смех Поттер заполнил его сознание, не оставляя шанса ни на что другое. Они действительно появились из-за угла. Сначала Уизли и Грейнджер, болтая и смеясь, проплыли мимо, но Малфой даже не заметил, во что они одеты. Да и как он мог? Потому что посреди лестницы, на верхней ступеньке, стояла Поттер. В горле тут же пересохло. Сердце снова сделало это глупую позорную вещь, пропустив удар. Черное шелковое платье обнимало каждый изгиб и тянулось за ней жидким звездопадом. Серебристые вышитые созвездия мерцали на ткани с каждым вдохом. Мягкая тьма облегала ее плечи, где ниспадали полупрозрачные рукава. Черные кудри каким-то чудом оказались в высокой прическе, но непослушные пряди уже спадали на лицо, создавая идеальный беспорядок. Сквозь них проступал яркий изумрудный взгляд — макияж еще сильнее подчеркивал глаза, которые и без того не выходили из мыслей Малфоя ни на секунду. И неизменно алые губы не давали усомниться, что это действительно Поттер. Малфой подумал, что унизительно забыл, как дышать. Она не просто прекрасна. При всей его способности ухаживать за девушками, он не мог подобрать слова, которые хотел бы сказать. Все они казались оскорблением того, что он на самом деле чувствовал. Забини рядом, проследив за его взглядом, моргнул, а потом низко впечаталенно выдохнул: — О, черт. Даже у Панси приподнялись брови и разомкнулись губы перед тем, как она спрятала это за язвительным голосом: — Малфой, постарайся не опозориться еще сильнее и не сгореть от переизбытка эмоций. Малфой даже не смог огрызнуться на то, что она говорила с ним, как с пустоголовым младшекурсником. Потому что Малфой не горел. Он тонул. Поттер спустилась к нему, медленно и целенаправленно, и каждый дюйм ее кожи словно подсвечивался этим совершенно нечестным платьем. Малфой теперь понял каждое слово, которое тогда сказал Блэк в коридоре. Когда они оказались рядом, Блейз и Панси великодушно растворились в толпе в Большом Зале, а Малфоя окутал яркий знакомый аромат цитрусовых и шоколада, и голова закружилась. Это правда происходило? Поттер шла на бал с ним? Вероника Поттер, выглядящая как звездная ночь, воплотившаяся в человеке, с ее сверкающим взглядом и непослушными кудрями, сейчас возьмет его за руку и они вместе войдут в Большой Зал? На задворках сознания снова вспыхнула мысль о том, что в роду Поттеров должна была затесаться вейла, иначе нельзя объяснить то, что с ним происходило. Поттер улыбнулась — беспокойно, словно волновалась, что выглядит как-то не так, но при этом сияя. Улыбка, которая доставалась только Малфою, и он тут же смог наконец-то вдохнуть. — Привет, — она пробормотала, словно это единственное слово, оставшееся в ее голове. Словно они не виделись сегодня за завтраком и не провели ленивое утро после, целуясь в Выручай-комнате. Малфой не помнил, что ответил. Не помнил, ответил ли вообще. Помнил только, что предложил ей руку. И что она взяла его под локоть так, словно делала это всю жизнь.

***

Пространство в Большом Зале, выделенное под танцпол, кажется мерцающим штормом цветов и смеха — Джинни и Полумна крутятся слишком быстро, Невилл только что разлил что-то блестящее на Симуса, Гермиона утягивает Рона в вальс, которому он совсем не подходит. Гарри замирает, как только мы с Малфоем входим, и пялится на нас не меньше тридцати секунд, пока в конце концов Джинни не толкает его к столику с пуншем. Блейз и Паркинсон уже тоже в самой гуще праздника. Панси танцует так, словно пытается запугать и впечатлить сразу весь замок. Блейз поддерживает ее с едва заметным насмешливым смирением. Все смотрят на нас. Я чувствую вес всеобщего внимания кожей, но оно не давит, как обычно это происходит. Оно словно стекает с меня мягкими теплыми волнами, приглушаясь уверенным присутствием Малфоя рядом. Его рука соскальзывает к моей талии, словно что-то незримое притягивает нас друг к другу, призывая держаться как можно ближе. Я поднимаю голову, перехватив зачарованный взгляд Малфоя, и уголки губ вздрагивают. Приятно. Приятно чувствовать, как он смотрит. Приятно ощущать себя желанной. — Ты пялишься, — я выдыхаю, даже не пытаясь спрятать дразнящие нотки, смешивающиеся со струнной музыкой и голосами студентов. — Ты сияешь, — ни секунды не сомневаясь, отзывается Малфой, и его пальцы вздрагивают на моей талии. Кажется, даже он сам удивляется острой искренности в его словах. Мои щеки заливаются мягким румянцем — не от смущения, а от теплого удовольствия. Я повожу плечами и возвращаю Малфою комплимент: — Ты… выглядишь шокирующе хорошо. Черный костюм под черной парадной мантией действительно очень идет ему. Углы у бабочки такие острые, что можно порезаться. Серебристые запонки поблескивают каждый раз, когда ловят огни свечей. — Шокирующе? — Малфой насмешливо выгибает бровь, и самоуверенный блеск возвращается в серые глаза в ту же секунду. Я улыбаюсь, пожав плечами: — Привыкла видеть тебя в школьных мантиях каждый день. Изменения… крайне заметные. Малфой усмехается и качает головой, а я инстинктивно обвожу зал взглядом. Снова и снова, хотя хочу просто смотреть на него и ни о чем не думать. Малфой наклоняется ко мне ровно настолько, чтобы теплое дыхание коснулось моего уха: — Ты словно отмечаешь запасные выходы, — голос мягкий и слегка насмешливый— не слишком, чтобы надавить, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Я выдыхаю и стараюсь не думать о том, чем закончился последний праздник в Большом Зале. Молния никогда не бьет дважды в одно и то же место, верно? — Привычка, — я мягко отзываюсь, не пытаясь ничего отрицать. — Расслабься, — пальцы Малфоя успокаивающе сжимаются на моей талии. — Никто не украдет тебя этой ночью. Я поднимаю взгляд на него, уголки губ вздрагивают, и напряжение растворяется, словно и не было его: — Звучит чертовски похоже на вызов. Малфой перехватывает мой взгляд, и в туманных глазах вздрагивают огоньки. — Это мог бы быть он. Для тех, кто попытался бы. Мой взгляд соскальзывает к гриффиндорскому хаосу через весь зал и тут же сталкивается с Гарри. Мы смотрим друг на друга с пару мгновений, а потом брат покачивает головой и, шепнув что-то Джинни, пересекает зал за десяток секунд. На лице Гарри застывает что-то между желанием защищать и неуверенным принятием, и это уже неплохо. Я напрягаюсь, а Малфой не реагирует совсем, что, в целом, тоже реакция. Он едва заметно наклоняет голову, когда Гарри подходит, и взгляд брата проходит по нам так, словно он пытается переосмыслить все события нашей жизни. — Малфой, — Гарри коротко кивает. — Поттер, — тем же отстраненно-вежливым тоном отвечает Малфой. Взгляд Гарри останавливается на моем лице. Он подшагивает ко мне и на секунду даже тянется, но потом натыкается взглядом на руку Малфоя на моей талии и словно передумывает. Выдохнув, Гарри приподнимает брови: — Ты в порядке? Я моргаю, вопросительно глянув на него: — Я на балу, на мне чудесное платье, рядом со мной мой парень. Как думаешь? Гарри фыркает, несмотря на все напряжение, которое незримо накапливается между нами тремя: — Просто хотел убедиться. Малфой подтягивает меня ближе и наклоняет голову к плечу: — Она в порядке, Поттер. Мне нравится, что они в состоянии разговаривать и не бросаться оскорблениями и заклинаниями. Это огромный прогресс. Гарри вздыхает, покачивает головой и выдавливает: — Да, да, я знаю. Просто… — он облизывает губы, потом переводит взгляд на Малфоя, добавляя. — Позаботься о ней. Я не успеваю возмутиться и намекнуть, что я сама могу о себе позаботиться. Малфой отзывается быстрее: — Уже, — и ни единого слова больше не нужно. Гарри удерживает взгляд Малфоя на дополнительную секунду, потом коротко кивает и отходит. Я облегченно выдыхаю, только когда осознаю, что ничего не случилось и это был вполне цивилизованный разговор. — Ты это пережила, — Малфой наклоняется и усмехается, погладив мою талию большим пальцем. — Едва, — я повожу плечами, но уголки губ уже приподнимаются в улыбке. — Храбро и очень по-гриффиндорски, — тут же добавляет Малфой, и я не могу сдержать короткий радостный смешок. Мы разворачиваемся, и мой взгляд проходит по залу, как раз замечая, как возле противоположного столика с пуншем Монтегю рядом с Дафной молчаливо кивает Малфою. Безусловная верность, ни одного вопроса. Малфой отвечает ему простым одобрительным взглядом. Музыка сдвигается. Что-то медленнее, тяжелее. Малфой не спрашивает. Он поворачивается, протягивая руку, и ждет. Я беру ее. Центр зала принимает нас так радушно, словно дожидался именно нас. Словно без нас ему чего-то не хватало. Мы не начинаем аккуратно. Никаких сомнений, никаких проверочных шагов. Рука Малфоя уверенно опускается на мою поясницу, моя ладонь — на его плечо, пальцы сжимаются на плотной ткани его мантии. Наши тела подходят так идеально, словно мы делали это сотни раз в другой жизни. Он двигается первым — тонкое движение, уверенное ведение без насаждения шагов. Я следую за каждым инстинктивно. Мы подходим друг другу. Не просто ритмически, а интуитивно. Каждый поворот предугадан. Ни один шаг не остается без ответа. Когда Малфой прокручивает меня, это четко, точно. Когда он помогает мне прогнуться в пояснице и отклониться, это целенаправленно, с точным пониманием, как завладеть всем пространством между нами. Я чувствую каждой клеточкой тела — эта знакомая искра, которая соединила нас когда-то, когда мы даже не знали, что танцуем друг с другом. Это не громкая химия. Она поглощающе тихая. Подол платья проскальзывает по ногам Малфоя с каждым шагом. Хватка на моей талии усиливается, когда я немного наклоняюсь к нему — дыхание теплом проходит по его подбородку. Мир расплывается по краям — гриффиндорцы, слизеринцы, перешептывания, — все отходит на задний план. — Ты не думаешь, — шепчет Малфой, перехватывая мой взгляд. Я улыбаюсь, погладив его плечо: — Это проблема? — Напротив, — в серых радужках расплывается темнеющий туман. — Это моя любимая версия тебя. Мы поворачиваемся в такт музыке. Замедляемся. Останавливаемся. Аплодисменты заполняют Зал, когда музыка останавливается, но я едва замечаю. Малфой не отпускает меня сразу же. Его большой палец проскальзывает по изгибу моей поясницы, прослеживая позвоночник. Совсем немного, но достаточно, чтобы дыхание едва ощутимо сбилось. Панси с Забини останавливаются где-то неподалеку. Мой взгляд задевает их, и красные губы Паркинсон изгибаются в чем-то, похожем на отвращение, маскирующее улыбку: — Это было отвратительно красиво, — она сводит брови. — Правда. Блейз насмешливо покашливает в кулак и бормочет что-то, очень похожее на «болезненно идеальное совпадение». Я смеюсь, запрокинув голову, и перевожу взгляд на Малфоя, шепнув: — Они никогда нам этого не забудут. Малфой отвечает на мой взгляд и улыбается: — Они переживут. Над нашими головами что-то вздрагивает. Росточек омелы опускается, и огоньки свечей под потолком отражаются в листьях. Кто-то смеется. Кто-то присвистывает. Я поднимаю голову, уставившись на омелу. Малфой прослеживает за моим взглядом, а потом медленно, целенаправленно наклоняет подбородок, встречаясь со мной взглядом. — Что ж, — он мягко выдыхает, подтянув меня ближе. — Это совершенно несправедливо становится публичным достоянием. Я задираю голову, усмехнувшись, и облизываю губы: — Боишься? Его улыбка становится острой: — Никогда. Малфой наклоняется первым. Его губы касаются моих без спешки. Медленно, аккуратно, но уверенно. Язык проскальзывает в мой рот, и мои глаза закрываются. Его пальцы проскальзывают в мои волосы, а мои — стискивают его пиджак. Зал взрывается вокруг нас — хлопки, недовольный возгласы, подбадривания, — но Малфой не отстраняется, пока момент не кажется завершенным. В конце концов его лоб утыкается в мой, и большой палец проводит по контуру моей нижней губы, поправляя помаду. — Все еще отмечаешь запасные выходы? — едва слышно выдыхает Малфой, улыбнувшись. Я сглатываю, пытаясь отдышаться, и обнимаю его за плечи. Сердце безумно колотится в груди, и тепло заливает меня. Я повожу подбородком: — Нет. И это правда. Потому что, кажется, это мое лучшее Рождество.

***

Треск камина, поцелуи и пушистый ковер

Музыка, танцы и голоса сливаются в единый неразделимый хаос. Юбки платьев кружатся, смех заполняет сознание. Сбившееся дыхание, улыбки, теплые прикосновения и сотни глаз, которые следят за тем, как этот Рождественский Бал превращается во что-то особенное, историческое. Я танцую с Гарри тоже, конечно. Мы обнимаемся с Джинни, прыгая и хохоча, пока парни отходят за напитками. Кручусь под рукой Полумны, когда она, рассыпая вокруг себя блестки с каждым шагом, оказывается рядом. Смеюсь с Симусом, когда он чуть не проливает на меня пунш, в который подлито огневиски. Бал в самой сказочной его части — момент, когда все уже пьяны весельем и алкоголем, и грань между реальностью и сном стирается, — когда Малфой наклоняется ко мне, оттянув в сторону за талию. Он шепчет, но я чувствую его голос так отчетливо, словно он обволакивает мое безумно колотящееся сердце: — Пойдем со мной. Я поворачиваю голову — мой нос проскальзывает по его щеке — и свожу брови: — Что? Куда? — на мгновение во мне зарождается паника — вдруг что-то случилось, вдруг это очередная попытка защитить меня, вдруг… но я отбрасываю их, потому что серый туман его радужек успокаивающе обступает каждую тревожную мысль. — Еще даже половина студентов не разошлась. Рановато уходить. Но внутренний голос твердит, что я готова идти куда угодно, если он ведет. — Я знаю, — пальцы Малфоя проскальзывают к моему запястью, а потом уверенно переплетаются с моими. — Но я хочу показать тебе кое-что. Мой пульс спотыкается. Малфой не звучит нервно — он никогда не звучит нервно, — но в голосе проступает знакомая нотка предвкушения. Трещина, пропускающая сквозь привычный фасад что-то уязвимое. Я киваю, перестав задавать вопросы и не собираясь сопротивляться. Малфою не нужны другие подтверждения. Он не тащит меня, не торопится, и в этом есть свое особое волшебство — потому что я вспоминаю прошлый Рождественский Бал, и этот кажется даже более чудесным в сравнении. Малфой берет мою руку — теперь совершенно точно имеет на это право и не пытается скрыть, — и ведет меня сквозь танцующую толпу к боковым дверям, дальше от музыки и огоньков. Гарри провожает нас внимательным взглядом, но, перехватив мой, просто кивает. Наши шаги эхом разносятся по пустым коридорам, пока мы неторопливо двигаемся к лестнице. Не удержавшись, я облизываю губы и задираю подбородок, посмотрев на него: — Куда мы идем? — не потому что это имеет значение. Не потому что я не доверяю. А потому что его предвкушение разливается во мне, пульсируя. Уголки губ Малфоя приподнимаются. Он сжимает мои пальцы крепче и, сохраняя интригу, отзывается: — Увидишь. Мы поднимаемся по лестнице, наклоняемся, проскальзывая через арку разросшейся омелы — остановившись на мягкий долгий поцелуй, разумеется, — и наконец оказываемся на седьмом этаже. — Выручай-комната? — я дразняще свожу брови, глянув на него. Нет, я не против. Просто мы проводим там больше времени, чем где-либо еще. — Просто жди, — спокойно отвечает Малфой. Он проходит вдоль стены трижды. Дверь проявляется — узорчатая, с вырезанными снежинками. Уголки губ вздрагивают. Милое дополнение. Малфой толкает дверь. Я прохожу за ним, и выдох застревает в горле. Зима и тепло словно соединились в одно целое в комнате, которую мы привыкли считать нашей, но теперь она преобразилась почти неузнаваемо. Комната мерцает тысячами зачарованных свечей под потолком, которые пульсируют мягким светом между зависшими в воздухе еловыми гирляндами и лентами. Снег падает с потолка нежными бесшумными хлопьями и тает, не касаясь пола, который покрыт мягкими пушистыми коврами. Огромная рождественская ель высится в углу, изумрудные и алые банты украшают пушистые ветви. Но это даже не самое главное. Самое главное — камин, который пульсирует прямо посреди комнаты. Высокий, резной, волшебный. Пламя пляшет мягкими, золотисто-голубыми огоньками, заполняя комнату теплом. Аромат корицы и кедра дополняет горящие поленья. На наш привычный диванчик наброшено пушистое покрывало. Рядом с камином накрыт круглый невысокий столик на двоих — кристальные бокалы, блюдо с засахаренными фруктами и маленький зачарованный проигрыватель, который разносит по комнате мягкие инструментальные мелодии. Я пялюсь на все это, едва дыша. Губы раскрываются, и я едва выпускаю слова: — Малфой… — с губ срывается шепот. — Ты сделал это? Глупый вопрос. Конечно, он. Я просто не могу поверить, что сам Драко Малфой — ледяной слизеринский принц — устроил что-то такое теплое и волшебное. — Я представил это, — Малфой пожимает плечами, словно это ерунда, обычное дело. — Комната сделала остальное. Я поворачиваюсь к нему, глядя широко распахнутыми глазами, рот приоткрыт: — Это прекрасно. — Ты прекрасна, — Малфой выдыхает в ту же секунду, словно не успевает остановить искренние слова. Щеки покрываются мягким слабым румянцем. Малфой прочищает горло, кивнув в сторону елки: — Есть еще кое-что. Я медленно подхожу к ней, словно при приближении елка может раствориться. Под нижними веточками прячется коробка в бархатной упаковке с серебристой лентой. Малфой подхватывает ее и протягивает мне: — Для тебя. Пальцы чуть вздрагивают, когда я принимаю коробку. Малфой смотрит — слишком внимательно, пристально, — и его грудная клетка двигается тяжелее под накрахмаленной рубашкой. Я тяну серебристую ленту, и крышка открывается, а внутри, под слоем пышной бумаги — кобура для волшебной палочки. Не просто какая-нибудь, конечно, нет. Драко Малфой не делает ничего обычного. Черная драконья кожа, алые стежки по краям, словно каждая деталь должна подходить мне идеально. Мягкая внутри, зачарованная, чтобы сохранять идеальную температуру. Но самая поразительная деталь — гравировка на внутренней стороне ремешка. Мои пальцы проскальзывают по ней, очерчивая каждую букву: «Ты больше не сражаешься одна. — М.». Я резко выдыхаю: — Малфой, — слова застревают в горле, и я не могу вытолкнуть их. — Это… Мерлин, это… — Я знаю, что твои руки замерзают, когда ты практикуешься на улице, — он тихо отвечает. — И ты никогда не носишь палочку на бедре, даже когда стоило бы. Так что теперь ты можешь. Я прижимаю пальцы к губам, даже не пытаясь скрыть ураган эмоций, который проносится внутри. — Это самый продуманный подарок из всех, которые я когда-либо получала. Я поднимаю на него взгляд, в горло утыкается колючий ком. Малфой стоит рядом, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным, но глаза — яркие, внимательные — его выдают. — Тебе нравится? — тихо спрашивает он, словно это не очевидно. Я не отвечаю. Просто не могу издать ни звука. Я только шагаю к нему, и мои ладони опускаются на его плечи, а я прижимаюсь к нему. Малфой замирает на мгновение, будто до сих пор не может до конца свыкнуться с мыслью, что мы можем просто обнимать друг друга, а потом оттаивает, медленно, осторожно, как снег в теплых пальцах. Его руки обхватывают меня в ответ. Одна обнимает мою талию, а вторая проскальзывает к волосам, и пальцы едва заметно дрожат. Я утыкаюсь лицом в его плечо, вдыхая знакомый холодный аромат, и потом все-таки отстраняюсь, глянув на него с дразнящей улыбкой: — Твоя очередь. Хоть я и не была готова к тому, что бал закончится так, Выручай-комната всегда поможет. Поэтому я привычно хлопаю дверцей дальнего шкафчика, открывая и закрывая его, пока там не появляется небольшая серебристая коробка, перевязанная атласной лентой. Подхватив ее, я возвращаюсь к Малфою и вкладываю ее в его ладонь. Он открывает. Внутри — карманные часы. Тонкие, изящные, черные, с выгравированными серебристыми рунами. Минималистичные, элегантные. Идеально подходящие Драко Малфою. Он нажимает на кнопку, и крышка открывается, показывая главную часть часов. Крошечная картина. Двигающаяся, магическая, слегка сияющая. Мы с Малфоем, пойманные в момент снежной битвы во дворике Хогвартса около недели назад. Я смеюсь, раскрасневшаяся, и держу его запястье. Он смотрит на меня с этим беззащитным зачарованным выражением лица, которое наверняка постоянно пытается спрятать. Малфой рассматривает картину в часах, ошарашенно моргая. — Я заказала ее у портретиста в Хогсмиде, — я аккуратно начинаю. — Хотела, чтобы у тебя было что-то настоящее. Что-то, что ощущается, как… Я облизываю губы, пытаясь подобрать слово. Малфой перехватывает мой взгляд и продолжает за меня: — Как мы. Уголки моих губ приподнимаются. Я киваю, мягко коснувшись его запястья: — Да. Его пальцы сжимаются на часах, костяшки белеют. — Мерлин, Поттер, — он шумно выдыхает, качнув головой. — Это… Они идеальные. Я улыбаюсь — мягко, аккуратно, совершенно неприкрыто. — Это напоминание для тебя, — мой голос опускается. — Что ты тоже не один. Его выдох заметно застывает в грудной клетке. Малфой аккуратно закрывает часы и откладывает их на тумбу неподалеку. Что-то в нем словно надламывается. Не жестко. Не разрушительно. Мягко. Полностью. Он шагает на меня — медленно, целенаправленно, пока мои лопатки не утыкаются в бок камина, а тени от огня пляшут по подолу платья. Дыхание сбивается от того, как темнеют серые радужки. — Малфой, — я мягко выдыхаю, сама не зная, что собираюсь сказать. Его рука поднимается, костяшки пальцев оглаживают щеку, спускаются к линии челюсти. — Я могу показать тебе, как много это значит для меня? — голос низкий, дрожащий, глубокий и пропитанный чем-то обволакивающим. Я киваю, потому что он действительно ждет ответа. Словно я могу отказаться, Мерлин. Сердце колотится в ребра, с каждым ударом ускоряясь, пока он сокращает расстояние между нашими лицами. Губы сначала едва задевают мои, потом язык медленно проскальзывает по нижней, а потом толкается в мой рот — мягко, аккуратно, но уверенно. Словно он пытается вместить каждое невысказанное слово в этот поцелуй. Словно я понимаю каждое значение, которое он пытается вложить. Пальцы запускаются в его волосы, перебирая платиновые пряди. Его ладони опускаются на мою талию, прижимая меня вплотную к нему. Голова кружится. Его губы не отрываются от моих ни на секунду. Платье блестит в свете каминного огня. Снег за окном продолжает падать. Мы не добираемся даже до дивана. Малфой аккуратно опускает меня на ковер перед камином. Волосы выскальзывают из прически, водопадом рассыпаясь по мягкому ворсу, а губы Малфоя тут же соскальзывают к моей шее. Я выгибаюсь, запрокидывая голову, чтобы дать ему лучший доступ, а его пальцы аккуратно развязывают корсет платья — не срывают, не дергают, а бережно опускают ткань, открывая ему больше тела. Он опускает голову. Язык проскальзывает по моей ключице, губы цепляют кожу на груди, и влажные поцелуи рассыпаются по всему телу, заставляя меня дышать прерывисто, сбито, и кусать губы в нелепой попытке оттянуть момент, когда сдерживать стоны становится невозможно. Ладони Малфоя добираются до моих бедер, поднимая юбку, и он сдигается ниже, бережным движением разводя мои ноги. Я заставляю себя открыть глаза, чтобы увидеть, как блики от огня в камине пляшут в его волосах, превращая их в жидкое серебро. Нос Малфоя касается внутренней стороны моего бедра. Он прикусывает кожу, вырывая из меня скулящий звук, и тут же успокаивает укус языком. Поцелуи поднимаются выше, и когда его дыхание касается влажной ткани белья, он поднимает голову. Серый взгляд медленно проходит по мне, словно Малфой пытается запомнить каждую деталь. Останавливается на моем лице. Его пальцы соскальзыают под кружевную ткань, заставляя меня задохнуться и подавиться стоном. Он все еще смотрит на меня, неотрывно, когда тихо выдыхает: — С Рождеством, Поттер. Он наклоняет голову, стягивая мое белье, и его пальцы проскальзывают внутрь. Моя спина тут же выгибается, стон все-таки вылетает. Я успеваю выдохнуть прежде, чем его язык присоединяется к пальцам: — С Рождеством, Малфой. Потом не остается места для слов. Только его влажные поцелуи, сдавленные выдохи, стоны и прикосновение горячей кожи к коже под мерное потрескивание камина. В Большом Зале все еще продолжается Бал. На улице мягкими хлопьями падает снег. Но все это не имеет никакого значения. Потому что мое лучшее Рождество проходит на пушистом ковре в Выручай-комнате.

***

Последние мили до Лондона, обещания и причины вернуться

Хогвартс-экспресс казался другим, когда увозил студентов из Хогвартса. Малфой почувствовал это, когда поезд дернулся вперед — едва ощутимая перемена в воздухе, разговоры, которые стихали, а не разгорались, смех, который звучал вымученно, словно все претворялись, что наступали всего лишь очередные праздники. Словно мир за пределами замка не разламывался на части. Он стоял в коридоре возле окна, упираясь плечом в стену вагона, и смотрел, как снег превращался в серебристые точки, когда поезд набирал скорость. Платформа Хогсмида уже исчезала, поглощенная дымом и расстоянием. Малфой все еще не отпускал руку Поттер. Неосознанно. Инстинктивно. Он понял это, только когда она придвинулась к нему, а ее пальцы плотнее переплелись с его. Малфой опустил взгляд, уставившись на их сцепленные руки, а потом поднял к ее лицу. Поттер не плакала. Она никогда не плакала, особенно прилюдно. Точно не так. Черные брови расслаблены, зеленые глаза на первый взгляд спокойны, алые губы приоткрыты, выпуская мерные выдохи, но Малфоя это не обманывало. Он видел, как двигались ее челюсти, видел напряжение в плечах. Он знал, как сильно она старалась не выглядеть так, словно прощание приводит ее в ужас. — Ты так оторвешь мои пальцы, — он тихо выдохнул ленивым насмешливым голосом, который мог бы обмануть почти любого. Поттер фыркнула, моргнув: — Не то чтобы ты жалуешься. — Нет, — согласился Малфой. — Даже не думал. Вокруг них коридор заполняли студенты. Гриффиндорцы тащили тяжелые чемоданы, когтевранцы спорили из-за свободных купе, пуффендуйцы раздавали друг другу сладости, словно это могло сгладить расставание. Забини стоял неподалеку, прислонившись к дверце купе, и наблюдал за разворачивающемся хаосом с насмешливым безразличием. Малфой понимал, на что Поттер пошла. Оставила друзей и решила поехать со слизеринцами. С ним. Он предполагал, как много это для нее значило. Для него — не меньше. Паркинсон появилась через пару минут — безупречная, как всегда, в расстегнутом черном пальто с меховым воротом. Ее взгляд тут же скользнул к сцепленным рукам Малфоя и Поттер. — Отвратительно, — тут же заявила Панси, хотя ее голос утратил привычные едкие нотки. Она говорила это скорее по привычке, чем искренне. Поттер даже не глянула на нее, но уголки алых губ приподнялись: — Ты будешь скучать по мне на каникулах. Панси закатила глаза, но ее губы тоже вздрогнули: — Я буду скучать по соревновательному духу. Ты просто подходишь для этого больше всего. Малфой не сдержался. Глянув на Паркинсон, он качнул головой и насмешливо свел брови: — Осторожней, Пэнс. Ты начинаешь казаться не такой уж и ледяной. Она повела плечами и перевела взгляд на Поттер: — Пиши ему, — заметив, как у той свелись брови, Паркинсон тут же добавила. — Чтобы он не сводил нас с ума предположениями о том, что с тобой и не случилось ли какое-нибудь очередной бедствие с Поттерами, — выдержав пауза, она все-таки не смогла удержаться. — И не делай глупостей. Поттер фыркнула. Блейз тут же покачал головой и усмехнулся: — Последняя часть звучит дико нереалистично. Малфой заметил, как дернулись губы Поттер. Она бросила Блейзу насмешливый взгляд и скрестила руки на груди: — Кто бы говорил. Блейз тут же хохотнул, и Поттер мгновенно присоединилась — настоящих смех, чистый и теплый, — а Малфой ощутил, как звук осел где-то в грудной клетке. Бесценно. В купе, откуда Малфой выгнал двух пуффендуйцев одним взглядом, даже получалось делать вид, что это действительно просто каникулы. Что всего пара недель, и все будет как прежде. Паркинсон листала журнал. Голова Поттер лежала на коленях Малфоя, и она лениво комментировала каждую фразу, которую Панси выдавала про колдографии и статьи. Блейз делал вид, что читает книгу, но на самом деле наблюдал за происходящим с ленивым весельем. Малфой же перебирал черные пружинки, рассыпавшиеся по его коленям, и впитывал каждую секунду. Под вечер, когда прибытие стало неизбежным, они вдвоем выскользнули из купе и остались наедине в коридоре, у того же окна. Малфой повернулся к Поттер всем корпус, и мир сузился только до ее лица, как бывало, когда они оставались только вдвоем. Они перестали притворяться месяцы назад. Хотя бы в школе они не были больше тайной. Никаких секретных встреч в Выручай-комнате и украденных мгновений в темных коридорах. Все знали. Профессора знали, студенты тоже. Но за пределами Хогвартса? Совершенно другой мир. Взгляд Малфоя снова скользнул к окну — в сторону Лондона, в сторону Уилтшира, ожидавшего его поместья, больше похожего на гробницу. Поттер проследила за его взглядом, без единого слова понимая, о чем он думает, потому что ее пальцы тут же сильнее сжались на его руке. — Они не узнают, — тихо выдохнула она. У Малфоя дернулись губы — не улыбка, что-то более тяжелое: — Оптимистично. Поттер качнула головой и парировала: — Реалистично. Есть разница. Он выдохнул через нос, стараясь зарыть поглубже тревогу, когтистой лапой скребущую под ребрами, и наклонился. Подбородок Малфоя едва коснулся ее подбородка, и он понизил голос: — Ты будешь мне писать, — не вопрос. Он даже не потрудился вложить вопросительные интонации. — Каждый день, — с готовностью отозвалась Поттер. Малфой выдохнул, прикрыл глаза на мгновение, и втянул носом ее аромат. — Каждый день, — повторил он. — Не письма от Поттер-героини. Не те, которые приправлены храбрящимися словами. Обычные. Я хочу знать, что ты ела на завтрак. Уголки алых губ дернулись наверх, и в изумрудных радужках мелькнули знакомые дразнящие огоньки: — У кого-то проблемы с контролем. Малфой не стал ей говорить, что если бы он поддавался своему желанию контролировать каждую частичку ее жизни, то они бы остались в Хогвартсе. Вместо этого он улыбнулся и повел плечами: — Совершенно точно. Поезд дернулся, сбрасывая скорость. Момент ускользал, Малфой ощущал это физически, будто что-то вырывают из его пальцев, как бы сильно он ни старался цепляться. Время отрывало их друг от друга. Он сжал руку Поттер сильнее, а потом нехотя, с усилием, отпустил. Мгновение никто не двигался. Потом Поттер шагнула ближе и уткнулась лбом в его плечо, коротко, но так ощутимо, что у Малфоя сжалось сердце. Его руки обхватили ее без единой мысли, ладонь опустилась на поясницу, словно пытаясь сохранить их обоих в этом моменте. — Если что-то случится, — тихо выдохнула она, комкая его зимнее пальто, — ты узнаешь об этом от меня. Не из новостей или слухов. Челюсти Малфоя сжались. Он резко кивнул. — Обещаю то же самое. Поттер отстранилась. Изумрудный взгляд вцепился в его лицо, жадно пытаясь сохранить каждую деталь в памяти. Малфой позволил ей. Позволил себе сделать то же самое, хотя ее образ и так возникал в его сознании каждый раз, когда он закрывал глаза. Но взгляд повторял каждую деталь — изгиб ее губ, решимость в глазах, мягкость, которую она показывала только ему. Шаги эхом разнеслись позади. Голоса из открывающихся купе. Поттер появился из соседнего вагона, вежливо остановившись в паре шагов от них, и откашлялся. Он не торопил, ничего не говорил, но все и так было ясно. Он пришел забрать сестру, а, значит, момент не просто ускользал. Он уже прошел. Поттер отстранилась от Малфоя, оставив быстрый поцелуй на его губах, и он уставился на нее так, словно не мог оторваться. Она двинулась к брату. Тот шагнул навстречу, но вместо того, чтобы взять сестру за руку и увести, остановился перед Малфоем. Не самое подходящее время для ссор. Да и Малфой почти не сомневался, что между ним и золотым мальчиком что-то вроде перемирия. Поттер остановилась и повернулась, удивленно сводя брови, но спросить ничего не успела. Ее брат протянул Малфою руку, и мир словно застыл, когда его голос разлился по коридору: — Хороших каникул, Малфой. Малфой смотрел на протянутую ладонь, и внутренний голос продолжал вопить, что это какая-то шутка. Может, иллюзия. Может, просто бред. Но рука была прямо перед ним, и Поттер улыбалась, так что Малфой сделал единственное, что можно было сделать в такой ситуации. Он пожал руку Поттера в ответ: — И тебе, Поттер. Они обменялись взглядами, и когда Малфой отпустил его руку, то сразу потянулся к Поттер. Его губы оставили поцелуй на ее виске — медленный, вдумчивый, несмотря на то, что студенты начали выскальзывать из купе. — Увидимся, — тихо выдохнул он. Поттер улыбнулась и кивнула: — Разумеется. Малфой отступил и оказался рядом с Панси и Блейзом, которые тоже уже вышли в коридор, но его взгляд не отрывался от Поттеров, пока те пробирались сквозь студентов в другой вагон. И пока он смотрел, как черные кудряшки подпрыгивали в такт ее движениям, он позволил себе одну важную мысль впервые с момента, как война обрушилась на магическую Британию. Он переживет это. Он переживет все это, потому что он всегда должен возвращаться к ней.

***

Родные голоса, растрепанные волосы и платформа, полная жизни

Кингс-Кросс захватывает меня раньше, чем я успеваю к этому подготовиться. Сначала звуки — резкие, наслаивающиеся, неустанные. Поезд выпускает пар с шипением, словно это живое существо. Скрежет металла. Кто-то кричит имена, и их так много, что не разобрать. Чемоданы падают и волочатся по полу. Платформа пахнет влажными пальто, кофе и холодным металлом. В воздухе зависает то, что преследует нас уже давно — напряжение, которое наваливается на толпу, когда все притворяются, что все в порядке. Я ступаю с поезда вместе с Гарри, который пытается тащить сразу три чемодана. Джинни с Роном и Гермионой чуть за нами. Мои плечи инстинктивно приподнимаются, словно тело готовится к нападению, и — Мерлин, это совершенно точно не зря. — Вероника! — голос прорезается сквозь толпу, и я даже не успеваю понять, откуда он долетает. Меня не просто обнимают. Меня буквально захватывают. Миссис Уизли притягивает меня к ней с чудовищной силой, руки каким-то чудом обхватывают сразу и меня, и Гарри, и Джинни, и Рона, сталкивая нас друг с другом в хаосе шарфов, пальто и смеха, который разбавляется радостными слезами. — Вы все здесь, — громко заявляет миссис Уизли, словно ждала, что кто-то из нас останется в Хогвартсе. — Все вы. Мерлин, никогда больше не поступайте так со мной. Джинни фыркает, попытавшись: — Мам, мы просто были в школе. — Не спорь, юная леди! — отрезает миссис Уизли, обнимая нас всех еще крепче. Я смеюсь, потому что все это такой родной хаос, что грудную клетку, словно медом, заливает теплом. Щека прижимается к пальто на плече Джинни и неприятно трется о шерсть, но я этого почти не ощущаю. Что-то внутри расслабляется, словно узел наконец развязали. Мистер Уизли появляется через секунду, очки запотели от пара и холода, смешная шапка с помпоном сбилась набок. Он пытается взять наши чемоданы, тут же роняет их и бормочет: — Привет, ребята. Да, простите, — он снова роняет чемодан, выругивается, заслужив от жены яростный взгляд, улыбается и добавляет. — С возвращением. Он обнимает меня одной рукой, после Джинни и Рона, а потом растрепывает наши волосы. Толпа расступается снова, кто-то кричит: — Двигайтесь, двигайтесь, не останавливайтесь! Мужчина врезается в мое плечо, не глядя пробормотав извинения. Кто-то ругается, что на платформе поменялись номера. Воздух потрескивает, но не магией, а необъятной энергией долгожданных встреч. Миссис Уизли снова вталкивает меня в плечо Джинни, обнимая нас всех, когда раздается голос, заставляющий мое сердце забиться быстрее: — Ладно, хватит. Ты их задушишь, Молли. Сириус появляется из толпы, как поломка в хаотичной пестрой обстановке. Длинное пальто, неуемная энергия, взгляд острый, но тут же смягчается, когда добирается до меня. Он рассматривает меня с полсекунды — позу, руки, лицо, — а потом вытаскивает из объятий миссис Уизли, заключая в собственные. Совсем другие. Более крепкие, защищающие. — Вот и моя принцесса, — Сириус бормочет, утыкаясь лицом в мои волосы. — Я уже начал думать, что придется отвоевывать вас у станции. — Поезд только прибыл, — я отвечаю, смеясь, и руки тут же обнимаю талию Сириуса. — Все еще неприемлемо долго, — он смотрит на меня с бесценными огоньками в серых глазах. Миссис Уизли фыркает, но не звучит так, словно в самом деле пытается кого-то отчитывать: — Ты ее балуешь. — Кто бы говорил, — тут же парирует Сириус, а потом обнимает меня крепче. — Но вообще — да. Очевидно. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня как следует. Большой палец проскальзывает по линии моей челюсти, словно он пытается проверить что-то незримое. — Ты в порядке? — черные брови сводятся, и Сириус понижает голос, шепнув вопрос только для меня. — Да, — я улыбаюсь, отгоняя всю тоску, потому что невозможно держаться за нее, когда вся семья собирается. Сириусу хватает этого ответа. За ним Билл и Чарли уже обнимают Джинни так, что она выдает мольбы о помощи. Рон кричит что-то неприличное, когда пытается помочь с сумками, но делает только хуже. Мама с папой добираются до меня следующими. Мама не торопится, но ее взгляд останавливается на нас с Гарри в ту же секунду, как толпа позволяет нам увидеть друг друга. Она подходит и обхватывает нас, прижимая к себе. Не судорожно, не хаотично. Успокаивающе. — Мои любимые, — ее голос пробивается сквозь шум легко, словно я могу концентрироваться только на нем. — Вы дома. Я с радостью утыкаюсь в ее персиковое пальто и вдыхаю знакомый аромат печеных яблок и дома. Нигде не бывает так хорошо, как в маминых руках. Папа хлопает Гарри по плечу, обнимая с другой стороны, и оставляет поцелуй на моей макушке, а потом тут же растрепывает наши волосы. — Все еще создаете Хогвартсу неприятности? — он улыбается так широко, что даже усталость и явный недосып на его лице растворяются. — Профессионально, — мы отзываемся с Гарри в один голос, и все вокруг смеются. Мама вздыхает, но уголки ее губ приподняты. Папа довольно кивает и заявляет: — Превосходно. Меньшего я и не ждал. Все превращается в безумие. Миссис Уизли оттягивает Гарри в сторону, уже отчитывая за то, что он мало ест — Мерлин, видела бы она, сколько он ест. Сириус спорит с папой о том, достаточно ли просматривается платформа. Мистер Уизли пытается организовать багаж, но безуспешно. Голоса накладываются друг на друга. Смех смешивается с беспокойством. Кто-то упоминает дежурных мракоборцев у входа. Кто-то еще говорит, что каминная сеть нестабильна всю неделю. Ребенок кричит неподалеку. Ведьма взмахивает палочкой, не глядя чиня ручку чемодана. Я стою посреди хаоса, не зная куда повернуться и на кого смотреть. Сердце колотится и кажется таким полным, что тяжело дышать. Внутри все пульсирует радостью. Так сейчас выглядит безопасность. Не тихо. Не спокойно. Когда все вместе. Рука Сириуса опускается на мое плечо, и он притягивает меня к себе, точно напоминая, кому принадлежит большая часть моего внимания: — Следуем старым традициям? — он спрашивает так, словно ничего в мире не происходит и мы вполне можем это позволить. И я понимаю, что можем. Потому что Сириус скорее разорвет мир на части, чем позволит нашему привычному расписанию смениться. — Конечно, — я мгновенно прижимаюсь к его боку. Папа драматично вздыхает и прикладывает руки к груди, изображая негодование: — Бродяга, она дома всего десять минут. Ты опять воруешь у меня дочь. Сириус пожимает плечами, ни на грамм не выглядя виноватым: — Извини, но что я могу поделать, если ты участвовал в создании моего любимого человека в мире? Смирись с тем, что ей со мной нравится больше. Мама вздыхает, но улыбается, и ее взгляд уже охватывает каждого из нас, словно она проводит инвентаризацию. Мы все двигаемся с платформы — чемоданы сталкиваются, голоса наслаиваются. Я оглядываюсь только один раз, но не вижу Малфоя. Только поезд в пару. Хогвартс позади. Война все еще в разгаре. Но сейчас я в окружении шума, рук и родных голосов, которые повторяют мое имя. И этот хаос — живой, яркий, безупречный — это то, что значит «дом».

***

Мраморная сдержанность и другой мир в двадцати шагах

Двадцать шагов. Вот и все, что отделяло тепло от ледяной сдержанности. Малфой сошел со ступеньки поезда прямиком в тишину, словно провалился в холодную воду. Дело не в отсутствии звуков — Кингс-Кросс все еще ревел позади них. Та тишина, которая появлялась и существовала только вокруг определенных людей. Никакого движения. Никаких эмоций. Только запреты. Нарцисса стояла на краю платформы, спина идеально ровная, руки в белоснежных перчатках чинно сложены спереди. Жемчужное зимнее пальто сидело идеально, голова высоко поднята, лицо нарочито безразличное. Сбоку от нее стояла мадам Забини, высокая, элегантная, вся в черном, словно они созданы для контрастов. Черные локоны, черный мех на пальто, темные глаза, взгляд острый, но не полный ожидания, а оценивающий. Они не стали махать, увидев сыновей. Не поспешили навстречу. Они просто ждали. Малфой распрямился моментально, инстинктивно, потому что под взглядом Нарциссы нельзя выглядеть меньше, чем идеальным. Плечи ровно, подбородок выше. — Матушка, — он выдохнул, наклоняя голову, когда они оказались рядом. — Драко, — голос Нарциссы звучал гладко, размеренно. Вежливость, нежность, тоска — все просчитано до мелочей. — Вы задержались. — Поезд, — Малфой тут же отозвался, словно светские беседы ни о чем сейчас к месту. — Разумеется, — взгляд Нарциссы прошел по нему, проверяя пальто, волосы, чемоданы. — Ты выглядишь хорошо. Похвала, по меркам Малфоев. Нарцисса подняла руку и коснулась щеки Малфоя пальцами в перчатках. Он не почувствовал тепла. Не почувствовал нежности. Потому что это не ласка — может быть, Нарцисса и хотела, чтобы это прикосновение было материнским, но на деле выходило иначе. Это напоминание. Держи спину ровно, выгляди прилично. — Ты голоден? — единственный вопрос, который прозвучал от Нарциссы искренне и выбивался из прописанного приличиями сценария. Малфой мотнул головой. Есть ему хотелось меньше всего. К горлу уже подступала желчь. — Нет, мы поели в поезде. В это время мадам Забини повернулась к Блейзу: — Сын, — она ступила ближе и оставила поцелуй на его щеке — жест, выглядящий более чувственным, чем прикосновение Нарциссы, но ощущающийся даже более ледяным. — Поездка прошла хорошо? Забини кивнул, даже не глядя на мать. Малфой старался не смотреть, потому что знал это все слишком хорошо. Чувствовал, что мать Блейза под слоем всего этого напускного не испытывает совершенно ничего. А Блейз не любил ни говорить об этом, ни признавать. Эта игра велась с детства — они делали вид, что этого не существует. Панси сошла с поезда последней, и Блейз тут же подал ей руку. Ее спина была такой же ровной, на лице уже появилась привычная маска, взгляд скользил по перрону — не то чтобы в поисках, а, скорее, в оценке обстановки. Никаких родителей. Никаких приветствий. Мадам Забини растянула яркие красные губы в приторной улыбке: — Панси, дорогая, как я рада тебя видеть, — она поцеловала воздух вокруг щек Панси. Малфой даже не моргнул от наигранности. Блейз стиснул челюсти. Но Панси играла в эти игры лучше, чем все они вместе взятые. Поэтому она ответила мадам Забини той же улыбкой, а мать Блейза тут же добавила: — Ты едешь с нами. Твои родители задерживаются. Или не хотят забирать ее, уже скинув ее в семью жениха после того, как она единожды опозорила имя с неправильной помолвкой. Никто из слизеринцев не хотел вдаваться в подробности, а Панси кивнула и улыбнулась снова: — Спасибо, мадам Забини. Блейз коротко глянул на нее, его рука опустилась на ее талию, но он не стал комментировать. Малфой тоже не стал. Так работал их мир, и они слишком давно знали это, чтобы удивляться. Вокруг них платформа продолжала пульсировать жизнью — семьи сталкивались, обнимались, здоровались, смех разливался, голоса поднимались, слезы счастья рисковали затопить перрон. Кто-то выкрикивал имена. Ребенок пробежал, широко улыбаясь и придерживая летящий за ним шарф. Мракоборцы настороженно стояли у выходов, делая вид, что следят за порядком. Глаза Нарциссы сузились, когда она заметила их. Никакой опасности для Малфоев, разумеется. Не в том положении, в котором они сейчас. Но она все равно выдохнула, словно это простая формальность: — Нам не стоит задерживаться, — ее взгляд снова потерял все эмоции. — Станция недостаточно охраняется. Словно Малфой не видел, что неподалеку от них, буквально в паре шагов, мракоборцы стояли наверняка для того, чтобы дополнительно охранять семью Министра Магии. Словно им что-то могло угрожать. Отличная постановка. — С каких пор, миссис Малфой? — Блейз вежливо улыбнулся, но вопрос очевидно кричал, что его все это раздражало. Мадам Забини поджала губы, словно собиралась отчитать сына за игру не по сценарию, но Нарцисса отреагировала быстрее. Она подняла голову, пожала плечами и приподняла уголки губ в заученном движении: — Всегда, дорогой. Люди только сейчас научились замечать. Они развернулись, чтобы уйти. Даже двинулись к выходу с платформы, но взгляд Малфоя подвел его. Он не хотел этого делать. Знал, что пожалеет. Но и удержаться не смог. Взгляд всегда притягивался к ней, а сейчас посреди платформы развернулся знакомый за семь лет учебы в Хогвартсе хаос. Поттер стояла к нему вполоборота, смеясь над чем-то, что сказал Блэк, и его рука обнимала ее плечи в протест против всего, что требовало высшее общество. Лили Поттер завязывала шарфы своим детям, словно им по три года. Мистер Поттер размахивал руками, улыбаясь так широко, будто несколько месяцев назад не оказался в Азкабане. Младший Поттер стоял рядом, внимательно осматриваясь, выискивая опасность. Слишком много людей в их толпе. Слишком тепло. Смех Поттер прорезался через шум. Малфой всегда слышал этот звук особенно отчетливо. Он остановился, не в силах двинуться. Всего на мгновение — жалкие крохи времени. Достаточно, чтобы заметили. Нарцисса не повернулась. Но ее пальцы сжались на предплечье Малфоя: — Драко, — она тихо выдохнула, не глядя на него, и потянула. — Идем. Малфой заставил свой взгляд оторваться от Поттеров и их друзей, коротко кивнул: — Да, матушка. Они продолжили идти, и Блейз оказался рядом, наклоняясь и сводя брови: — Прекрати выглядеть так, словно тебя поймали на месте преступления. Малфой не смог ответить. Что тут можно сказать? Ведь если Нарцисса заметила, то это катастрофа. А если заметила мадам Забини — то просто конец света. Паркинсон оказалась с другой стороны, все-таки оторвавшись от Блейза. Ее голос раздался тихо, но точно, чтобы только Малфой услышал: — Вы скоро увидитесь. Она сказала это не как способ успокоить. Как простой факт. Словно у нее не было сомнений. Малфой впервые позавидовал уверенности Панси Паркинсон. Нарцисса и мадам Забини вели их сквозь платформу, каблуки цокали по асфальту, голоса уже слились в вежливые разговоры о рождественских приемах, расписании Министерства, охране. За ними разносился смех. Перед ними ждала только мраморная тишина. Малфой следовал за матерью, привычная каменная маска опустилась на лицо, шаги легкие и уверенные, но грудная клетка сжималась. Потому что на одну предательскую секунду, перед тем как толпа поглотила ее снова, Поттер подняла голову, ее взгляд нашел его. И она улыбнулась. Совсем немного. Только для него. Уверенно. И никакая знаменитая сдержанность Малфоев не могла устоять перед этим.

***

Традиция, прямые вопросы и незримая магия

Лондонский ветер кусает морозом и беспощадно раздувает шарф за спиной, острый и настойчивый, но я едва замечаю это. Как можно думать о погоде, когда мы с Сириусом добираемся до угла улочки, снег кружится вокруг фонарей, а его зачарованный мотоцикл уже ждет нас? Сириус улыбается той самой знакомой улыбкой, которая обещает проблемы всем, кроме меня. Улыбкой, которая говорит мне без единого слова, что теперь я в безопасности. Всегда рядом с ним. Мотоцикл рычит под желтым светом фонарей, черный металл блестит, а незримая магия струится вокруг него так, словно ему самому не терпится взлететь в небо. Сириус поворачивается ко мне, заправив за ухо выбившуюся кудряшку: — Вы и правда задержались сегодня. Я уже начал думать, что Хогвартс наконец решил оставить тебя всю себе. Я улыбаюсь, подаваясь навстречу его прикосновению, и пожимаю плечами: — Ты бы вломился туда в ту же секунду, как узнал об этом. У школы не осталось бы ни шанса. — Без сомнений, — Сириус легко отвечает, рывком головы отбросив черные кудри со лба. — Но я предпочитаю, когда ты появляешься по своей воле. Меньше бумажной волокиты. Смех вырывается из меня, развязывая тугой узел в груди, и голова запрокидывается. Снежинки падают на лицо, кусая щеки морозом. Перестав хохотать, я распрямляюсь и свожу брови, глянув на крестного: — Я думала, в этом году пропустим. Сириус фыркает, потянувшись за шлемом: — Во имя Мерлина, принцесса. Я живу ради нашей маленькой традиции. Раз в полгода я могу украсть тебя и провести время вдвоем. Это бесценно. Невысказанное «и никакая обстановка в мире этого не изменит» так очевидно, что даже говорить не нужно. Сириус протягивает гладкий черный шлем, окруженный согревающими чарами, которые наверняка он же сам и обновил. — Ты меня балуешь, — я принимаю шлем и тут же надеваю его, примяв пушистые кудри. — Совершенно верно, — легко соглашается Сириус, даже на мгновение не звуча виноватым. — И ты заслуживаешь каждую секунду. Перекинув ногу через сиденье, я забираюсь на мотоцикл позади него, руки привычно обхватывают его талию. Щека утыкается в черное пальто, влажное от снега, и я вдыхаю родной знакомый аромат машинного масла, табака и чего-то неуловимо блэковского. Через мгновение мы взлетаем. Мотор рычит, город размывается до желтых пятен фонарей и снежных полос. Ветер дергает мои волосы. Смех, чистый, радостный, настоящий, вырывается из меня раньше, чем я успеваю его остановить, да и не нужно это. Только не с Сириусом. Тяжесть, которая давила на меня с секунды, как губы Малфоя в последний раз коснулись моего виска в поезде, падает с плеч. Это действительно похоже на свободу. Это что-то только наше. Только мое и Сириуса. Он наклоняется немного, когда мы поворачиваем, и перекрикивает ветер: — Итак. Перед тем, как мы доберемся, есть какие-то скандальные откровения или мне придется выяснять все самому? — его голос твердый и спокойный, пропитанный веселыми нотками. Я утыкаюсь шлемом в его спину, уголки губ вздрагивают: — Ты всегда умудряешься выяснить сам. — В этом весь смысл, — отзывается Сириус, а потом ветер не позволяет болтать, оставляя только ночное небо, проносящийся внизу Лондон и тепло в груди. Мотоцикл опускается на заснеженную землю — мягко и аккуратно, потому что Сириус никогда не рискует понапрасну, если рядом я. Небольшое знакомое здание — квадратное и низкое — тут же появляется в поле зрения. Неоновая вывеска мерцает над дверью, парковка почти пустая, а желтые фонари мигают. Сириус паркуется, преувеличенно грациозно подает мне руку, помогая слезть, и зачаровывает мотоцикл, чтобы никто не увидел. Мы добираемся до входной двери, и Сириус галантно придерживает ее для меня: — После вас, принцесса. Губы начинают болеть от того, что улыбка не сходит с лица. Я прохожу внутрь, колокольчики над дверью звякают, и знакомая обстановка тут же обступает со всех сторон. Коричневые стены с небольшими окнами, завешанными шторками, маленькие круглые столики. Из динамиков льется что-то из Диких Сестричек. — Блэк! — знакомый голос тут же обрушивается на нас, и широкий улыбчивый Фредерик — хозяин кафе и однокурсник Сириуса — появляется из-за прилавка. — Вы сегодня опоздали. Я уж думал, что не придете. — Задержались, а не опоздали, — отзывается Сириус, пожимая руку Фредерика с громким хлопком. Карий взгляд хозяина кафе тут же смягчается, добравшись до меня, и он похлопывает меня по плечу: — Вот и она, — Фредерик протягивает так громко, что пара одиноких посетителей вздрагивает и поворачивается к нам. — С каждым разом ты становишься все выше и опасней. Я улыбаюсь, и кажется, что шире невозможно. Сириус обнимает меня за плечи, с гордостью заявляя: — Это она в меня. Что, конечно, спорно, учитывая, что выше я не становлюсь, но кто же станет действительно спорить о таком с Сириусом Блэком? — Определенно наследственное, — фыркает Фредерик, вытирая руки о белый фартук. — Успела стать причиной для парочки небольших катастроф за этот семестр? Я потряхиваю кудрями и киваю: — Для нескольких. — Умница, — тут же отзывается Фредерик. Карие глаза теплеют сильнее, и он добавляет. — Что нового в Хогвартсе? Какие-нибудь студенты пытались убить друг друга снова? Сириус скашивает на меня взгляд и, притянув меня к нему за плечи, отвечает сам, сохраняя на губах ухмылку: — Ничего необычного. Дуэли, тайные встречи, околосмертный опыт. Типичный семестр в Хогвартсе. Я толкаю его локтем в бок, смеясь: — Ты преувеличиваешь. Фредерик хохочет, обхватив руками живот, накрытый фартуком, и качает головой. Погрозив мне пальцем, он заявляет: — Я знал, что ты будешь идеальной смесью проблем и гениальности с момента, когда увидел тебя с этой игрушечной палочкой на площади Гриммо, когда тебе было три. Я фыркаю: — Я была катастрофой. Сириус издает лающий смешок, растрепывает мои волосы и тут же заботливо поправляет ленту: — Все еще, принцесса. Мы проскальзываем за любимый столик возле окна. Пока Фредерик торопливо исчезает на кухне, чтобы принести привычный заказ, Сириус помогает мне снять пальто, снимает свое и садится напротив. В серых радужках мерцают насмешливые огоньки, когда он сводит брови: — Хочешь признаться в чем-нибудь новом, или лучше мне начать перечислять все, что я знаю? Я усмехаюсь, зарывшись лицом в ладони, и качаю головой: — О, Мерлин, нет. Лучше ты перечисляй. Сириус драматично вздыхает и, удерживая на губах улыбку, начинает загибать пальцы: — Во-первых, ты влюблена в мальчишку, который выглядит так, словно спит, заворачиваясь в слизеринский флаг. Я прыскаю, не удержавшись, потому что в голосе Сириуса нет ни раздражения, ни осуждения. Он превращает вещи, о которых я боялась говорить, во что-то нормальное и естественное. — Неправда! — я протестую, но толку от этого нет. Сириус загибает второй палец и заявляет так легко, словно не планирует вести себя со мной так, будто говорит о чем-то чудовищном: — Ты убила волшебника, который пытался убить его. И тебя. И снова ни грамма осуждения или утешения. Простой факт. Голос Сириуса превращает то, что гнило внутри меня полтора месяца, во что-то естественное, прошедшее, завершенное. — Самозащита, — я аккуратно отзываюсь, не сводя взгляд с его лица. Сириус кивает так спокойно, будто это само собой разумеющееся, и его лицо не мрачнеет. Он загибает третий палец. — Ты так переживала за своего отца, что рискнула собой и залезла в логово врагов, чтобы освободить его. При участии вышеупомянутого слизеринца, кстати, но все еще крайне рискованно, — продолжает он, все еще обволакивая меня насмешливой серостью. Я развожу руками, отвечая: — Семья важнее всего. Сириус откидывается на спинку диванчика и, прищурившись, показывает четвертый палец: — И ты думаешь, что я не знаю, что вы с Гарри таскаете огневиски из шкафчика над камином с пятого курса. Я возмущенно распахиваю глаза и машу руками, почти пища: — Последнее — точно неправда! — Разве? — насмешливо уточняет Сириус. — Может быть, — вздохнув, я скрещиваю руки на груди и на секунду дуюсь, а потом Сириус проскальзывает на диванчик с моей стороны и обнимает меня, и мы заливаемся хохотом. Так тепло. Так уютно. В моей голове нет ни одной мысли, кроме мысли о том, как сильно я его люблю. Не отрываясь от Сириуса, я засовываю руку в сумку и вытаскиваю оттуда пару колдографий. Я с Гарри во время Рождественского Бала, и я с Малфоем. Вторая колдография может столько всего разрушить, но мне плевать. Я знаю, что Сириус будет хранить их бережно. Положив их на стол, я отрываюсь от него. Сириус наклоняет голову к плечу, рассматривая колдографии. Серый взгляд теплеет, уголки губ приподнимаются, и он покачивает головой, рассыпая по плечам черные кудри: — Ты прекрасна, принцесса, — он оставляет поцелуй на моем виске и тут же убирает колдографии во внутренней карман пиджака. — Просто потрясающая. Я утыкаюсь лбом в плечо Сириуса и выдыхаю, благодарно сжав его пиджак: — Спасибо. Фредерик появляется возле нашего столика с подносом, на котором высятся молочные коктейли со взбитыми сливками, пара бургеров, жареный сыр и картошка — традиция, которая не требует обсуждений. Он соскальзывает на диванчик напротив нас, и мы разговариваем. О Хогвартсе. О последних безумиях Министерства. О том, как Макгонагалл смягчается и иногда даже не пытается отчитывать нас с Гарри, если что-то происходит. О том, как во время учебы Сириуса и Фредерика она еженедельно обещала отчислить Сириуса, а потом кормила его миндальным печеньем. Сириус слушает больше, чем говорит. Его взгляд не отрывается от моего лица, инстинктивно отслеживая каждую крошечную деталь моего настроения. В конце концов, силы иссякают, смеяться становится больно. Фредерик отходит, чтобы принять заказы у посетителей. В кафе рассыпается тишина позднего вечера. Сириус рассматривает меня с пару секунд. Теплый свет кафе смягчает его лицо, а взгляд переполняется теплой заботой. — Как ты? — его голос понижается. — На самом деле. Я прокручиваю трубочку в молочном коктейле, а потом повожу плечами: — Хорошо, наверное. Да, все непросто, но я в порядке. Сириус кивает. Тревожная складочка между его бровей разглаживается, словно он ждал ответа на этот вопрос весь вечер. Пауза не длится долго, потому что он тут же спрашивает: — Как он с тобой обращается? — Сириус не шепчет, не пытается умышленно сделать из этого тайну, но наклоняется ближе, когда уточняет. — Младший Малфой. Что-то в моем желудке сжимается. Не потому что мне есть на что пожаловаться. Разумеется, нет. Но я знаю, как Сириус меня любит, и все такие разговоры заставляют нервничать. — Хорошо, — помедлив, я все-таки останавливаюсь только на одном слове. Черные брови Сириуса сводятся. Он всматривается в мое лицо так, словно пытается разглядеть там что-то, что я не говорю. — Достаточно хорошо? Я облизываю губы. Нечестный вопрос. Лучше, чем можно было бы представить. Но мир не позволяет нам того, что нормальные люди назвали бы идеальным. Да и бывает ли вообще это идеальное? — Он старается, — наконец выдаю я. — Это может значить очень много разных вещей, — тут же отзывается Сириус. И он прав, конечно. Я облизываю трубочку, отставив стакан с молочным коктейлем в сторону, и подцепляю картошку из тарелки: — Он хорошо со мной обращается. Правда. Сириус рассматривает меня с пару мгновений, выискивая намеки на неправду, а потом медленно кивает и откидывается на спинку диванчика. — Хорошо, — на его губы возвращается улыбка. — Тогда я не стану выбивать дверь в их поместье сегодня. Я смеюсь, и напряжение растворяется: — Ты и не собирался! Сириус щелкает меня по носу и придвигает тарелку с сыром. Серые глаза дразняще поблескивают: — О, принцесса, поверь. Я бы сделал это. Не сомневаюсь. Ни на секунду. Я придвигаюсь к Сириусу, опустив голову на его плечо, и его рука тут же обнимает меня. Он оставляет поцелуй на моей макушке. Его голос путается в моих волосах: — Я горжусь тобой, — ни грамма насмешки больше. — Не за оценки. Не за то, что ты выживаешь — хотя ты справляешься с этим прекрасно. За то, что ты все еще выбираешь тепло, когда мир кричит, что холод безопаснее. Мое горло сжимается. Губы вздрагивают. Я медленно выдыхаю и перебираю пальцами рукава свитера, прошептав: — У меня всю жизнь рядом отличный пример. Руки Сириуса обхватывают меня плотнее, прижимая ближе. Я не вижу, но чувствую, как он улыбается. Совсем другая улыбка — мягкая, редкая, искренняя. — Значит, я сделал что-то правильно. Мы сидим так еще немного. Семейное тепло заполняет каждую клеточку моего тела, и делает мир вокруг выносимым. Снаружи снег продолжает падать. Ночь пульсирует незримой магией. И я позволяю себе почувствовать себя в безопасности. Любимой. Дома. Так, как я всегда чувствую себя этой ночью.

***

Лимонный кекс, грохот на кухне и объятие с ароматом корицы

Дом не приветствует. Дом поглощает, обволакивает каждую клеточку тела теплом и уютом, знакомыми ароматами лимонных кексов и горячего шоколада, маминым смехом, папиной улыбкой, бесконечными разговорами. Как только Сириус закрывает дверь за нами и защитные чары встают на места, шум поглощает целиком — смешивающиеся голоса, звон кружек, смех, отскакивающий от бордовых стен. Это не столько прибытие куда-то, сколько возвращение в течение, которое никогда не переставало двигаться. Никаких церемоний. Никаких постановок. Просто жизнь, которая продолжается. Пока я в коридоре снимаю пальто и Сириус помогает, смех Фреда — громкий, узнаваемый, родной — долетает из комнаты, а за ним голос Джорджа тут же кричит, что что-то только что определенно взорвалось на кухне. Миссис Уизли привычно отчитывает близнецов, но в ее словах нет настоящего недовольства. Я вижу ее краем глаза — палочка торчит из рукава пестрого платья, кухонное полотенце переброшено через плечо. — О, не смотри так на меня, Артур, — ее слова перекрикивают остальные голоса. — Он уже был сломан. Я представляю, даже не видя, как мистер Уизли возмущенно прижимает руку к груди: — Он не был сломан, Молли! Он был просто… — Экспериментальным, — моментально подсказывает Джордж. Я улыбаюсь и снимаю ботинки, проскальзывая в гостиную. Папа тут же замечает меня и улыбается так широко, что в груди разливается свет и тепло. — Наконец-то, — он разводит руками, и я тут же ныряю в его объятия, добравшись до стола. — Я уже начал думать, что ты украл мою дочь, Бродяга, — он подмигивает Сириусу и растрепывает мои волосы. — Или что кто-то попытался вас перехватить. Сириус размашисто шагает к дивану и опускается за стол, потянувшись. Его улыбка такая широкая, что видно выдающиеся резцы: — Если бы я захотел украсть Рони, то нас бы здесь не было, Сохатый, — он пожимает плечами и добавляет. — Хотя мы чуть не наткнулись на двух мракоборцев, которые выглядели так, словно готовы арестовать кого угодно за радостное настроение. Папа фыркает, и в ту же секунду миссис Уизли выскальзывает из кухни, прищелкнув языком: — И ты вел себя подобающе, Блэк? Тот радостно мотает головой и подхватывает кусок пирога со стола: — Никогда, Молли, дорогая. Мама оказывается позади меня и крепко обнимает, поцеловав в макушку: — Ты добралась домой без происшествий и теперь здесь. Этого на сегодня достаточно. Она выпускает меня, а я улыбаюсь, пока она ставит на стол очередные тарелки. На диване рядом с камином Рон с Гермионой спорят. Гарри сидит рядом, устало обнимая Джинни, которая поднимает на меня взгляд и машет рукой, словно мы не виделись не пару часов, а целую вечность. Камин потрескивает. Разговоры продолжаются. Все кажется нормальным. Привычным. Родным хаосом. Фред появляется в гостиной на мгновение позже и замирает. Я тоже замираю. Никаких криков. Никаких громких сцен. Мы смотрим друг на друга пару секунд. Мое сердце сжимается, потому что я не понимаю, чего ждать. Он моргает, глядя на меня, а потом его губы расплываются в улыбке — мягче, чем когда они с братом устраивают розыгрыши. Что-то личное, почти потерянное, наше. — Привет, — голос Фреда опускается, и он шагает ко мне, словно это в мышечной памяти. — Привет, — я отвечаю, боясь сказать что-то лишнее. Мы стоим так рядом друг с другом на полсекунды дольше, чем стоило бы. Не достаточно неловко, чтобы было очевидно. Не достаточно комфортно, чтобы было легко. А потом Фред наклоняется и обнимает меня — долго, осторожно, словно взвешивая каждое движение, каждую лишнюю секунду. Его руки теплые. Знакомые. Родные. Он пахнет корицей, яблоками и дымом. Домом. — Хорошо прокатились? — все еще не отпуская меня, он спрашивает аккуратно в мое ухо. — Быстро, — я улыбаюсь, вцепляясь пальцами в оранжевый свитер на его спине. — Шумно. Безрассудно. Из Фреда вылетает смешок: — Стоило догадаться. Джордж появляется за плечом Фреда почти моментально, тут же растрепав мои волосы. Его взгляд проскальзывает между мной и братом со слишком отчетливым пониманием. Он присвистывает и совершенно точно не помогает, заявляя: — Надо же, посмотрите на это. Эмоциональная сдержанность, — он хлопает Фреда по плечу. — Кто ты и куда дел моего брата? — Заткнись, — Фред тут же фыркает и пихает его локтем. Я смеюсь, когда они шутливо толкаются, и напряжение распадается, не выдержав знакомого домашнего тепла. Пройдя глубже в комнату, я принимаю чашку у мамы, которая улыбается. Папа кивает мне с дивана возле камина, уже обсуждая что-то с Сириусом, их голоса поднимаются, звеня соревновательными возбужденными нотками. Я опускаюсь на подлокотник дивана неподалеку от Джинни. Фред обрушивается рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы никому из нас не пришлось притворяться. Разговоры вспыхивают вокруг, как огоньки. О Хогвартсе. Об экзаменах. О том, что дела в Министерстве ухудшаются и едва ли станет лучше. Кто-то ставит пластинку в проигрыватель — фоновая легкая музыка — и магические огоньки поблескивают над головами красно-золотым, потому что кто-то их наколдовал. Джордж наклоняется ко мне и театральным шепотом начинает: — Итак. Просто чтобы ты знала. Ты разбила Фреду сердце, и… — Джордж! — Фред буквально стонет, толкнув брата в ребро локтем. — И я помог ему с этим справиться! — невозмутимо продолжает Джордж, широко улыбаясь, словно это лучшая шутка года. — В конце концов. После парочки сомнительных решений. Может, больше, чем парочки. Я выдыхаю и, несмотря на что-то ноющее между ребер, встречаю взгляд Фреда, не находя там ни злости, ни обиды. У меня даже получается улыбнуться: — Обнадеживающе. Фред поднимает голову, глянув на меня. На мгновение карие глаза становятся нечитаемыми. — Ты в порядке? — он спрашивает так мягко, чтобы только я услышала. Я колеблюсь. Всего пару мгновений. Потом киваю: — Да. В порядке. Фред удерживает мой взгляд, и уголки его губ приподнимаются — осторожно, совсем немного: — Хорошо. Это самое главное. Ноющее чувство в груди не исчезает. Но оно успокаивается. Находит свое место. Через гостиную Сириус перехватывает мой взгляд поверх бокала с огневиски. Он приподнимает его — не тост, не шутка. В знак признания. Беззвучное «я тебя вижу. Всегда. Я рядом». Я улыбаюсь и проваливаюсь обратно в шум, в тепло, в хаос голосов и звон посуды, в общую историю. Это не воссоединение. Это продолжение. Снаружи снег мягко стучит в окна. Внутри мир продолжает двигаться — живой, хаотичный, идеальный. И на сегодня этого достаточно.

***

Звон фарфора, холодные коридоры и архитектура разочарования

Поместье Малфоев вырастало из тумана, как призрак — серые камни, безмолвные арки, тянущиесся сады, замерзшие под тонким слоем декабрьского мороза. Фонари вспыхнули огнем вдоль дорожки, когда Нарцисса и Малфой трансгрессировали на передние ступени широкого крыльца. Холодный воздух клубился вокруг них приветствием, о котором никто не просил. Поместье томилось в ожидании. Огромное. Пустое. Слишком тихое. У Малфоя сжались внутренности и по венам растекся холод. Нарцисса расправила свое меховое пальто, острый взгляд скользнул по открывшемуся виду. Она всегда выглядела так, когда они возвращались. Королевская маска прочнее вставала на место, как только каблуки ее сапог касались каменного крыльца. — С возвращением, — она тихо выдохнула, быстро глянув на Малфоя. Слова теплые, голос осторожный, расстояние между ними — привычка, ритуал. Правило. Малфой кивнул, перехватив чемодан: — Здесь холоднее, чем обычно. Серый взгляд Нарциссы на мгновение коснулся его лица. Что-то скользнуло в ее глазах, но тут же растворилось. — Эльфы растопят больше каминов, — ответила она, словно речь действительно шла об огне. Эльфов Нарцисса не вызвала. Вместо этого она медленно протянула руку, стряхнув снег с плеча Малфоя, и пальцы задержались на его пальто. — Ты выглядишь уставшим, Драко. — Я в порядке, — он отозвался автоматически, даже не пытаясь сделать голос менее механическим. У Нарциссы вздрогнули губы. Она почти нахмурилась. Пальцы сжались на его плече, и голос прозвучал еще тише: — Драко, тебе не нужно притворяться. Он почти рассмеялся. Это вечный танец их семьи. Из года в год. Желание дотянуться друг до друга. Инстинкт убегать, как только кто-то оказывается слишком близко. Ноющее чувство, поселившееся в дистанции между ними. Двери раскрылись. Малфой ступил внутрь, и поместье тут же поглотило его. Мраморные полы сияли. Люстры сверкали, как попавшие в плен звезды. Портреты суровых, вечно осуждающих предков следили за каждым движением холодными оценивающими взглядами. Эхо шагов разносилось слишком громко в тишине. Домовики тут же появились и молча приняли пальто у Малфоя и его матери, забрали чемодан, кланяясь. Малфой медленно выдохнул, позволяя себе всего на секунду представить, каково возвращаться в дом Поттеров. Легкий смех самой Поттер, колокольчиками заполняющий комнату. Хаотичный топот Блэка, его громкий голос. Кто-нибудь из Уизли создает катастрофы, все шумят, обнимаются, радуются. Ребра стянуло ниточкой зависти, которая теперь больше походила на тоску, чем на ненависть. В поместье Малфоев казалось, словно за каждым твоим вздохом наблюдают. Нарцисса шла рядом с сыном по коридору. Голос все еще не поднимался: — Я подготовила твою комнату. Свежие простыни. Новый смокинг к Рождеству доставили прямо из Парижа, — она замолчала на мгновение. Потом добавила еще тише. — И книга, про которую ты спрашивал. Журнал теоретических заклинаний. Малфой моргнул, взгляд коснулся лица матери. Она помнила. Он упомянул это в конце лета, всего один раз. Простое любопытство, не более, но она запомнила. — Спасибо, — он выдохнул так же тихо, словно кто-то мог подслушать и счесть благодарность матери неприемлемой. Нарцисса наклонила голову, ее глаза смягчились — совсем немного, ровно настолько, чтобы внутри что-то надтреснуло. Они неторопливо шли к столовой, словно можно было оттянуть неизбежное. Нарцисса шагала элегантно. Малфой — тяжело. Они оба пытались дотянуться друг до друга. И оба проваливали каждую попытку, неприемлемо по-человечески для Малфоев. Возле широких двойных дверей с литыми серебристыми ручками Нарцисса коснулась запястья Малфоя — слабо, легко, боясь, что он вздрогнет. — Я рада, что ты дома, — ее голос опустился до шепота. Малфой выдохнул. В груди заныло совсем странно. Он не понимал, почему в этом году чувство становилось только хуже. — Я знаю, — он отозвался, избегая ее взгляда, но потом все-таки поднял голову. — Я… я тоже. Нарцисса отпустила его руку прежде, чем он смог коснуться ее в ответ. Привычка. Опыт. Страх, что кто-то заметит. Кто-то конкретный. Они вместе вошли в столовую. Тепло внутри казалось искусственным. Камин горел слишком ярко, воздух ощущался слишком застывшим. Стол накрыт с безупречной точностью — три тарелки, столовое серебро, отполированное до блеска, хрустальные графины с вином, наполненные алой жидкостью. И во главе стола сидел Люциус. Министр Магии. Отец. Воплощение разочарованности. Он не встал. Не улыбнулся. Не притворялся. Серый взгляд резанул по сыну, и внутри Малфоя все покрылось знакомой коркой льда. Так безопаснее. Так правильнее. — Ты опоздал, — холодно процедил Люциус. Пальцы Малфоя напряженно распрямились. Он не вздрогнул: — Поезд задержали. — Оправдания, — Люциус раздраженно прищелкнул языком. — Я полагаю, в эти дни ожидать от тебя пунктуальности — это слишком. Челюсти Нарциссы стиснулись. Она шагнула вперед, и Малфоя на секунду обдало волной ужаса, когда она попыталась: — Люциус… Старший Малфой заставил ее замолчать одним острым взглядом. Они сели за стол. Малфой занял место справа от отца. Нарцисса — слева. Люциус восседал во главе, как король в королевстве из стекла и серебра. Ужин начался. Механический, отрепетированный, тихий и удушающий. Эльфы появлялись, чтобы подать жареного фазана, картофель с травами и зеленый салат. Звон столовых приборов о фарфор казался оглушительным в тишине. Люциус глотнул вино из кубка, перехватил нож, не глядя на сына: — Я полагаю, ты слышал отчеты из Министерства? Вилка Малфоя застыла на полпути ко рту, всего на мгновение, но все же. Они и дома говорят загадками. Разумеется. — О чем? — аккуратно уточнил он, уставившись на картофель. Люциус даже не остановился, разрезая мясо: — Налеты. Стычки. Смерти, — лучшая тема для семейного приветственного ужина. Взгляд Люциуса заострился, когда он все-таки посмотрел на Малфоя. — Война требует дисциплины. Точности. Силы. Вещей, которые ты, похоже, не склонен демонстрировать. Малфой стиснул вилку так, что на ладони отпечатался узор. Мудак. Мерлин, какой мудак. Если бы его отец только знал, сколько разных вещей он способен демонстрировать, когда есть ради кого. — Ему семнадцать, — тихо вмешалась Нарцисса, и Малфой мысленно взмолился, чтобы она больше не пыталась его защитить. Обычно становилось только хуже. Челюсти Люциуса угрожающе сжались. Малфой бросил взгляд на мать, умоляя ее перестать. Люциус протянул: — И уже вызывает политические неудобства. У Малфоя скрутило внутренности. Ледяное жуткое предчувствие растеклось по телу, парализуя, но он справился. Всегда справлялся, и сейчас заставил голосовые связки подчиняться: — Что я сделал на этот раз? — голос такой спокойный, словно ему совершенно нечего скрывать. Салазар, помоги. Люциус опустил кубок на стол со зловещим звуком. Его взгляд врезался в лицо Малфоя. Он сузил глаза, выделяя каждый звук: — Твои… связи. Твое поведение в школе. Определенные слухи. Сердце Малфоя подскочило к глотке, желудок сжался и перевернулся. Пальцы вздрогнули и тут же сжались плотнее. Слухи. Значит, Поттер. Значит, что-то проскользнуло за пределы замка. Недостаточно убедительное, чтобы отец прямо его обвинил и опозорил семью, но достаточное, чтобы намек попал точно в цель. Нарцисса сдавленно выдохнула, тут же сжавшись. Люциус молчал, но отвращение в его глазах полыхало. Малфой пялился в тарелку, челюсти сжимались так, что зубы не крошились только чудом. Он хотел встать. Хотел врезать отцу. Хотел уйти. Хотел войти в снежную бурю и никогда больше не возвращаться. Никогда не оглядываться назад. Но Малфой не мог. Никогда не мог, и сейчас тоже не стал бы. Ледяная корка внутри уплотнялась, нарастала, и сердце начало биться реже. Нарцисса задела его ногой под столом, и он поднял взгляд, уставившись на нее, и замер. Ее глаза заставили сердце сжаться. Беззвучные извинения. Мольба. Обещание. Столько всего сразу, что Малфою разжал пальцы, отпустив вилку. Ее нога прижалась к его под столом плотнее, и Малфой сглотнул, тоже придвигаясь. Нарцисса облегченно выдохнула, как только он двинулся. Люциус продолжал говорить, не имея ни малейшего представления о бунте за его собственным столом. Малфой выдохнул — медленно, пытаясь успокоиться. Заставил себя сконцентрироваться на женщине рядом с ним. На женщине, которая вырастила его, пыталась защитить всеми силами, даже в таких обстоятельствах. Женщине, которая всегда была чем-то большим, чем эта семья ей позволяла. Остаток ужина прошел в потоке отрывистых фраз и холодных взглядов. Люциус читал нотации, явно считая себя самым умным в комнате. Нарцисса безмолвна ела. Малфой продолжал пялиться в тарелку, представляя, как бы звучал смех Поттер в этом поместье. Как он разносился бы по коридорам и своей силой выгонял весь холод и смертельную тишину. Когда тарелки опустели, Нарцисса поднялась после разрешающего жеста Люциуса. — Драко, — она мягко глянула на него. — Я приказала, чтобы чай принесли в твою комнату. Пауза. Люциус фыркнул. Взгляд Нарциссы скользнул по Малфою. Теплый, извиняющийся, тоскливый. — Спасибо, матушка, — он кивнул. Она протянула руку, колеблясь всего мгновение, а потом совершила что-то немыслимое. Длинные тонкие пальцы коснулись щеки Малфоя, прямо тут, при Люциусе, и она погладила его, вкладывая в прикосновение все, что не могла сказать словами. Настоящее прикосновение. Редкое, бесценное. Малфой подался навстречу инстинктивно. Люциус закатил глаза, раздраженно выдохнув: — Жалкие сентименты. Нарцисса даже не глянула в его сторону: — Спокойной ночи, Драко. Спи хорошо, — она прошептала, словно одних этих слов должно хватить, чтобы его ничего не тревожило в этом доме. Малфой выдохнул: — Спокойной ночи. Нарцисса вышла из столовой молча. Малфой стоял возле дверей, наблюдая, как она уходит. Взгляд Люциуса сверлил его спину, но Малфой не поворачивался. Он вышел за ней без единого слова. Поместье поглотило его снова — холодные коридоры, эхо шагов, вес наследия и ожиданий, которые он решительно не оправдывал. Но за всем этим под ребрами пульсировало что-то теплое. Отголоски звонкого счастливого смеха. Воспоминания о тонких длинных пальцах в его руке. Ее улыбка, ее огонь, изумрудные глаза. Жизнь за пределами поместья существовала. Малфой поднимался по широкой мраморной лестнице медленно, уверенно, размеренно. Однажды, он прорвется сквозь этот барьер. Однажды он окончательно разломает стены, разделяющие их. Однажды он сможет выбрать что-то намного лучше этих холодных стен и звенящей пустоты. Сегодня же он позволит воспоминаниям о тепле Поттер заполнить трещины, которые дом пустил в нем. И этого достаточно, чтобы пережить зимние каникулы.

***

Кухонные тайны Поттеров, правда и катарсис в мыльной пене

Дом наконец-то стихает, когда ночь обволакивает Годрикову Впадину снежной темнотой. Смех, шум, грохот, хаос, который появляется, только когда слишком много людей собираются в одной комнате, чтобы отпраздновать что-то, сменяются тихими перешептываниями и случайным грохотом, когда Фред и Джордж сбивают что-то по пути на второй этаж. Кухня, заполненная мягким светом и теплым ароматом корицы и яблок, кажется другим миром — едва освещенным, спокойным, золотистым от бликов свечей и ламп. Я стою возле раковины с закатанными по локоть рукавами свитера перед горой грязной посуды. Руки в мыльной воде, гора посуды накреняется. Я мою тарелки. Мама вытирает их полотенцем, складывая в шкаф. Идеальная гармония. Дело не в том, что магией посуда хуже очищается. И не в том, что мама настаивает. И уж точно не в том, что мы предпочитаем работать руками. Это особенный момент. Есть в нем свое очарование. Стоять вот так с мамой, вечером, в первую ночь после долгой разлуки, и заниматься чем-то таким простым и естественным. Успокаивает. Расслабляет. Позволяет семейному уюту заполнить все пустоты, каждую трещину, которая образовалась внутри за долгий семестр. И все идеально, пока мама мягко не покашливает. Аккуратный звук. Слишком аккуратный. Такой, что заставляет мой позвоночник напряженно распрямиться. — Значит, — мама мягко начинает, все еще смотря строго на тарелку, которую вытирает. — Ты и Драко Малфой. Мое сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться так быстро, что мне кажется, что я сейчас обрушусь замертво. Просто упаду посреди кухни и никогда больше не поднимусь. Но Мерлин не настолько милосерден ко мне. Паника проходит по всему телу разрядом тока, который задевает каждый нерв. Тарелка выскальзывает из пальцев, обрушиваясь обратно в мыльную воду в раковине. — Мам! — возмущенный полуписк-полушепот — все, что вылетает из меня, потому что сознание переполняет ужас. Пальцы холодеют, сердце не сбавляет ритм, и мне становится тяжело дышать. Мама прячет улыбку, наклонив голову: — Прости. Это было слишком прямо? Слишком прямо? Мерлин, это кратчайшая дорога к сердечному приступу. Было бы крайне нелепо исполнить все пророчества про Поттеров, умерев так просто, но я близка к этому как никогда. — Мам! — я повторяю, задыхаясь, словно одно это слово может остановить катастрофу, которую уже не удержать. Я снова хватаю тарелку, она опять выскальзывает в воду. Язык заплетается. — Ты… ты не можешь… ты не должна… как… что?! Это самый жалкий набор слов, который когда-либо вылетал из меня в критических ситуациях. Сириус бы сейчас хохотал, согнувшись пополам. — Я твоя мама, — она отвечает так легко, словно это все объясняет. Словно все мамы обладают какой-то особой суперсилой, которая позволяет узнать, с кем их дочери проводят ночи. Мерлин, нет, только не это. — Мы знаем все. От последнего подтверждения кончики ушей краснеют и начинают пульсировать так горячо, что мне становится плохо. Годрик, Мерлин, Салазар. Кто угодно, сделайте так, чтобы она знала не все. Чтобы это была просто фигура речи. — Моя жизнь кончена, — я обреченно выдыхаю, опустив руки вдоль тела, больше не пытаясь взять тарелку, потому что пальцы не слушаются. Мысли тоже не слушаются. И тело не слушается. Меня прибивает паникой сильнее, чем могло бы любым заклинанием. — О, детка, — мама мягко смеется, положив тарелку на гору посуды. — Твоя жизнь далека от этого. Я зарываюсь лицом в ладони, не зная, что делать. Дышать тяжело. Вода разливается по кухонной тумбе, капает на пол под раковиной. Мыло попадает в глаза, но это меньшая из моих проблем. Основная в том, что я сейчас просто умру. — Сириус тебе сказал? — я выпаливаю и тут же мотаю головой. — Нет, нет, Сириус никогда бы… он не мог, — медленно выдохнув, я пробую еще раз. — Джинни проболталась? Гермиона? Гарри! Гарри определенно сказал тебе… — Гарри ничего мне не говорил, — мама покачивает головой. — Он сказал — и я цитирую — «спроси у своей дочери, мам. Будет забавно смотреть, как она паникует». Я убью его. Перед тем, как умру от ужаса и стыда, я прикончу моего брата. Заберу его с собой. В конце концов, близнецы делят все поровну, верно? — Он мертв для меня, — я драматично заявляю и прижимаю ладони к лицу плотнее. Мама улыбается и вытирает следующую тарелку, словно моя жизнь сейчас не раскалывается на до и после. Словно высушить посуду сейчас действительно важно. А потом ее голос смягчается: — Я догадывалась уже некоторое время. Моя голова поднимается так резко, что волосы разлетаются по плечам, выскользнув из хвоста: — Что?! — Ты совсем не умеешь врать, детка, — мама щелкает меня по носу. — И ты иногда странно улыбаешься, как улыбаются, только когда вспоминают кого-то очень близкого. Некоторые вещи просто видно, — она выдыхает, а потом добавляет тише. — И ты выглядишь счастливой. Другой. Храбрее. Я пялюсь на маму так, словно вижу впервые в жизни. С запястий все еще капает мыльная вода, пропитывая пушистые тапочки, но мне плевать. Сглотнув, я аккуратно задаю вопрос, который приводит меня в ужас: — Ты… не злишься? — каждый звук приходится выталкивать из глотки. Мама ставит миску в шкафчик, а потом полностью поворачивается ко мне. Зеленый взгляд проскальзывает теплым прикосновением, которое одновременно вселяет и ужас, и облегчение. На мгновение она больше не кажется Лили Поттер — ветераном Первой Магической Войны, матерью, которая хлопочет вокруг своих детей чаще, чем следовало бы, ведьмой, которая может заколдовать любого, кто рискнет угрожать ее семье. Она кажется просто мамой. — Нет, — мягко отвечает она. — Я не злюсь. В горло утыкается острый колючий ком. Дышать тяжело. — Но он же… — я облизываю губы и понижаю голос, выдыхая последнее слово так, словно это что-то неприличное, — Малфой. — А ты моя дочь, — ласково отзывается мама. — Это первое, что имеет значение. Глаза начинает щипать. Я не готова к такому. Совершенно. Сердце уже не пытается выломать ребра, но в груди что-то так болезненно ноет, что легче не становится ни на секунду. Пальцы дрожат. — Ты, — я сглатываю, глянув на нее, — его не ненавидишь? Мама смеется мягко и тихо, покачав головой: — Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы ненавидеть. Учитывая, что все-таки сказал твой брат, он изменился. Сильно. И судя по тому, как ты выглядишь, когда он рядом с тобой… Пальцы мамы заправляют прядь волос за мое ухо, пока я судорожно пытаюсь понять, где она могла нас увидеть. Мама вздыхает и улыбается: — Колдография выпала из твоей сумки, Рони, — я закрываю глаза и проклинаю свою невнимательность, а мама продолжает. — И судя по тому, как ты выглядишь, когда он рядом, он много значит для тебя. Глаза щиплет невыносимо. Я пытаюсь ровно дышать, но со мной происходит что-то ненормальное. Меня словно только что протащили по дорожке из всех эмоций, а теперь бросили справляться с последствиями. — Мам, — я повторяю в очередной раз, уже даже не представляя, как продолжить фразу. — Я не говорю, что это просто, — продолжает она, погладив мою щеку. — Семьи, история, война. Это сложно. Но ты уже не ребенок. Ты сама делаешь выборы, и я тебе доверяю. — Правда? — мой голос опускается до шепота. Мама улыбается, и в зеленых глазах столько тепла, что не остается никаких сомнений: — Всегда. Я не знаю, как это происходит. Это не запланировано и не осознанно, но я подаюсь вперед и обнимаю маму — крепко, внезапно, руки обхватывают ее, и я вжимаюсь лицом в ее плечо. Она обнимает в ответ, оставив поцелуй на моей макушке. На мгновение я чувствую себя так, словно мне одиннадцать снова. Но потом мама выдыхает очень тихо: — Твой папа тоже знает. Я замираю. Сердце снова делает этот позорный рывок в груди и начинает колотиться так, что из меня вылетает сдавленный выдох: — Мам. — Да? — Мам, нет. — Да. — Мам, он знает? — мои глаза распахиваются, безопасность растворяется, и снова начинает казаться, что я сейчас умру. — О, детка, он знает, — она отвечает так, словно наслаждается теперь каждым мгновением моей паники. Я отрываюсь от нее, уставившись так, будто могу найти на ее лице все ответы, и панически вцепляюсь в рукава ее бежевого вязаного платья: — Он злится? Конечно, он злится. Мерлин, он должен быть в ярости. Я не понимаю, почему Малфой еще жив. Почему я еще жива. Почему Гарри еще жив. Мама колеблется всего мгновение, но этого достаточно, чтобы за это время мои мысли скрутились в дрожащие узлы и переплелись так плотно, что все возможные события превращаются в единственный кровавый финал. — Ну, — мама аккуратно начинает, глянув на мое лицо. — Твоему папе потребовался момент, чтобы осмыслить это. Момент? Святой Годрик, что это за момент? — Мам! — я дергаю ее за рукав, потому что паника захлестывает, а ее неторопливый рассказ сводит меня с ума. Мама поднимает руки, показывая, что сдается, и продолжает: — В его защиту, — она кивает, — он узнал от Гарри, который решил рассказывать это чересчур драматично. Да. Мой брат-близнец умрет. Определенно. Потому что такого предательства я не ждала. Что это за чудовищный удар в спину? Я понимаю, что мама и так узнала и в конце концов загнала Гарри в угол, но это не повод выдавать такие вещи! Он должен был стоять насмерть! — Я убью Гарри, — я тут же выпаливаю, но мама только улыбается. — Он сказал, что примет это. На мгновение мой мозг, переполненный информацией, не понимает, кто именно и что примет. Но потом, даже когда я осознаю, что речь про папу, это не помогает. Я выскальзываю из маминых рук и начинаю метаться по кухне, нарезая маленькие круги. Вода с рук капает повсюду, но мне все равно: — О, нет-нет, нет. О нет. Папа меня прикончит. Он запрет меня в комнате. Он запретит мне возвращаться в Хогвартс. Он… — Вероника, — мама, едва скрывая добрую насмешку, пытается меня остановить. — Тебе семнадцать. — Это папа, мам! Он все равно запретит мне! — я взмахиваю руками, пытаясь удержать обрушившийся мне на голову мир в привычном положении. Мама ступает ко мне, опуская ладони на плечи: — Милая, — она мягко начинает, — твой отец тебя любит. Больше, чем все остальное. Если кто-то делает тебя счастливой, он научится принимать это. Даже если поначалу ему потребуется время. Время, за которое мы все умрем. Я моргаю, с трудом пытаясь сконцентрироваться на маминых словах: — Он… разочарован? — Нет, — мама тут же отвечает, четко и уверенно. — Встревожен? Да. Сбит с толку? Определенно. Хочет защитить тебя? Всегда. Но разочарован? — мама мотает головой. — Никогда. Шаги доносятся из коридора, и я замираю в маминых руках, бормоча: — Пожалуйста, пусть это будет Тедди. Или Тонкс. Или Римус. Или Сириус. Кто угодно, но не… Папа заглядывает на кухню — волосы растрепанны, как всегда, на ногах разные носки, а на лице застывает выражение, напоминающее что-то среднее между усталостью и слишком пристальным вниманием, словно он пытается отыскать детали происходящего. Он прислоняется плечом к дверному косяку, скрещивая руки на груди. Черные брови хмурятся, карие глаза нечитаемые впервые за всю мою жизнь. И потом папа делает это. Он наклоняет голову к плечу и протягивает: — Значит, Малфой? Я хочу провалиться сквозь пол. Рассыпаться на кусочки. Исчезнуть из дома. Добежать до спальни, по дороге прикончив Гарри, забраться под одеялом и притвориться, что меня не существует. — Пап… Папа тут же поднимает руку ладонью вперед: — Не паникуй. Я замираю, пытаясь сделать хоть один нормальный вдох, потому что голова уже начинает кружиться от того, что со мной происходит. Папа медленно глотает из кружки, карий взгляд касается моего лица поверх его очков. — Пока мне все это не нравится. Пока, — он честно признается. — Но я стараюсь. И я собираюсь продолжить стараться. Потому что ты моя девочка и я верю, что ты знаешь, что делаешь. Горло снова сжимается. Глаза опять начинает щипать. Что за чудовищно насыщенный вечер? — Пап, — я выдыхаю, словно забыла все остальные слова. Так же, как было с мамой. — И, — папа закатывает глаза, будто говорит это через силу, — судя по тому, что сказал твой брат, он лучше, чем предыдущий парень, который тебе нравился. Несмотря на то, что я перегружена эмоциями и вообще не понимаю, что происходит, из меня вылетает рваный бездыханный смешок. Рой Петерс? Серьезно? Да, Малфой определенно лучше. — Мама подсказала тебе сказать так, — я улыбаюсь, качая головой. Папа горделиво распрямляет плечи и тычком пальца возвращает съехавшие очки на переносицу: — Вот и нет. До этого я сам додумался. Мама шутливо шлепает его по руке. Папа ставит кружку на стол и подходит, раскинув руки в разные стороны: — Иди сюда, малышка. Я вхожу прямиком в папины объятия, его руки обхватывают меня, сильные и теплые, знакомый аромат корицы и ветивера, смешавшийся с запахом старых пергаментов, заполняет воздух вокруг. Мое тело расслабляется, хотя пальцы все еще подрагивают, и я утыкаюсь лицом в папину грудь, стискивая его свитер. — Я люблю тебя, — шепчет папа, уткнувшись губами в мою макушку. — Никакой Малфой никогда не сможет этого изменить. Из меня вылетает влажный дрожащий смешок, и я сильнее зарываюсь лицом в папин свитер: — Я тоже тебя люблю, — я сглатываю, а потом разрешаю себе добавить. — И он правда очень много значит для меня. — Я знаю, — отзывается папа, тут же сжав меня крепче. — И это та часть, которую я собираюсь принять. Когда я все-таки отстраняюсь — через целую вечность, потому что вылезать из папиных рук не хочется, — родители улыбаются. Мягко, уверенно, с гордостью. И я наконец осознаю кое-что бесценно важное. Любовь не должна быть простой, чтобы быть безопасной. Не должна быть легкой, чтобы быть настоящей. И я не одна. Ни на этой кухне. Ни в этом доме. Ни в этой семье. Посуда блестит в раковине, забытая и влажная. Снег опускается за окном мягкими пушистыми хлопьями. А я наконец-то позволяю себе спокойно выдохнуть впервые за бесконечно долгое время.

***

Морозные узоры, выбор и трещина в ледяном доме

Поместье застывало на ночь, превращаясь в гробницу застоявшегося холодного воздуха и звуков, для которых не находилось ни единой причины. Бесшумные коридоры, в которых то и дело разносился какой-то шорох. Свечи горели и отбрасывали тени на мрамор. Эхо недовольства Люциуса витало в залах, как горькое послевкусие. Малфой стоял возле высокого окна в его комнате. Место, где он провел так много времени, должно казаться родным, но изумрудные стены, огромная кровать, ряды книжных полок и картины не казались чем-то, что принадлежало ему. Домовики принесли чай и поставили на тумбочку из красного дерева. Чай давно остыл. За окном на бесконечные заснеженные поля падали, кружась, новые снежинки. Магические огоньки зависли в воздухе и перемигивались, напоминая Малфою о редких моментах, когда он любовался ими и ни о чем не думал. Он не слышал, как Нарцисса вошла. Только почувствовал — легкое изменение в воздухе, мягкое, аккуратное, знакомое. — Драко, — она тихо выдохнула и шагнула ближе. Он не повернулся сразу. Позволил лунному свету выделить его фигуру. — Да, матушка? — Я подумала, что тебе будет сложно уснуть сегодня, — Нарцисса отозвалась, беззвучно поправляя рукава платья. Малфой преодолел желание хохотнуть: — Едва ли это удивительно. Нарцисса ступила рядом с ним, сбоку, и ее присутствие внезапно показалось Малфою теплым. Она тоже выглянула в окно, взгляд скользнул по заснеженным просторам, словно они оба стояли здесь и рассматривали незримую для остальных картину. — Как долго это продолжается? — она не повернулась к нему, не посмотрела на него. Голос Нарциссы оставался ровным и спокойным. Малфой моргнул, но внутри уже рассыпалось странное неприятное покалывание: — Что именно? Тонкая платиновая бровь приподнялась, словно Нарцисса удивилась непониманию сына. Она вздохнула и опустила руки на подоконник: — Ты знаешь, о чем я. Внутри Малфоя разлилась ледяная удушающая волна. Он знал. Мерлин, он действительно знал. Сглотнув, он заставил себя ответить, все еще всматриваясь в снег, словно тот мог смягчить правду: — Некоторое время. Не надо ей знать. Нарциссе вообще ни о чем не стоило знать. Но она уже знала, и Малфой не смог соврать ей сейчас, даже для ее блага. Нарцисса двинула губами, потом мягко и аккуратно начала: — И эта девушка, — ее голос опустился, — важна для тебя? Каждая клеточка в теле Малфоя напряглась. Эта девушка. Словно оставались еще какие-то сомнения, о какой девушке речь. Но Малфой чувствовал это. Если Люциуса еще можно было обмануть, то Нарцисса всегда знала больше, чем он надеялся. — Матушка… — Я не спрашиваю имя, — Нарцисса прервала его твердым голосом. — Просто ответь. Лунный свет молочной полоской скользнул по лицу. Малфой стиснул подоконник, потом разжал пальцы и выдохнул: — Да. Да, она важна для меня. Нарцисса медленно выдохнула — не шок, не разочарование, что-то тише. Облегчение от правды, которую она уже и так знала. — Понятно, — ее голос опустился до шепота. Малфой все-таки перевел взгляд на мать. Все внутри него скрутилось в тугую упругую пружину, которая вот-вот рисковала выпрыгнуть и выпустить слишком много правды. Но все, что он увидел на лице Нарциссы, это грусть. Тоска. Такая грусть, которая появляется, когда хочешь защитить своего ребенка от мира, который не подчиняется твоей воле. — Матушка, — он начал, опустив голос, — ты… — слова отказывались подбираться. — Ты не сердишься? Нарцисса повернулась к нему. Лунная дорожка упала на бледное лицо с идеальными чертами, подсвечивая высокие острые скулы. Ее глаза смягчились — редкость, которую она не позволяла увидеть никому, кроме него. — Сержусь? — повторила она. — Драко, я никогда не смогу сердиться на то, что приносит свет в твою жизнь. У Малфоя скрутило внутренности. Ребра сжались. Выдох вырвался короткий и удивленный. Нарцисса продолжила: — Но, боюсь, что мир будет не просто сердиться на это. Слова осели между ними тяжелым грязным налетом. Малфой стиснул кулаки. — Я знаю, что наша семья это не примет. — Нет, — согласилась Нарцисса, не пытаясь сгладить углы. — Не примет. Малфой выдохнул сквозь сжатые зубы: — Отец… — Твой отец, — резко прервала Нарцисса, — не в состоянии видеть дальше наследия, крови и подобающих образов. Но я могу, — она протянула руку, кончики пальцев коснулись его рукава. — Я знаю, каково желать что-то запретное. Малфой моргнул. Его мир словно рассыпался на до и после. Он даже усомнился, что услышал мать правильно. Он и подумать не мог, поэтому слово выскользнуло из него, удивленное, недоверчивое: — Ты… Нарцисса тоскливо улыбнулась, качнув подбородком: — Любовь не всегда удобна, Драко. И для нашей семьи почти всегда опасна. Горло Малфоя сжалось, словно там застряли все невысказанные слова. Нарцисса помедлила мгновение, сомневаясь, но потом опустила пальцы на его руку на подоконнике: — Я не буду задавать много вопросов, — тихо выдохнула она. — Но мне нужно знать одну вещь. Малфой сглотнул. Он не представлял, куда идет этот разговор. Если бы еще полчаса назад он подумал, что мать заговорит с ним об этом, то решил бы, что она будет разочарована, зла, расстроена. Теперь он понятия не имел, чего ждать. — Какую? — Ты чувствуешь себя в безопасности рядом с ней? — ее голос вздрогнул на последних звуках, уплотнился. — Она видит в тебе больше, чем сына твоего отца? Малфой сдавленно выдохнул. Потому что Нарцисса видела сквозь него. Знала каждую мысль, которая когда-то появлялась в голове. И, может быть, полгода назад он бы сомневался. Но сейчас ответ разнесся быстрым шепотом: — Да. Она видит намного больше. Серые глаза Нарциссы просветлели. Волна искреннего облегчения прошла по ее лицу — такая редкая, что Малфой едва распознал эмоцию. — Тогда, — Нарцисса выдохнула, глядя в окно, — я рада за тебя. Малфой моргнул, уставившись на нее. Он ослышался, да? Его мать не могла сказать такое. — Рада? — глухо переспросил он, все еще не веря. — Да, — Нарцисса повернулась, прямо встречая его взгляд. — Потому что я хочу, чтобы у моего сына было то, чего никогда не было у меня. Малфой ненавидел чувствовать себя так — в горле першило, ноздри напряженно раздулись. Он сглотнул и все-таки выдавил вопрос: — И что же это? — Выбор, — голос Нарциссы снова упал до шепота. — Жизнь, построенная не на страхе. Малфой ощутил это слишком остро — стена между ними сгибается, рассыпается, почти исчезает. Сглотнув, он не смог удержать внутри все страхи, которые поселились в голове и не желали уходить: — Если кто-то узнает… — Я знаю, — оборвала она. — Последствия будут катастрофическими, — она замолчала, и Малфой подумал, что на этом все. Но Нарцисса продолжила. — Поэтому никто не должен знать. Пока война идет. Пока все смотрят на нас. Челюсти Малфоя стиснулись. Он опустил взгляд и уставился на подоконник. Воздух вырвался из него рывком, и он процедил: — Значит, ты хочешь, чтобы я закончил это. Пальцы Нарциссы сильнее сжались на руке Малфоя. — Нет, — ее голос вздрогнул, и он дернулся от неожиданности. — Я хочу, чтобы ты оберегал это. Взгляд Малфоя дернулся наверх, врезаясь в ее лицо. Это должен быть сон. Но он никогда не мог уснуть в первую ночь после Хогвартса. На лице Нарциссы впервые за все время его жизни отражались эмоции. Так много эмоций. Страх, любовь, сожаление, вызов. — Не позволяй миру лишить тебя счастья, — она сжала его руку сильнее, острые ногти врезались в кожу, но Малфой не ощутил боли. — Не позволяй твоему отцу. Не позволяй аристократии. Не позволяй войне. Дыхание Малфоя сбилось, но не из-за страха, а от облегчения. Он не ожидал этого. Никогда бы не подумал, что разговор с Нарциссой подарит ему надежду. — Не хочу подвергать тебя опасности, — честно выдохнул Малфой. Ладонь Нарциссы обхватила его щеку — нежно, аккуратно, с любовью. Серые глаза встретились с его, и она прошептала: — Мой дорогой мальчик, — уголки ее губ вздрогнули. — Ты и есть моя опасность. И мое вознаграждение. Малфой закрыл глаза, прильнув к ее руке. На мгновение поместье перестало казаться ледяным. Нарцисса опустила руку через непозволительно долгую бесконечность и снова отвернулась к окну, но на этот раз улыбаясь: — Я не знаю ее, но она должна быть особенной, раз смогла дотянуться до тебя. Малфой открыл глаза. Мягкая, аккуратная улыбка дернула уголки его губ, и он выдохнул: — Так и есть. Нарцисса кивнула, понимая больше, чем Малфой мог бы предположить. — Тогда держись за нее, — она прошептала. — Тихо. Осторожно. Решительно. Тишина, разлившаяся по комнате, не казалось пустой. Она казалась полной. Пульсирующей невысказанной правдой, хрупкой надеждой и первой трещиной, через которую в дом, выстроенный изо льда, проскользнуло тепло. Они стояли бок о бок, связанные секретом, страхом и любовью, и смотрели, как морозные узоры вырисовываются на окне. И несмотря на то, что никто из них не назвал имя вслух, оно повисло между ними огоньком во мраке. Вероника Поттер.

***

Танцы в пушистых носках, мишура и симфония летучего пудинга

Наш дом в Рождественский вечер никогда не звучит, как один дом. Он звучит как десяток. Голоса наслаиваются друг на друга в радостной восторженной симфонии — смех, крики, звон бокалов, рождественские колокольчики, маленькие взрывы крошечных фейерверков близнецов и крики миссис Уизли: — Не возле елки, вы двое! Джордж, положи это! Фред, не трогай! Мягкий свет разливается по гостиной, проглядывая в коридоры. Гирлянды сверкают. Елка стоит посреди — огромная, пушистая, с десятками переливающихся красно-золотых шаров и бантов, свечи мелькают огоньками на кончиках веток. Запах хвои заполняет весь дом. Магия сверкает в воздухе, словно само счастье смогло воплотиться. Я стою посреди всего этого хаоса, в нелепых пушистых носках, которые связала мне миссис Уизли, и в платье — алом и легком, коротеньком, — поверх которого натянут привычный рождественский свитер. Подарки уже лежат распакованными, занимая половину гостиной, и все счастливы. Юбка платья вздрагивает, когда мне приходится прокрутиться и пригнуться в попытке увернуться от зачарованного летящего снежка, который Сириус швыряет в Римуса. — Двое против одного — это жульничество! — Римус кричит через смех и бросает ответный снежок. — Это называется стратегией, Лунатик, — Сириус выдыхает, бросившись ко мне. Его руки обхватывают мою талию, и он прокручивает меня, используя как человеческий щит. Из меня вырывается писк, и я пригибаюсь, чтобы снежок не попал в меня, а сама локтем толкаю Сириуса в ребра: — Предатель! Как можно прятаться за беззащитными ведьмами? — Беззащитными? — Сириус театрально прижимает руки к груди, драматично вздохнув. — Ты какая угодно ведьма, только не беззащитная, принцесса. Вынырнув из-за меня, он бросает в Римуса новый снежок, пока тот пытается увернуться от натиска папы, и заявляет: — И просто чтобы ты знала. В Хогвартсе про меня говорили, что я тот самый одноклассник, который умрет красивой драматичной смертью. — И ты почти преуспел, — бормочет Римус, прячась за диваном. — Несколько раз. Много раз в Хогвартсе, если быть точным. Сириус фыркает и бросает в Римуса салфетку. Близнецы врываются в гостиную на полной скорости. Джордж проскальзывает по паркету в разноцветных носках, как пингвин, пока Фред несется за ним. — Мы достигли высшего уровня в летучести пудинга, — гордо заявляет он. Миссис Уизли из кухни кричит, и я могу представить, как она перебрасывает полотенце через плечо: — Положите его на место, сейчас же! — Мы не можем! — мгновенно отзывается Джордж. — Кажется, теперь он обладает сознанием. Тарелка с пудингом носится по гостиной, а я сгибаюсь пополам от смеха. Гарри появляется сбоку от меня — волосы растрепанны, очки съехали, щеки раскраснелись от танцев с Джинни. — Клянусь, с каждым годом они становятся только хуже, — он обнимает меня за плечи, кивнув на близнецов. Я вытираю слезы, выступившие на глазах, и мотаю головой: — Тебе нравится это. Нам всем нравится. Гарри усмехается и кивает: — Определенно, — его рука перехватывает мою ладонь и он тянет меня к центру комнаты. — Давай, потанцуй со мной, пока Сириус не похитил тебя снова. Папа, решивший, что сегодня он выбирает музыку, листает пластинки со старыми магловскими группами. Лицо у него такое, словно он встретился с древними богами. Мы с Гарри хихикаем, увидев это, а папа кричит: — Вот это идеально, — и опускает пластинку в проигрыватель. Комнату заполняет классический рок — электрогитары, барабаны — музыка, про которую Сириус говорит, что это основа цивилизации. Я смеюсь, когда Гарри с энтузиазмом прокручивает меня один раз, и мои пальцы тут же находят его плечи. Ритм улавливается сразу, как всегда с Гарри. Наши ноги двигаются одинаково, музыка пульсирует вокруг. — Все еще идеально, — я улыбаюсь, снова прокрутившись в его руках. Гарри радостно перехватывает меня за талию, помогая повернуться: — Но именно из-за тебя выглядит элегантно. Я смеюсь, запрокинув голову и прогнувшись в его хватке: — Ты мне льстишь. Это просто нелепо для близнеца. Гарри щелкает меня по носу, как только я распрямляюсь, и широко улыбается: — Это потому что ты моя любимая сестра. — Единственная, — я тут же добавляю, чмокнув его в щеку так, чтобы остался алый след помады. Джинни стоит через полкомнаты от нас, уперев руки в бока с видом шутливой ревности: — Я украду его обратно, — она предупреждает, двумя пальцами показывая на ее глаза, а потом на мои. — Иди и забери, — я смеюсь, когда Гарри снова проворачивает меня, и показываю ей язык. Уизли изображает преувеличенное негодование, расталкивает близнецов по пути к нам и, остановившись, вцепляется пальцами в воротник Гарри. Потянув его на себя, она целует моего брата с театральным жаром. Сириус свистит, хлопая и хохоча. Мама закатывает глаза, но улыбается. Миссис Уизли прижимает руки к груди, бормоча что-то про бесстыдства, но не от всего сердца. Папа вскидывает кулак в воздух и кричит через всю комнату: — Молодец, сын! Я смеюсь, спрятав лицо в ладони и качая головой, и из меня вырывается мученический стон: — Мерлин, наши родители становятся хуже с каждым годом. — С каждым годом, — радостно подтверждает Гарри, обнимая Джинни за талию. Та как раз толкает Гарри в мои руки и подмигивает: — Я разогрела его для тебя. Я не могу перестать смеяться, но с готовностью бросаюсь в быстрый танец, прыгая вместе с братом. Гарри то крутит меня, то поддерживает, и голова кружится от радости и громкой музыки. Сириус вмешивается следующим, грациозно перехватив меня и прокрутив в его сторону с элегантностью человека, который учился танцевать и на чистокровных балах, и в ночных пабах. — В сторону, младший Поттер, — Сириус аккуратно отодвигает Гарри, широко улыбаясь. — Дай мне показать ей, как это делается на самом деле. — Постарайся не сломать ей лодыжку! — тут же кричит Римус. Сириус закатывает глаза, но не отворачивается от меня. Уголки моих губ поднимаются еще выше, когда он театральным жестом поднимает мою руку: — Ты сегодня в настроении. — Сегодня Рождество, — Сириус подтягивает меня ближе, тут же ведя в танце. — И вокруг все мои любимые люди. — Ты говоришь это каждый год, — я легко подстраиваюсь под его ритм и радостно цепляюсь за его плечи. Сириус поднимает меня, крутанув, и подмигивает: — И каждый раз это полная правда. Мы крутимся так, пока чуть не заваливаемся вместе на ковер, сгибаясь от смеха и попыток сделать танец более благородным. Сириус наклоняется к моему уху, и серые глаза смягчаются, когда он шепчет: — Спасибо. За то, что ты счастлива сегодня. Моя улыбка становится теплее, и я сжимаю пальцами его вельветовый пиджак: — Спасибо, что сделал это возможным. Он целует мой лоб — щетина колется, губы теплые. Ласково, по-отцовски. Его улыбка становится слишком откровенной: — Всегда, принцесса. Джордж проскальзывает между нами, как только появляется шанс, и утаскивает меня в нелепый смешной танец, который больше похож на древний магический ритуал и включает чересчур много виляний бедрами. Но я танцую и смеюсь, пока Фред не оттягивает брата за плечо, вставая на его место. Музыка успокаивается. Рука Фреда легко опускается на мою талию знакомым старым прикосновением. — Наконец-то, — Фред хмурится в наигранной обиде. — Я уже начал думать, что весь дом сговорился, чтобы спрятать тебя от меня. Я поднимаю бровь и усмехаюсь, сцепив пальцы в замок за его шеей, пока мы покачиваемся в такт музыке: — Пришлось пробиваться через всех ради меня? В медовых радужках загорается что-то теплое и очень честное. Я тут же жалею, что спросила, но Фред просто улыбается и отвечает: — Ради тебя? Всегда, Рони, — и мягкость в его голосе настоящая. Я сглатываю, облизнув губы, и выдыхаю уже тише: — Ты в порядке? Столько всего в одном вопросе, и мне очень стыдно, что я не могу спросить конкретно. Но так проще. Безопаснее для нас обоих. Фред кивает в ту же секунду: — Сейчас? Абсолютно, — на его губах появляется знакомая широкая улыбка, и он добавляет. — Давай покажем им, как это делается на самом деле. С безумным энтузиазмом Фред прокручивает меня снова и снова. Юбка дергается, разлетаясь, волосы развеваются, мы хохочем так, что музыку уже не слышно, и в конце концов чуть не сбиваем торшер. — Фред Уизли! — тут же кричит миссис Уизли, погрозив сыну пальцем. — Прости, мам, — Фред улыбается так широко, что и намека на вину не видно. — Красота превыше торшеров. Я смеюсь, цепляясь за его плечи и пытаясь отдышаться. От радостных слез на глазах его лицо расплывается, но я знаю каждую черточку слишком хорошо. — Ты сумасшедший, — я выдыхаю, качая головой, и кудри падают на лицо. — Поэтому мы и дружим, — усмехаясь, легко заявляет он. Я улыбаюсь, стукнув его плечо кулаком: — Абсолютно. Мы танцуем, пока дыхание не сбивается полностью, и Фред — раскрасневшийся, более живой, чем все последние разы, когда мы сталкивались, — оставляет быстрый поцелуй на моей щеке, прежде чем отпустить меня. И это не кажется неправильным. Это кажется самой правильной вещью в мире. Джинни утаскивает меня в девчачий танец, обнимая, прыгая и выделывая бедрами безумные движения. Даже Гермиона присоединяется, а потом и Тонкс, которая на ходу меняет цвет волос с каждым вращением. Тедди неуверенными шажками добирается до нашей компании, весь в мишуре и блестках, и мы по очереди поднимаем его, прокручивая, пока он радостно смеется. Комната сияет и пульсирует теплом, музыкой и волшебством без магии. Папа за столом поднимает бокал. Мама тут же повторяет за ним. Миссис Уизли, мистер Уизли, Римус, Тонкс, Сириус и все остальные делают то же самое. — За семью, — громко заявляет папа, и его глаза блестят от света гирлянд, свечей и ламп. Комната эхом отзывается: — За семью! Я осматриваюсь по сторонам, опустошая бокал. Хаос, радость и любовь прячется в каждом уголке. Что-то так сильно вспыхивает теплом внутри меня, что приходится моргнуть, чтобы не расплакаться снова. Позже, после танцев, десерта и трех взрывов, устроенных близнецами, я оказываюсь на диване, завернутая в плед. Моя голова лежит на плече Сириуса, а Джинни сбоку заплетает мои волосы, не спрашивая разрешения. Гарри дремлет неподалеку. Фред и Джордж шепотом планируют очередную катастрофу. Миссис Уизли разговаривает на кухне с мамой и Тонкс. Папа похрапывает на соседнем кресле. Дом излучает тепло и уют. Я втягиваю носом теплый воздух — корица, смола, хвоя. Это настоящее Рождество. Громкое, беспорядочное, идеальное. Мое. Закрыв глаза, я представляю, как где-то в Уилтшире Малфой сейчас стоит в нелепо дорогом смокинге, в переполненном зале, и наверняка чувствует себя чудовищно несчастным. Поэтому я бормочу почти беззвучно, словно слова могут долететь до него через все расстояние: — С Рождеством, Малфой.

***

Стеклянное королевство, шампанское и идеальная выматывающая ложь

Поместье Малфоев напоминало блестящий замерзший собор — магический иней на мраморе, сосульки под потолками, зачарованные, чтобы не таять, люстры, разбрызгивающие звездный свет. Все холодное. Острое. Настолько идеальное, что казалось угрожающим. Струнный квартет играл в углу с механической элегантностью, музыка разливалась по залу, как метель, замаскированная под мелодию. Гости — чистокровная аристократия, разодетая в зимние шелка, — собирались в небольшие компании и пили вино, которое стоило дороже, чем доход некоторых низших сотрудников Министерства за год. Малфой стоял в центре всего этого омерзительного великолепия. Идеальный наследник. Идеальная поза. Идеальная выматывающая ложь. Панси оказалась рядом с ним первой, раздраженно захлопнув веер. Ее изумрудное платье блестело, как змеиная чешуя. — Если еще одна старая ведьма спросит, когда мы с Блейзом наконец поженимся, я прокляну омелу, — она снова раскрыла веер, чтобы спрятать, как морщится. — Не стоит, — рассеянно пробормотал Малфой. — Они сделают что-нибудь похуже. Например, превратят омелу в свадебные колокольчики. Паркинсон издала рвотный звук и махнула веером: — Мерлин упаси. Блейз присоединился к ним с двумя бокалами шампанского, тут же вручив один Панси. — За то, что мы выжили здесь, — он поднял бокал в тосте и сдвинул брови. — Еле-еле. Малфой сделал глоток из своего бокала. Вкус шампанского показался отвратительным — слишком сладкое, слишком тяжелое, слишком похоже на ожидания, в которых он тонул. Через весь зал Нарцисса смотрела на него с вежливой отстраненной улыбкой, но Малфой видел в глазах матери их разделенный секрет. Она рядом, даже когда стояла так далеко. Она понимала, что с ним происходит. И от этого становилось легче. Люциус разговаривал с членами Визенгамота, сложив тонкие губы в улыбке, которую люди почему-то находили очаровательной. Министр Магии. Безупречный патриарх семейства Малфоев. Желудок Малфоя сжался. Он ненавидел этот зал. Ненавидел каждого волшебника здесь. Ненавидел, что сегодня он окружен всеми этими людьми, властью и престижем, которые должен боготворить, когда все мысли в его голове вертелись вокруг Поттер. Она бы посмеялась над всем этим. Она бы закатила глаза, высмеивая пафос, назвала бы люстру безвкусной, вместо идиотских бокалов стащила бы целую бутылку шампанского и обязательно утянула бы его танцевать в самое неприемлемое место. Поттер сделала бы этот мир менее удушающим. Официант с серебристым подносом проплыл мимо, и Малфой даже не заметил, что пялится сквозь него, пока Блейз не толкнул его локтем: — Перестань думать об одной конкретной даме, которой здесь не может быть, — он наклонился, добавляя. — Твое лицо начинает выглядеть подозрительно. Малфои не делают такое лицо. — Я ничего не делаю, — огрызнулся он. Панси потянулась к нему с другой стороны и шепнула: — Ты мрачно пялишься в одну точку. Такое ведет к нерациональным спонтанным решениям. Иррациональные решения ведут к скандалам. Скандалы ведут к тому, что твой отец тебя убивает. Малфой фыркнул. Что они думали, интересно? Что он сейчас бросит все и трансгрессирует в Годрикову Впадину? Он хотел бы. Видит Мерлин, он мечтал об этом. Малфой половину вечера думал о том, что бы случилось, если бы он вышел из поместья и оказался на крыльце Поттеров. Постучал бы в дверь, и Поттер открыла бы ему, наверняка сияющая, в каком-нибудь платье и нелепом свитере. Она бы стояла пару секунд, не веря своим глазам, а потом бросилась бы на него и обняла так крепко, что они вместе чуть не свалились бы с крыльца в снег. Он бы поймал ее и прокружил, а потом… Потом Малфой не позволял себе представлять, потому что он никуда не выходил. Он оставался там, где от него требовало общество. — Я в порядке, — раздраженно выдохнул он. Блейз скептически свел брови, качнув бокалом с шампанским: — Разумеется. Все, кто в порядке, дуются в центре собственного зала в Рождественский вечер. Малфой устало потер переносицу. Что тут можно сказать? Прием расцветал — больше гостей прибывало, звучало больше пустых приветствий. Люциус произнес тост о чистоте, традициях, наследии. Челюсти Малфоя сжимались все плотнее с каждым словом. Под конец его чуть не стошнило. Когда аплодисменты стихли, Панси, Блейз и Малфой сдвинулись в тень на краю бального зала, наполовину укрывшись магическими гирляндами, которые блестели так, словно были созданы из бриллиантов. — Ненавижу этот праздник, — заявила Панси, уперевшись лопатками в стену. — И я, — Блейз преувеличенно радостно поднял бокал. Малфой не ответил. Его взгляд снова проскользил по залу, останавливаясь на отце. Люциус обращался к кругу своих сторонников — политиков, чистокровных спонсоров и других, чьи Темные Метки прятались под манжетами накрахмаленных рубашек. Мрак кипел под поверхностью, под красивым фасадом праздника. Разочарование, острое, как лезвие. Предвкушение следующего шага в войне, который неизбежен. Паркинсон мягко коснулась рукава Малфоя, попытавшись перехватить его взгляд: — Он снова тебя отругал, да? Мерлин, а когда было иначе? Когда Люциус Малфой говорил сыну что-то хорошее? — Разумеется, — выдохнул Малфой, качнув бокалом. — В последнее время все, что я делаю, разочаровывает его. Не только в последнее время. Всю жизнь. В последнее время просто стало хуже. Блейз бросил на него короткий слишком понимающий взгляд и свел брови: — Все? — он выдержал паузу, сделав глоток шампанского, словно они не обсуждали ничего такого. — Или некоторые конкретные вещи, которые он не может понять? Малфой промолчал, и этот ответ звучал отчетливее, чем любой другой. Панси внимательно осмотрелась, будто боялась, что елочные гирлянды подслушают их, и перешла на шепот: — Ты же знаешь, что мы с тобой, да? — ее взгляд скользнул по его лицу, и на мгновение она перестала быть ледяной слизеринской королевой. — Если что-то… мы поможем. Горло Малфоя сжалось. Он знал, что она предлагает, что она обещает. И это слишком много, чтобы принять. Но одной фразы хватило, чтобы помочь ему держаться. Прежде чем он успел ответить, голос Люциуса резанул сквозь зал, призывной и командный: — Драко, — все трое замерли, заметив его отца. Малфой выступил вперед, отвлекая внимание отца от друзей. Он всегда выступал вперед. — Идем, — ледяная улыбка на лице Люциуса могла казаться очаровательной только полным психам. — Министр Финансов хочет поговорить с тобой. Я верю, что ты не опозоришь семью. Как же. В это Люциус Малфой не верил уже давно, и Малфой это прекрасно знал. Он наклонил голову к плечу в лживой покорности: — Конечно, отец. Люциус двинулся вперед, не удостоив Панси и Блейза дополнительным взглядом. Малфой следовал за ним, и с каждым шагом чувствовал, как незримая рука сжимается на его горле. Давление поместья. Взгляды в зале. Будущее, подготовленное для него, без его согласия. Панси за ним успела выдохнуть тихо и коротко: — Не позволяй ему раздавить тебя. А Блейз добавил: — Если мы тебе понадобимся, мы здесь. Малфою стало легче идти, хотя он прекрасно знал, что уж с Министром Финансов справится и сам. Настоящая борьба будет выглядеть не так. И вот в ней, когда она станет неизбежна, Малфою повезет, если Панси и Блейз встанут плечом к плечу с ним. Разговор с Министром казался удушающим. Несколько волшебников вокруг вмешивались в разговоры. Старики обсуждали альянсы, родословные, военную логистику без учета человеческих жертв. Люциус следил за лицом сына весь разговор, оценивая каждый вдох. Малфой не позволил ни единой жилке на лице дрогнуть, не позволил отцу найти ни одну трещину в фасаде. К моменту, когда появилась возможность уйти, внутри Малфоя разливалась усталость. Такие разговоры опустошали. Он проскользнул обратно к Панси и Блейзу, чувствуя себя собственной тенью. Блейз тут же всунул ему в руку новый бокал, а Панси склонила голову к плечу и протянула: — Мои поздравления выжившим, — она сузила гласа, всматриваясь в его лицо, будто пыталась найти там что-то важное. — Ты пережил очередной разговор с колдунами, которые старее идеи котлов. Блейз поднял бокал в шутливом тосте и повторил: — Едва! Малфой выпустил тихий выдох и качнул головой, позволяя себе сказать правду хоть раз за вечер: — Не могу дождаться, когда это закончится. Панси придвинулась к нему, чтобы ее тело, музыка и чужие разговоры не позволили словам разнестись дальше их маленького круга: — Праздник или война? — И то, и другое, — честно признался Малфой. Только вот были ли они готовы к тому, как все может закончиться? Разве мог мир просто вернуться к прежнему, когда одна из сторон проиграет? Они выскользнули из основной массы гостей, двинувшись к мраморной террасе, с которой открывался вид на замерзшие сады. Закрывшаяся дверь отрезала от них звуки. Ветер оказался достаточно прохладным, чтобы вернуть в реальность. Малфой оперся о перила, рассматривая магические огоньки в саду. В детстве они казались единственным спасением в тяжелые времена. Теперь Малфой знал, что у него есть другое спасение. — Знаешь, — расслабленно начал Блейз, прислонившись поясницей к перилам возле Малфоя. — Есть конкретная причина, по которой теперь ты настолько несчастен здесь. Малфой не сдержался и фыркнул. Уголки губ дернулись, несмотря на напряжение, сковывавшее весь вечер. — Да неужели? — он повернул голову к Забини и выгнул брови. — Просвети меня. Он много чего ожидал от Блейза. Шуток, насмешек, завуалированных намеков на Поттер. Но Забини только повел плечами и отозвался, опустошив бокал: — Ты больше не принадлежишь этому миру. Малфой застыл. Паркинсон закатила глаза, а потом поджала красные губы, глянув на него: — Как это ни прискорбно, но я согласна. Потому что кое-кто показал тебе, что можно хотеть чего-то другого, — словно не справившись с собой, она фыркнула. — Меньшего. — Или большего, — тут же исправил Блейз, бросив ей дразнящий взгляд. Сердце Малфоя споткнулось. Это нечестно. Когда-то он думал, что все развалится, если хоть один человек узнает правду. А теперь его друзья стояли посреди Рождественского вечера и говорили об этом открыто. Они не назвали ее имя. Но это и не было нужно. Панси повела плечиками, поправив щлейф изумрудного платья, и вздохнула: — Никогда не говорите ей, что я это сказала, — она красноречиво взглянула на Блейза и Малфоя. — Но я вынуждена признать, что то, как Малфой изменился, делает ее исключительной. Малфой моргнул, и что-то теплое разлилось внутри. Он понимал, как тяжело Паркинсон даются эти слова. И понимал, что она делает это ради него. Блейз тут же растянул губы в широкой улыбке и добавил: — И храброй, — глянув на Малфой, он не смог остановиться. — И достаточно идиоткой, чтобы ты ей всерьез нравился. Из Малфоя вырвался смешок — короткий, против воли, но настоящий. Внутри Рождественский прием продолжался, пропитанный властью и ядом. Снаружи, на балконе, среди холода и тишины, Малфой чувствовал себя собой больше, чем в любой год до этого. Ближе к выбору, который он хотел сделать. Ближе к жизни, до которой он мечтал дотянуться. Ближе к ней. Малфой окинул заснеженные сады взглядом — холодные, освещенные, идеальные и безжизненные. И в его голове мелькнула единственная мысль. С Рождеством, Поттер. Где бы она ни была. С кем бы сейчас ни смеялась. Малфой верил, что она помнит и думает про него.

***

Вечность в одном объятии и Рождественский дозор Бродяги

Озеро в лесу Годриковой Впадины полностью замерзшее и гладкое, как стекло, отражает луну идеальным ровным кругом. Магические огоньки пульсируют наверху, как теплые звезды, лениво перемещаясь над нашими головами. Воздух потрескивает — достаточно холодный, чтобы кусать щеки морозом, но достаточно мягкий, чтобы не уходить. Рон двигается на коньках как новорожденный жираф. Гарри носится за Джинни, крича что-то невнятное о том, что не может остановиться, а она притворяется, что не дает ему себя поймать. Фред и Джордж театрально синхронно кружатся, частично благодаря таланту, частично благодаря чистой хаотичной браваде. Я, смеясь, с раскрасневшимися щеками, скольжу по льду, наблюдая со стороны, как Гермиона пытается помочь Рону, но они оба заваливаются. — Ты выглядишь нечестно грациозно, — заявляет Джордж, проскальзывая рядом. Фред появляется с другой стороны, и огоньки вспыхивают в его рыжие волосах пожаром. Он усмехается, но голос мягкий: — Она просто выпендривается. Я смеюсь так сильно, что чуть не спотыкаюсь на льду. Гарри ловит меня, пролетая мимо, прокручивает, а потом выпускает с широким движением руками, продолжая носиться за Джинни. Фред с Джорджем выписывают очередную безумную фигуру, которую Рон пытается повторить и тут же падает лицом вперед. — Вы просто катастрофа, — я смеюсь, стряхивая с волос снежинки, когда Фред перехватывает меня за талию и утаскивает в поток таких кругов на льду, что моя голова начинает кружиться и я перестаю понимать, куда мы двигаемся. Мы катаемся до тех пор, пока пальцы ни начинают неметь и веки ни наливаются мягкой ночной тяжестью, которую может создать только Рождество. Рон умоляет задержаться еще хотя бы минут на десять. Джинни настаивает на пятнадцати. Фред предлагает тридцать, а Джордж накладывает согревающие чары на наши перчатки, чтобы подкупить непреклонную Гермиону. Но в конце концов даже хаосу требуется отдых. Мы двигаемся к дому все вместе, сбивая снег с ботинок и стряхивая его с шапок и шарфов друг друга. — Ты похож на нелепого пингвина на коньках, — заявляет Джордж, дружески толкнув Рона в плечо. Тот дуется, но все смеются, и Рон тыкает пальцем в сторону Гарри, заявляя: — А ты вообще ужасно держишь баланс, — что вообще-то неправда. Гарри переводит взгляд на близнецов и отзывается уже про них: — Я хотя бы не излучая самоуверенность, чудом не падая на задницу. Фред драматично прижимает руку к груди, а потом тыкает пальцем в сторону Джинни: — А наша сестренка заколдовала коньки Мальчика-который-выжил, чтобы он ее догонял. Джинни яростно отрицает, но все смеются и хлопают друг друга по плечам, а дом оказывается совсем рядом. Я задерживаюсь в коридоре, пока все раздеваются и пробираются на лестницу, чтобы разойтись в спальни. Дом внутри кажется золотистым от мягкого света, приютом тепла и уюта. Мои шаги тихие и аккуратные, когда я проскальзываю в гостиную, чтобы не спугнуть магию Рождества. Шум праздника стихает. Взрослые собираются в гостиной, рассаживаясь по диванам с чашками чего-то теплого. Мама сворачивается клубочком рядом с папой на диване, положив голову ему на плечо. Римус и Тонкс дремлют в кресле, слишком маленьком для двоих, но достаточно большим для них, потому что любовь делает уютными даже крошечные пространства. Мистер и Миссис Уизли шепчутся за столом. Сириус сидит на полу перед камином, вытянув длинные ноги перед собой. В его руках бокал огневиски, черные кудри рассыпаются по плечам, а серый взгляд следит за огнем, словно он прислушивается к какой-то старой песне, которую никто больше не может слышать. Он не поворачивается, когда я прохожу в гостиную, но голос тут же пропитывается улыбкой: — Ты замерзла, принцесса. Я обрушиваюсь на ковер рядом с ним, врезаясь плечом в его плечо: — Может, заботливому крестному стоило бы согреть меня, — я выдыхаю устало, но все еще с радостными мягкими нотками. — Ждал, пока ты попросишь. Сириус лениво поднимает палочку, рассыпая по моему телу тепло, оборачивая меня в него, как в мантию. Оно пропитывает одежду, заползает под кожу до тех пор, пока я не размякаю от уюта и тепла. — Лучше? — шепчет Сириус. Я киваю, улыбаясь, а его рука опускается на мое плечи, обнимая и подтягивая меня к нему. Голова опускается на его грудь инстинктивно, словно это в мышечной памяти. Мы сидим в тишине поначалу — комфортной, мягкой, теплой, знакомой. В той тишине, которая может быть только рядом с ним. Огонь потрескивает в камине, золотые блики пляшут по нашим лицам длинными линиями. — Ты сегодня сияешь, — тихо выдыхает Сириус. — Ты смеялась. Танцевала. Позволила себе радоваться. Я зарываюсь лицом в его рубашку, вдыхая холодную ночь, кожу и Рождественские специи, и отзываюсь: — Мне нравится быть дома. — Я знаю, — Сириус укладывает щеку на мою макушку. — И это правильно. Ты этого заслуживаешь. Я облизываю губы и тихо признаюсь: — Дома все почему-то кажется проще. Рука Сириус обхватывает мое плечо плотнее. Он молчит с пару секунд, а потом отвечает: — Здесь ты в безопасности. Здесь тебя любят. Постоянно донимают со всех сторон, да, но любят. Из меня вылетает мягкий радостный смешок: — Да, очень донимают. — В основном близнецы, — тут же улыбается Сириус, зарываясь носом в мои волосы. — Частично Гарри, — я скашиваю взгляд в сторону лестницы, где уже скрылся брат с Джинни. — Полностью — я, — горделиво заявляет крестный. Я толкаю коленом его бедро, возмущенно нахмурившись, но улыбка портит весь вид: — Ты никогда меня не донимаешь. Сириус разочарованно прищелкивает языком, и я чувствую насмешливые огоньки в его глазах, даже не видя их: — Провал, — он покачивает головой. — Я буду стараться сильнее. Я хихикаю, и улыбка Сириуса теплом отдается где-то внутри. Огонь в камине вздрагивает, вырисовывая золотистые узоры на полу. — Знаешь, — Сириус медленно выдыхает и прижимает меня ближе. — Кажется, это моя любимая часть. Я приподнимаю голову, глянув на него вопросительно, и хмурюсь, а Сириус тут же поясняет: — После шума. После хаоса, — он поглаживает мое плечо, выводя задумчивые линии. — Когда все в безопасности, в тепле, здесь. Когда не приходится внимательнее смотреть на темные углы и автоматически пересчитывать головы, чтобы проверять, кого я мог бы потерять. Между ребер что-то болезненно сжимается. Я сдавленно выдыхаю: — Сириус… Он не дает мне продолжить. Только утыкает меня лицом обратно в его грудь и качает головой: — Нет, принцесса, я не грущу, — его пальцы поглаживают мою щеку, убирая выбившуюся кудряшку. — Я благодарен. Потому что я могу сидеть здесь с тобой и смотреть, как ты улыбаешься, словно мир не пытается сломать тебя. Я прижимаюсь к его руке, отдаваясь теплому прикосновению. Во рту пересыхает, и голос опускается: — Ты не даешь ему меня сломать. Сириус целует мою макушку, и из его голоса исчезают все игривые нотки. Это не шутка, не бравада. Тихое искреннее обещание: — Я уничтожу целый мир, прежде чем позволю ему отнять тебя у меня. Я выдыхаю и прижимаюсь ближе к нему. Ничего не говорю. Мне не нужно ничего говорить. Пламя в камине вспыхивает ниже. Папа с мамой дремлют на диване. Римус тихо посапывает. Волосы Тонкс превращаются в розовые, пока она спит. Елка мигает огоньками. Сириус подтягивает мои ноги так, чтобы они перекинулись через его бедра и я полностью оказалась в его руках, как маленькая. Я сворачиваюсь в его объятиях. Он сдвигается, позволяя моей голове устроится под его подбородком, как сотни раз до этого момента. Пальцы бездумно гладят мои волосы. — Спи, принцесса, — он шепчет, не прекращая мягкие прикосновения. — Я не устала, — я протестую, но веки уже наливаются тяжестью и глаза закрываются. Сириус тихо хмыкает, пробормотав в мои волосы: — Разумеется. А я не красавчик. Уголки моих губ слабо приподнимаются, и я сонно фыркаю: — Ты невыносим. Стянув плед с ближайшего дивана, Сириус укутывает нас в него, подоткнув края под мой подбородок. Я инстинктивно расслабляюсь, проваливаясь в тепло, безопасность и знакомый ритм его сердца. — Спокойной ночи, Рони, — Сириус шепчет, поправив плед. Я не отвечаю. Я уже проваливаюсь в сон. И поэтому остальное не фиксируется в моем сознании. Сириус смотрит в огонь в камине, обнимая меня крепко, и что-то редкое и теплое опускается в его груди. Мир. Настоящий, тихий, глубокий. Снаружи снег мягко падает, поблескивая под уличными фонарями. А внутри дома в Годриковой Впадине Сириус Блэк несет свой Рождественский дозор.

***

Прогноз погоды для наследников и мечты о пальмах и солнце

В комнате Малфоя царил полумрак — пара свечей горела в подсвечниках, огонь медленно пульсирует в камине, тяжелые изумрудные шторы плотно задернуты, отгораживая комнату от внешнего мира. Внизу поместье Малфоев тяжело дышало — трубы скрипели, стены гудели, здание погружалось в его древнюю бдительную тишину после праздника. Панси скинула туфли с блаженным выдохом и бросила их на пол. Блейз расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава до локтя, потянувшись к бутылке огневиски. Он налил три бокала. Без единого вопроса. Малфой взял свой и уперся поясницей в край стола. Челюсти стиснуты, плечи все еще напряжены и расправлены, словно он не до конца вышел из образа с приема. Панси шумно выдохнула и, качнув бокалом, сделала глоток: — Это было… празднично. Блейз фыркнул, подбираясь к ней: — Если твое определение праздника включает едва завуалированные угрозы, проверки политической верности и Люциуса Малфоя, притворяющегося, что он владеет будущим. Малфой хмыкнул, коротко и без насмешки: — Он не притворяется. Панси повернулась к нему. Лаковые черные волосы скользнули по плечам, карий взгляд — по лицу Малфоя: — Ты стоял на своем. — Я выжил, — поправил Малфой, качнув головой. — Это разные вещи. Блейз двинулся к нему, сделал глоток огневиски и нахмурился, рассматривая Малфоя так, словно мог прочитать его мысли. Может, и правда мог, потому что он все-таки спросил: — Твой отец подозревает? Малфой не видел смысла отрицать. Внизу живота опустилась тяжесть, которая появлялась каждый раз, когда он думал, какой опасности подвергает всех, выбирая Поттер. — Он всегда что-то подозревает. Гребаный параноик. Он подозревал бы что-то не менее безумное, даже если поводов бы не было. — А твоя мать? — аккуратно спросила Панси. Взгляд Малфоя смягчился. Разговор с Нарциссой всплыл в памяти, утешая. — Она знает достаточно, — отозвался он, и раз уточнений не последовало, это значило для всех, что катастрофа не случилась. Панси потянулась к Блейзу, пальцы сжались на его рукаве. Он придвинулся инстинктивно, прижимаясь ближе — неосознанное интимное движение, которое возможно только между людьми, которые вместе прошли через ад и выжили. — Все это, — Панси широко махнула рукой, словно могла одновременно показать и на поместье, и на чистоту крови, и на войну, — просто гребаный кошмар. Блейз сухо добавил: — И мы продолжаем каждый раз просыпаться в нем. Малфой глотнул огневиски. Обжигающее тепло прокатилось по глотке, падая в желудок, но не успокаивая. — В школе легче, — качнув головой, признался он. — По крайней мере, там люди не врут, кого ненавидят. — И кого любят, — хмыкнул Блейз, отсалютовав ему бокалом. Не дразняще, не жестоко. Просто факт. Малфой встретил его взгляд. Выдохнул. Пожал плечами, соглашаясь: — Да. И кого любят. Взгляд Панси осторожно скользнул к его лицу. Она наклонила голову к плечу и выдохнула: — Ты не идиот, Малфой. Ты знаешь, как это опасно. Это он тоже не видел смысла отрицать. Они все здесь прекрасно понимали риски и последствия. И все еще были рядом. — Знаю, — мгновенно подтвердил он без единого сомнения. — И ты все еще выбираешь ее, — аккуратно протянула Паркинсон, словно Малфой сейчас мог передумать и отмотать время вспять. Но он просто кивнул, уставившись на янтарную жидкость в бокале. Блейз улыбнулся — честно и искренне, — как только Малфой кивнул, и тут же пожал плечами: — Отлично. Панси фыркнула, качнув головой: — Мерлин помоги нам. Они снова выпили, тишина обволакивала каждый уголок комнаты. Камин потрескивал. Блейз двинулся, уперевшись локтями в колени, и поднял голову, глянув на Малфоя: — Чего бы это ни стоило, она тебе подходит. Малфой усмехнулся, мотнул головой и сжал бокал сильнее. Забини, наверное, знал это даже раньше, чем он сам. И Поттер бы сияла, если бы услышала это сейчас. — Ты не получишь за это дополнительные баллы, ты знаешь? — он насмешливо свел брови. — Ее здесь нет. — Знаю, — Блейз пожал плечами и пропустил пальцы между пальцами Панси. — И все равно говорю. Паркинсон уставилась на языки пламени в камине, и Малфой почти решил, что вражда слишком крепко в них укоренилась и она ничего не скажет, но она все-таки выдохнула: — Она иногда пугает меня, — Панси призналась почти беззвучно. Потом глянула на Малфоя, и уголки красных губ приподнялись. — Что означает, вероятно, что она именно то, что тебе нужно. Из Малфоя вырвался внезапный острый смешок. Он недоверчиво качнул головой и посмотрел на друзей, вцепившись пальцами в переносицу: — Вы невыносимы. Панси опустила голову на плечо Блейза и растянулась на диванчике, лениво пожав плечами и тыкнув ноготком в сторону Малфоя: — И все же ты нам доверяешь. И это тоже не было никакого смысла отрицать. Поэтому Малфой выдохнул и легко признался: — Моей жизнью. Блейз перехватил его взгляд, удержал и добавил: — И ее тоже. Малфой кивнул снова. Потому что они знали и все еще были рядом. Потому что они понимали последствия и не пытались сбежать. Потому что они смотрели на него так, что он верил, что если все выйдет из-под контроля, эти двое встанут с ним плечом к плечу и помогут защищать то единственное, что имеет для него значение. В комнате воцарилась дружеская тишина. Не тяжелая, не неловкая. Трое наследников древних магических родов сидели рядом, сбросив хотя бы часть масок, и отказывались сломаться под грузом внешнего мира. Через какое-то время они втроем оказались на пушистом серебристом ковре перед камином. Манеры забыты, рубашки помяты, в крови огневиски, и мысли казались уже не такими тяжелыми. — Знаете, — заявил Забини, разглядывая потолок, — если мы переживем все это, мы возьмем год отпуска где-нибудь, где тепло. — Жарко, — поправила Панси, махнув рукой к потолку. — Где куча пальм. — И никаких чистокровных, — легко добавил Блейз, словно это не ломало все их жизненные каноны. — Никаких отцов, — быстро согласилась Паркинсон. — Никаких ожиданий, — добавил Малфой, уже представляя, как радовалась бы Поттер, если бы он устроил ей такой сюрприз. Как чудесно солнце бы целовало ее кожу. Как хорошо она бы выглядела в купальнике, морской бриз раздувал бы черные кудри, и она бежала от него по песку, зарываясь в него по лодыжки, и хохотала. Он бы бежал за ней. Он всегда будет бежать за ней. Снаружи поместье Малфоев стояло холодным, безупречным, наполненным призраками прошлого и тяжестью ожиданий. Внутри пульсировал огонь, верность и тихое понимание, что что бы ни случилось дальше, они не будут встречаться с этим в одиночку.

***

Важные новости, пюре и пятый за столом

Наш дом редко бывает тихим, но сейчас все именно так. Нет шумной теплоты большой компании, нет хаотичной радости друзей, крестных и старших. Что-то более мягкое, более личное. Снег мягко заволакивает окна, и мир вокруг приглушается белизной. На кухне мягко вздрагивают огоньки свечей, блики пляшут по родным лицам. Только мы четверо. Папа с преувеличенным энтузиазмом разрезает отбивную. Мама трижды разглаживает салфетку, прежде чем положить ее на колени. Мы с Гарри переглядываемся, с подозрением кивая друг другу на родителей. Что-то с ними не так. Папа не молчит так долго. Только если что-то случилось. Ужин начинается нормально. Почти нормально. Папа пытается завязать ненавязчивый разговор — слишком сильно пытается: — Ну, — начинает он радостно, — наслаждаетесь каникулами? Гарри удивленно моргает и поднимает голову от тарелки. Его взгляд проскальзывает ко мне, возвращается к отцу, и он настороженно отзывается: — Пап, всего два дня прошло. — Да, — тут же соглашается он. — Зато какие два дня. Два потрясающих дня, разве не так? Я не выдерживаю первая. Мы с Гарри снова переглядываемся, а потом я настороженно откладываю вилку и выгибаю бровь: — Пап, почему ты ведешь себя, как человек, который собирается признаться в преступлении? Мама закашливается, подавившись водой. Папа задевает зубчиками вилки тарелку. Гарри смеется, но тут же опускает взгляд в картофельное пюре. Мама посылает папе взгляд, который даже я могу расшифровать как «сейчас!». Папа одними губами, но очень отчетливо отвечает: «Я пытаюсь». Мы с Гарри переглядываемся снова. Почему наши родители ведут себя, как школьники, которые в чем-то провинились? — Просто скажите уже, — не выдерживает Гарри. Папа прочищает горло и помпезно начинает: — Дети… — О, Мерлин милостивый, — я бормочу, перебросившись с Гарри полными ужаса взглядами. — Мы с вашей матерью, — продолжает папа, встав из-за стола и пытаясь распрямить плечи, — хотим сказать вам кое-что важное. Очень важное. Я бы даже сказал, жизненно важное. Монументальное. Историческое… — Джеймс! — мама щипает папу за локоть, и он вздрагивает. Откашлявшись, он поправляет на носу очки и проводит пятерней по волосам. Взгляд проскальзывает по нам с Гарри, потом к маме, и он пытается снова: — Да. Я серьезен. Серьезные новости. Никаких шуток. Папа тянется к маминой руке, и она сжимает его ладонь. Мое дыхание сбивается. Гарри распрямляется, и мы снова переглядываемся. Да какого бешеного фестрала происходит? Комната кажется меньше — теплая, сияющая, полная ожидания. Мама глубоко вдыхает. Зеленый взгляд смягчается, и ее глаза странно светятся. — Мы не хотели говорить вам, пока не будем точно уверены, — мягко начинает она. — И теперь мы уверены. Мой желудок сжимается в нетерпеливом предвкушении. Мама переводит взгляд с меня на Гарри, потом обратно и выдыхает: — Я беременна. Слова зависают в теплом сияющем воздухе, нежные, настоящие. Гарри замирает, наполовину поднеся вилку ко рту. Я моргаю один раз. Второй. — Не может быть! — Гарри выпаливает, наполовину встав, и упирается ладонями в стол так, что миска с салатом подпрыгивает. — Правда? Мам, правда?! Мама смеется, мягко и звеняще, и кивает: — Да, Гарри, правда. Я прикрываю рот обеими руками, глаза распахиваются так широко, что становится больно, выдох вырывается задушенным радостным смешком: — Мам, ты… серьезно? Папа, пульсируя счастьем, кивает: — У вас будет младший брат или сестра. Я встаю так быстро, что ножки стула скрипят по полу и он чуть не переворачивается. Оббежав стол, я практически врезаюсь в маму. Руки обхватывают ее с силой, которая удивляет даже меня саму. — Мам, — я шепчу, глаза начинает щипать, и ком в горле на этот раз оказывается теплым. — Мам, это потрясающе. Мама улыбается в мои волосы: — Милая, я очень рада, что ты так считаешь. Папа утягивает Гарри в объятия. Тот сжимает его так, что из папы вырывается хриплый смешок. — Ты же старый, — Гарри, переполненный эмоциями и паникой, заявляет, качая головой. Я даю Гарри подзатыльник. Мама смеется, а из папы вырывается новый резкий, но теплый смешок: — Но, как видишь, еще на что-то гожусь. — О, Мерлин милостивый, — мы с Гарри выдыхаем в один момент. Мама бросает в папу салфетку, улыбаясь. Я смеюсь сквозь выступающие на глазах слезы. Когда мы рассаживаемся обратно по своим местам, на тарелки уже никто не обращает внимания. Мама тянется к нам с Гарри, беря наши руки в ее: — Мы хотели сначала сказать вам двоим. Перед тем, как расскажем остальным. Вы наше сердце. Я улыбаюсь, сжимая мамины пальцы, и придвигаюсь к ней, спрашивая: — Когда срок подходит? — Летом, — отвечает она. Гарри сияет так, словно ужас и первоначальная паника прошли, и теперь он наконец все полностью осознал: — Я буду старшим братом. Я фыркаю, щелкнув его по носу, и когда он вытаскивает из моих волос ленту, заявляю: — Ты и так уже старший брат. Гарри смягчается, заправив мне за ухо прядь волос: — Да, точно. Но это… кажется другим. Мама поворачивается ко мне и мягко начинает: — Я знаю, у тебя был сложный год, милая. Но я хочу, чтобы ты знала — этот ребенок никого не заменяет. Вы не теряете свое место. Вы не теряете нас. У меня першит в горле. Сглотнув, я улыбаюсь маме и мотаю головой: — Я не думала об этом так. Улыбка мамы теплая и знающая. Она снова сжимает мою руку и вздыхает: — Думала. Это нормально. Конечно, мама, вероятно, знает, о чем я думаю, еще до того, как мысль полностью формируется в моей голове. Я перевожу взгляд на мои колени, медленно выдыхаю и повожу плечами: — Может быть, немного. Папа тянется ко мне через весь стол и растрепывает волосы: — Вы двое всегда будете первыми, кто сделал нас родителями. Святой Годрик, да что это такое? Глаза снова начинает щипать, и я сдавленно выдыхаю, а с губ слетает сбитый смешок: — Пап, перестань быть таким эмоциональным. — Я пытаюсь! — тут же защищается он. Мама сводит брови и прищелкивает языком: — Он не справляется. Мы все-таки едим еще немного — на деле, больше говорим, фантазируем и смеемся. Гарри заявляет, что будет учить малыша играть в квиддич еще до того, как тот начнет ходить. Я — что научу его колдовать и превращать неприятных людей во что-то более приятное. Мама округляет глаза и решительно возражает. Папа поддерживает обе наши идеи. После, когда мы убираем посуду все вместе и свечи почти догорают, мы вчетвером оказываемся на диване в гостиной, прижимаясь друг к другу под одним шерстяным покрывалом. Гарри опускает голову на мамино плечо. Я придвигаюсь к папе. Мамина рука прижимается к животу в защитном жесте. Папа пытается обнять нас всех сразу. Семья, укутанная в тепло. Уютный дом. Мягкий снег за окном. — Как думаете, будет мальчик или девочка? — спрашивает Гарри, рассматривая блики от огня на алых стенах. — Лишь бы был здоровым, — улыбается мама. — Точно будет воплощением хаоса, — заявляет папа, улыбаясь так широко, что у меня в груди разливается что-то вязкое и сладкое. — Любимым, — я добавляю шепотом. Мама целует мой висок. Мы так и остаемся на диване, даже когда камин затихает. Четверо Поттеров. И момент, когда мы узнаем о том, что будет пятый.