Limitless (3); сборник

/он заходит к тебе перепутав привет и сумрак и перед уходом разжигает раздувает сон полный звона шагов/

В маленькой кухне из приоткрытого окна тянет холодом и темнотой, а от сковороды с овощами идёт пар и запах тушёного; тусклая люстра отражается в шкафчиках с красной глянцевитой поверхностью, и вид из окна третьего этажа даже не симпатичный: качающиеся голые ветви, узкая пустая дорога и на другой её стороне - отъезжающие влево ворота заднего двора какого-то магазина, кажется, косметики. Квартира слишком близко к земле, чтобы любоваться парой оранжевых фонарей и освещённым безжизненным светом выбеленно-бетонным складом, который с высоты явно выглядел бы интереснее, и Джехён смотреть в окно уже - спустя годы жизни здесь - ночью не очень-то и хочет; но замечает, отворачиваясь от плиты, как Чонло заходит в подъезд - в чёрной одежде, с натянутым на голову капюшоном зимней куртки; Чонло хорошо шифруется; но Джехён узнаёт по движениям. Он открывает дверь раньше, чем Чонло звонит (ключи вернул давно, недели две назад), и пропускает его на кухню с пакетами; забавная ситуация - делать какие-то вещи вместе, будто ничего не случилось, хотя понятно, что всё решено; ничего не проговорено до конца, но ясно из озвученного ранее, из настроения, из воздуха, из рассыпавшегося вчера по полу янтаря - кусочков много, а зачем собирать - непонятно. На кухне Чонло пламенеет оранжевой макушкой под люстрой, опершись основаниями ладоней на столешницу; молчит и смотрит в серо-бежевый пол. Чонло хорошо шифруется, потому что чёрный - не его совсем, и Чонло это знает; потому что Чонло - дитя заката, он весь в оранжевом, вся его жизнь; и апельсиновые волосы он скрывает под чёрным капюшоном, чтобы улицы не съели его. Под чёрной курткой на самом деле - ярко-жёлтая футболка в белую полоску, а на запястьях - браслеты из янтаря, тёплого, медового, из того, который был в бусах, что Чонло дарил Джехёну; что разлетелись по дому с порвавшейся нитки, и не соберёт теперь никто. Чонло бы на берег тёплого моря, а Джехёну если янтарь вместо серебра на шею и руки, то только чёрный. У Джехёна чёрные волосы, одежда без ярких пятен, голос хоть и сладкий, но уходящий оттенком в винный; и губы вишнёвые; квартира обставлена в мрачных тонах, и район тёмный. И Чонло приходит уже по темноте, маленьким человечком по дороге теряясь в тенях больших домов, в параллелях переулков, среди круглосуточных магазинов и остановок; приходит, будто пробираясь на вражескую территорию, но здесь ему делать нечего. Район залит чернилами, забит гаражами и закоулками, старыми аптеками; поруган обитателями, забыт властями, невзлюблен светом; по улицам ночами растекается нефтяная жижа, лижущая здания, и ладонями, измазанными в мазуте, оставляет следы на стенах. И Джехёну из-за этого тяжело, потому что жить среди тьмы - тяжело; и он думает иногда, что это ведь всё не про него, что это его не определяет, он не такой, он - не тьма; что можно измениться и выбраться; но Чонло своим горящим сердцем всё чувствует; огонь шипит и плюётся, когда в него что-то попадает. Джехён раньше носил светлые шапки и коричные свитера, а перед сном гладил апельсиновые волосы, и оранжевое небо лежало у него на груди, он дотрагивался до него ладонью, путался в нём пальцами; и по утрам солнце целовало его в уголок губ, а потом в веки и брови - это так странно, когда тебя утром будит закат; Джехёну нравилось. Чонло - дитя заката; он не дитя солнца, и это хуже всего; утреннее солнце дарит прохладу тени и крепкий сон, дневное - благосклонность к грешникам; а закат тянет за собой тьму и чернила ночи, оставляет их на земле и уходит. Закат не умеет прощать и не умеет подстраиваться, у него в запасе только яркие краски и пылающий горизонт; и непримиримость с упрямством. И Чонло приходит маленьким человечком по темноте, а уходит огромным закатом - как свет вечером скользит по воде в горящей золотом бухте и как солнце прощается с бутонами роз, стекая по лепесткам и стеблям обратно в небо.