Судьба

Принимая предложение Айкема, Урса дала себе слово: никакой самодеятельности, пока не родится Азула. Исход с каждым разом становился всё хуже, а судьба не считала её детей само собой разумеющимся. На свадебной церемонии у неё было много времени подумать. Жажда отмщения, эгоизм, жестокость — вот что руководило ей всё это время. Когда ненависть отуманила разум, её сердце импульсивно билось в ожидании: скоро к ней привыкнут, никто ничего не заподозрит. Когда сердце очерствело, весь ход её рассуждений так или иначе сводился к мании справедливости: натравить брата на брата, зажечь очаг новой войны, но уберечь детей от амбиций отца. Урса перевела глаза на Озая. В прошлых жизнях её мотивы так или иначе сводились к нему. Тот факт, что ненависть к нему до сих пор проходила испытание временем, неприятно удивлял. Она не искоренила свои чувства, просто припрятала, даже от самой себя. Вот что мешало ей видеть лес за деревьями. Изверг, которого нужно уничтожить. Нет. Безумный король, конфликт с которым может обернуться трагично для всего. Вот где корень проблем. Несколько лет Урса обдумывала варианты и разбирала увиденное. Память и сознание стали огромной библиотекой, и она опрометью неслась по проходам, водила пальцами по корешкам, доставала книги, проглядывала, ставила на место и роняла на пол, оставляя их шелестеть страницами на ветру мыслей. Она уже сбилась со счёта. Пройденные жизни проносились перед ней общим бурным потоком, захватывающим, шквальным, как мощная река. Её метало из стороны в сторону, вспышки ощущений мелькали одновременно, утрачивая подоплёку и смысл, тёмные силуэты троились, белые, золотые и красные пятна смазывались. Едва не задыхаясь, Урса отчётливо поняла одно: нужен внешний рычаг давления, обособленный, независимый. Айро. Он слишком тесно связан с Озаем. Конфронтация между ними равносильна катастрофе. Её саму либо не воспримут всерьёз, либо приговорят к смерти. Должно быть что-то такое, что одновременно объединяет и разделяет. Когда родился Зуко, в её голове загорелась солнечно-яркая мысль. Дети. Клин клином. Повторить, но сместить углы. Тогда же у неё подкосились ноги при осознании, что нужно инвертировать всё. Абсолютно всё. Её бросило в дрожь при мысли, что нужно доверить сына отцу. Это даже не смешно. Она либо отчаялась, либо спятила. Озай — корень всех… Урса прикусила язык и запустила пальцы в волосы. Напряжение не отпускало ни на секунду. Она пила чай с ромашкой, утром и вечером прогуливалась по саду, вдыхая ароматы цветущей вишни и камелии, но комок оголённых нервов намертво застрял в горле. Воспоминания проносились перед глазами размытыми образами, словно карты в руках шулера, без конкретики, без смысла, оставляя лишь скребущее ощущение угрозы. Страшный ожог, заспанный вид во время прощания, запах хлеба в саду, подпаленный балдахин детской кроватки, первые шаги, первый крик. Она отчётливо помнила все этапы жизни Зуко, которые ей довелось застать. Он прибегал к ней по любому поводу и застывал на месте при появлении отца. Получается, это чуть ли не издёвка — вручать его Озаю… Урса свела брови, забираясь глубже. Увлажнённые глаза, губы, плотно сжатые от обиды, испуганно вжатая в плечи голова; холодные взгляды, режущие битым стеклом, хлёсткие слова, едкое кислотное презрение, да, всё это было. И в то же время Зуко обожал Озая. Безрассудная, ничем не обоснованная любовь ребёнка, которую можно объяснить разве что инстинктом… Этот инстинкт колол внутренности ледяной крошкой, просто выводил её из себя. Тяга сына к отцу казалась неестественной и болезненной, ведь, милостивые духи, как можно любить этого… Урса помотала головой и надавила пальцами на веки, пока во тьме не замигали разноцветные точки. В самых тёмных и далёких глубинах памяти ей удалось выковырять солнечно-яркие, лучащиеся радостью глаза Озая. Кажется, тогда лекари объявили: — У вас будет мальчик. Вяжущее ощущение во рту вдруг натолкнуло на кардинально обратное русло воспоминаний: обличительное письмо, громовая вспышка ненависти и такие же яркие, пышущие жаром глаза. К горлу подступила тошнота. Тем вечером её сознание расплывалось и туманилось от злости, образы и цвета вокруг растекались воском, а статичные крики сливались в раздражающе белый, стерильный шум. Сейчас она не могла сказать наверняка, что это было — игра воспалённого воображения или немыслимая реальность: влажная пелена в глазах, болезненно-напряженная линия бровей и судорожно подрагивающие желваки. Я задела его. Действительно задела. Урса вдруг почувствовала себя опустошённой и безжизненной, словно усеянное пеплом пожарище. На периферии сознания потрескивала мысль, отдающая мучительно-радостными импульсами: она победила, это была её личная и несомненная победа. Спину полоснули мурашки, и заледеневшие пальцы сжались, как скрюченные когти. Придя в себя, Урса с содроганием заметила последствия своей нерешительности. Нехватка родительского внимания растянулась на несколько лет и щедро возместилась обилием нянек; теперь Зуко даже с ней вёл себя сдержано и беспристрастно. Она рефлекторно попыталась это исправить, но горькие размышления — может, оно и к лучшему, так они точно уживутся, может, так будет лучше, может… — зажимали и душили, мешая сосредоточиться. Зуко чувствовал это, видел её насквозь и возвращался к своим делам, предпочитая компании одиночество. Мать и отец в равной степени остались для него формальностью. В конце концов Урса наступила себе на горло и сожгла все мосты. Попытка не пытка. Это решение полоснуло по сердцу, словно меч того безликого солдата. Она чувствовала, что на этот раз добровольно ушла под волны жизни. Никакого контроля, ни грамма бдительности, полное безвластие — всё на волю духов. Новый Зуко вызывал в ней первобытный ужас. Его таланты оставались куда скромнее, чем у будущей младшей сестры, а нрав Озая не поменялся ни на йоту — такой же категоричный, резкий, чуть ли не одержимый. Теперь, выслушав все упрёки и выговоры, Зуко не бежал к ней за поддержкой. Он затравленным зверем сторонился обоих родителей — сторонился её, — запирался в своих покоях и сидел за учебниками допоздна. На утро он замирал перед ними, сжимал кулаки и повторял всё ещё раз. Он брал напором, показывая, что, несмотря на промашки, готов идти до конца: прыгал ввысь, отточено взмахивал пятками, в бешеном темпе выгибал запястья и лодыжки, с грохотом падал, разбивая коленки, поднимался снова и снова, выжимая из себя все силы. За каждый успех Зуко расплачивался тяжким трудом. Он остервенело вырывал у судьбы победы, исступлённо боролся за мельчайшую возможность стать лучше; чтобы зажечь слабую искру, ему приходилось подниматься чуть ли не к солнцу. Урса с тянущей болью наблюдала за сыном: бледнеющее лицо, жадные глотки воздуха, подкашивающиеся колени, синеющие губы, воспалённые глаза. Зуко всегда отказывался от её помощи — от любой помощи, — выскальзывал из её рук змеёй и продолжал убиваться. С каждым днём он всё больше выглядел так, будто духи намеревались забрать его себе. Озай еле уловимо улыбался, когда речь заходила о Зуко, и настаивал, что всё в порядке. Урсе приходилось использовать все внутренние силы, чтобы сдержать рвущуюся на волю бурю. Она не могла понять, отказывалась понять, как работает его скромная похвала и поощрение. Каждый раз, добившись вожделенной отдачи, Зуко буквально оживал. Он сиял от радости, излучая чуть ли не солнечный блеск. Как будто не было ни ожогов, ни растянутых суставов, ни обмороков. В такие немыслимые мгновения мир вокруг неё наливался огнём и дымом. Урса присматривалась к сыну и мужу, не зная, как реагировать. Слепая гонка за одобрением и признанием, которого всё время нужно удостаиваться. Но с каждым месяцем Зуко становился крепче, легче переносил трудности и общался с отцом намного откровеннее. Бесчувственный расчёт, взращивание верной пешки для удовлетворения амбиций. Вместе с тем Озай всё реже осыпал сына порицаниями и замечаниями; полу-мечтательное предвкушение поступательно сменялось несомненным признанием. Если невмешательство с её стороны — единственный залог гармоничных взаимоотношений между ними, она согласна принести его жертву. Пусть я не ошиблась. На фоне острых переживаний день рождения Азулы прошёл тихо и неприметно. Урса внимательно всматривалась в янтарные глаза дочери и ломала голову: когда между ними начала образовываться пропасть? Она помнила её буйным, непослушным и даже пугающим ребёнком. Бесконечные приставания к брату, недетские улыбки, поддельно-наивные взгляды, распускающиеся язвы жестокости, отвратительная тяга к Озаю… И она туда же. Урса умилённо улыбнулась. Теперь всё будет иначе. Она всё исправит. Она возьмёт наилучшие качества Азулы, сплавит осколки в прекрасное произведение искусства и вырастит принцессу, точно сошедшую со страниц сказки. Её рывками метало по просторам памяти. Ничего. Она нещадно разворачивала воспоминания наизнанку, чувствуя, как дрожь подступает к горлу. Пусто и сухо, как на пронизывающей пустоши. Ничего, кроме тлеющей одежды Зуко, жёстких слов, мрачных взглядов и визгливых: — Ненавижу тебя! Только запах дыма от рукава мантии, догорающие остатки кукол, обугленные цветы и нескончаемое: — Марш в свою комнату, юная леди! К концу дня так ничего и не всплыло. Урса потёрла ладони друг от друга, пытаясь согреться. Попытки перетрясти положительные и светлые воспоминания об Азуле оставили её с липким, тянущим чувством ужаса. Агни, у неё почти нет воспоминаний о дочери. Растить и воспитывать Азулу оказалось непривычным, до жути неестественным делом. Это было настолько ново и необычно, что живот сводило судорогами. Прошло столько лет, ушло столько жизней и смертей — и теперь вдруг выяснилось, что всё это время она была оторвана от одной из ключевых сторон своей жизни. Урса заставляла себя чаще вспоминать о болезненной смеси чувств, изводившей её после рождения Зуко; это помогало трезветь, отбрасывать рефлексии и плыть по течению. Прошлое пусть остаётся в прошлом. Теперь всё будет лучше. Нельзя оступиться снова. Она из последних сил цеплялась за рассудительность, чувствуя, как в крови струится разъедающий яд стыда. Даже теперь, заставляя себя думать об Азуле, она первым делом вспоминала сына; горячие солёные капли падали на лицо спящей малышки, но она уже не просыпалась. У неё цепкие пальчики, мягкие волосы, шелковистая кожа и звонкий голос, солнечная улыбка и звёзды, пламенеющие в глазах. Урса вдохновлённо наблюдала, как Азула делает первые шаги. Немыслимо. Как ей удавалось упускать из виду такое чудо? Её преисполняло невыразимое удовольствие. Теперь ей ничего не стоит выдрать грубую драконью чешую и отшлифовать утончённые черты малютки-принцессы. Талант не спрячешь. В раннем возрасте — значительно раньше Зуко — Азула подпалила цветы в саду и испуганно заплакала. Урса удовлетворённо гладила её по волосам, успокаивая — много жизней назад она на радостях сожгла весь куст, — и сосредоточенно следила за мужем. Озай тушил пламя, то и дело бросая на дочь пытливые взгляды. Он долго вглядывался в Азулу, прежде чем решил проверить размах её одарённости. Ликующее выражение лица в ту же секунду сменилось расчётливой гримасой. Урса не вмешивалась, желая видеть результаты своих трудов. Азула рассеянно слушала отца, не проявляя явного интереса. В конце концов она назвала свои прошлые увлечения скучными и вернулась к куклам, танцам и прозе. Урсе понадобилось лишь добить. Озай смирился и махнул на них рукой, по большей части предоставив самим себе. Одарённая дочь без грамма честолюбия на фоне амбициозного целеустремлённого сына смотрелась не так ярко. Феникс возрождался снова и снова, дракон бесповоротно умирал ещё в яйце. Азула росла кроткой и чуткой принцессой, хотя и не совсем сказочной. Она умело занималась всем: политикой, финансами, войной и колониями. Но куда больше её влекло к искусству бонсай, плетению шнуров и коллекционированию кандзаси. Зуко всё больше напоминал Озая не только внешне, но и внутренне. Уже сейчас он покорял намного лучше, чем много жизней назад в том же возрасте. Однако постоянный гнев и злоба, подпитывавшие пламя, тщательно шлифовались. Выверенные правила приличия крепко связывали мальчишескую импульсивность. Чем мощнее становилось покорение Зуко, тем сильнее его зажимали в установки поведения, тем сильнее черствело его сердце. После смерти Лу Тена и коронации — Урса с потрясением смотрела в зеркало: филигранное шань-ти, тяжёлые серьги, обитая золотом мантия, тронутые вишней губы — обязательства ощерились ещё больше. Урса впервые заставала Азулу в слезах от нападок Зуко. Попрекать и стыдить сына было странно, непривычно и, как ни странно, приятно. Он редко прислушивался к её нравоучениям, огрызался и зубоскалил. Попасть в больную точку становилось всё сложнее и сложнее. В такие мгновения он шипел сквозь зубы, от плотно сжатых кулаков исходил дым, глаза лихорадочно сверкали. Она не могла вспомнить времён, когда тёмные, затаённые черты характера Зуко проявлялись так ярко. Отчаявшись, Урса объяснила дочери дозволенные грани жёсткости и непримиримости. Азула искренне пыталась, невольно теребя раны тяжёлых воспоминаний, но всё оставалось без толку. Скрупулёзно отёсанный, кристально чистый склад ума отвергал противоречивые уроки. Непривычная манера поведения не усваивалась полностью, отталкиваясь, словно луна от солнца. Урса взволнованно начала думать об Агни Кай, когда проблема вдруг решилась извне. После всего пережитого она успела забыть о сожжённых мостах. Она добровольно передала руль жизни и полный контроль над судьбой исконным владельцам. Теперь необходимость следить за всем и всеми не доставалась ей одной. Озай привык требовать от своего окружения только самого лучшего. Недостижимое «лучшее» было крайне условно, регламентировано и зажато только в ему понятный фрейм. Он не поощрял поведения Азулы и продолжал давить, обдавая её раздражёнными взглядами и острыми замечаниями. В то же время он был куда уступчивее: и действовал мягче, и легче мирился с упрямством дочери. В большинстве случаев Азуле стоило продемонстрировать равные с Зуко, а подчас и превалирующие способности, чтобы свести все укоры на нет. Урса подозревала, что дело сводилось к подсознательно проводимым им параллелям: второй ребёнок, который, несмотря на выдающиеся таланты, легко попадает под тень первенца. Возможно, сказывалась парадигма «отец больше привязан к дочери». Как бы то ни было, ей даже не пришлось взывать к отзывчивости. Узнав о склоках между детьми, Озай сразу осыпал Зуко бранью и гневными упрёками. Азула стрельнула довольным напыщенным взглядом, а Зуко, признававший лишь авторитет отца, скрипнул зубами и вполголоса попросил прощения. Урсе осталось лишь вздохнуть с облегчением. На следующий день Озай затянул её в крайне странный разговор. Скоро претенциозные изыскания и витиеватые намёки подтолкнули к разящему молнией осознанию. — Мне кажется, ему пора набраться опыта… он слишком недисциплинирован… пребывание вне столицы пойдёт ему на пользу… На самом кончике языке пылало замечание: «Он более собран, чем в семнадцать лет», но Урса вовремя сдержалась. Её бы всё равно не поняли. Она уговорила дать ей пару дней на раздумья. Посреди ночи в памяти загорелись тысячи огней, говорившие голосом Зуко. Выступление в совете, проклятый Агни Кай, бесконечные поиски того, кто пропал на сто лет. Несмотря на все её старания, Озай всё-таки нашёл повод для изгнания. Точно ли изгнания? Урса перевела взгляд на спину спящего мужа, не понимая, где прячется подоплёка. Если это в самом деле изгнание, его причина весьма опрометчивая. Поругался с сестрой? Агни, едва ли… В последний вечер она наблюдала, как Зуко тренируется в саду. Насыщенные солнечные лучи падали сквозь листву, покрывая её сына рваными светлыми пятнами. Сейчас ему шестнадцать, лицо всё так же красиво и симметрично. Даты сильно сместились, подоснова кардинально поменялась. Слухи о последнем покорителе воздуха ходят уже три месяца. Не изгнание. В первой жизни Зуко был крайне скуп на детали. Урса имела весьма скудное представление о том, насколько тернистым был его путь к Аватару и осознанию собственного места в мире. Может, Озай действительно хочет как лучше. Может, он что-то задумал. Она в любом случае не видела причин спорить. Зуко с гневным криком выпустил мощные залпы огня из обеих рук. С её губ сорвался вымученный вздох. Урса долго смотрела на уходящие корабли. Её терзали мрачные сомнения: стоило ли отправлять с сыном Джао, почему Айро публично отрёкся от титула, с чего вдруг Азула захотела навестить Мэй. Ей хотелось верить, что, полностью лишая себя власти над ситуацией, она поступает правильно. Духи могут быть милостивы. В первой жизни они помогли ей вспомнить Зуко и Азулу, в этой — подтолкнули Озая остановить конфликт между ними. Однако именно духи заставили её смотреть на искажённые лица детей, наблюдающих её сожжение. Именно духи допустили возгорание междоусобной войны. Именно духи запустили этот замкнутый, сводящий с ума круг. Почему? Урса упустила из виду, когда Азула уговорила отца отпустить её в Новый Озай. Ведение политики захлёстывало во много раз сильнее, чем посещение одних лишь советов. Монотонные собрания, нескончаемое обсуждение бесконечных вопросов, сведённый мигренью лоб, тяжёлая работа до полуночи, наёмные убийцы, ночи без сна, благотворительные пожертвования, интриги, обманы, бесчисленные вычисления шпионов, лазутчиков и просто бездельников. Солнечное затмение прошло бы незамеченным, если бы не вбежавший в тронный зал гвардеец. — Вторжение! Придворные подняли массовую панику. Вымуштрованная стража разразилась отрывистыми криками. Происходящее напомнило взрыв умирающей звезды — такое же резкое, яростное и смертоносное. Урса словно во сне — кто они, где они, сколько их, солдаты готовы или нет, Агни, чёрное солнце, огонь не подвластен, духи, где мои дети, духи — следовала в оцеплении императорского кортежа, сжимая локоть Озая. В галерее она хваталась лихорадочным взглядом за чернеющее солнце, чувствуя, как сердце стучит прямо в горле. Глаза застлало влагой, длинные коридоры и гвардейцы растворились в сплошную багрово-золотую стену. Её затошнило. Коридоры не заканчивались, их всё вели и вели. Над самым ухом раздался гулкий, словно из-под воды, голос Озая. Урса вздрогнула, поняв, что тепло, ощутимое даже сквозь слои одежды, рассеивается. Она схватила его за руку и сдавленно ахнула. Обычная ладонь, не ладонь покорителя. — Урса! Её обдало запахом сырой земли и холодного металла. Ноги не слушались её, но мир вокруг продолжал меняться. Плечи стягивало, сводило от тупой боли, а ноги волочились по земле безвольными культями. В какой-то момент мёртвая стена из доспехов начала слоиться. Гвардейцы перегруппировались и встали ровной полосой посреди просторного помещения. Урса поняла, что её тянет вверх, к полотнищу с эмблемой Народа Огня. Чьи-то пальцы крепко сжимали её предплечья. Краем глаза она заметила заколку Хозяина Огня. — Где дети? Резкий запах крепко ударил в голову. Урса раскрыла глаза. Бесформенные потёки обрели контур и очертания бункера. Над ней висело лицо придворного лекаря. Он вкрадчиво говорил о спокойствии. Немного отдалённо — капитан кортежа — доносилось обрывочное: «Покорители воды… повстанцы… Аватар». Прежде чем она успела что-то сказать, железные двери помещения зашумели. Урса вскочила и облокотилась о подушку. Лекарь запричитал ещё больше, и она раздражённо махнула на него рукой. Металл покрылся волнами, неровностями — гвардейцы опустили руки на рукоятки катан, — полыми вмятинами и следами ударов. Секундную тишину прорезал дребезжащий шум: железо задрожало и разошлось в стороны, как лоскуты ткани. Посреди вывороченных кусков металла появилась девочка в одежде Царства Земли. Кортеж выхватил оружие и кинулся вперёд. Из проёма, вслед за девочкой, выскочили смуглый юноша и бритый мальчик с татуировками. Залязгали мечи и броня, на стенах бункера разошлись трещины и стрелки, осколки камней взлетели, донеслись заглушённые бронёй крики. Мощный порыв затхлого воздуха сбил половину гвардейцев с ног, до краёв наполнил её лёгкие и выбил украшения из сложной причёски. На полу проступила зыбь, из-под ног пары солдат выскочили округлые столбы, придавившие их к самому потолку — о духи, руки-ноги, мечи падают, они трупы, — кто-то альтом взывал к миру. Бешеные порывы ветра проредили воздух; за спиной затрепетала ткань, ей вцепились в руку, и голову накрыло чем-то плотным и тяжёлым. Урса забилась как резанная, путаясь руками в полотнище, а ногами — в тяжёлой многослойной юбке. Темно, душно, сердце стучало как заведённое, отдаваясь мощным пульсом в висках. Над самым ухом донёсся приглушённый голос Озая, его ладонь крепче сдавила её локоть. Она непроизвольно дёрнулась в сторону — Агни, Агни, Агни, АГНИ, — выскальзывая из его рук, сгребла волнистые покровы бархата под себя, попала ступнёй в чужое плечо и выскочила наверх. Шань-ти зацепилось за ткань, волосы больно натянулись, из груди поднялся сорванный крик. Пахло дымом и вулканическим туфом, в углу раненным зверем билось пламя, ряды боеспособных гвардейцев сильно поредели, а смуглый юноша сжимал обрубок руки и истошно вопил. Нечеловеческие крики зазвенели, впереди что-то мелькнуло и попало прямо в выступ гортани. Урса опустила подбородок, чувствуя, как рвутся волосы, и рвано кашлянула. На её колени упал бумеранг. Свет сильно зарябил, тени и краски одновременно сгустились и поблекли, её зашатало. Из-под яростно мечущегося полотнища донёсся треск статики, рядом вынырнула размытая тень, и помещение накрыла пелена голубовато-белого света. Грудь сдавило тисками. Урса закатила глаза и провалилась в беспамятство.