Limitless (3); сборник

Что-то он делает неправильно, что-то идёт не так, жизнь ещё не катится под откос, но тропинка явно понемногу становится круче; Чонло это чувствует, осознаёт где-то в глубине, но отодвигает эти ощущения на фон, заслоняется от них, игнорирует; потому что и на поверхности всё не так, и это ясно, гадать не нужно: усталость, отсутствие нормального отдыха и режима, проблемы дома, раздражение в классе, никакого чувства безопасности и определённости; как из этого кома вылепить что-то хорошее - непонятно совсем. Скорее понятно, что плоды на этой дорожке можно подобрать только испортившиеся и отравленные, поэтому Чонло как бы не удивляется и для себя всё сваливает на общую текущую ситуацию, заключая новые сделки с совестью и инстинктом самосохранения, настойчиво повторяя: ну а что может быть хорошего, что, неужели в других вещах в моей жизни всё нормально? чем это хуже прочего? если мне от этого легче, почему нет? События, разговоры, обязанности и проблемы сливаются в серую холодную массу, забивающуюся во все щели, и от неё совсем некуда деться, ни влево ни вправо нельзя дёрнуться, потому что там или стены, или пустота; все справляются по-своему, и Чонло тоже. Это же нормально - искать спасения и положительных эмоций там, где ты проводишь больше половины времени; и Чонло находит, и ему помогает на время, и проблески болезненно-нервной радости чуть разгоняют сумрак. По ночам Чонло долго не спит - из-за домашних заданий в первую очередь, сидя за столом; из-за нервов - во вторую, лёжа в кровати по сорок минут и дольше, раздражённо быстро дыша под борьбу утомлённости и колотящегося сердца. И в февральскую сквозяще-сизую пятницу, пытаясь лишний раз не вспоминать о четырёхчасовом сне (и четыре - роскошь), Чонло, опаздывая и мысленно плюя на каши, завтракает тостами и кофе с ядрёными специями, а между вторым и третьим уроками пьёт кофе снова, уже с молоком, из нежно-зелёного термоса; выдавливает в коридоре из блистера на ладонь изумрудную таблетку, потому что невыносимо ноют голова, шея и плечи, и заливает холодной водой, а потом допивает кофе. От смеси кофе и обезбола шею перестаёт щемить, и тело кажется более лёгким, и сквозь странную несонливую расслабленность соображается лучше; это всё уже достаточно нездорово для одного старшеклассника с худыми руками и пересчитывающимися позвонками, но об этом Чонло тоже старается не думать - так, тусклая пометка на полях; потому что если нездоровое выворачивается облегчением, можно же забыть, что это нездорово; поэтому Чонло отсиживает два урока информатики, идёт на физкультуру и возвращается в маленький кабинет с железной дверью и компьютерами, вроде бы на дополнительное; и остаётся там до вечера. Иногда, когда он сидит на расшатанном деревянном стуле за первой партой и смотрит на большие руки Джонни, и в кабинете больше никого нет, и длинная лампа в застывшем февральском - даже в помещении чувствуется - воздухе над доской льёт холодным бело-голубым, а за окном на сером фоне летают чёрные птицы, не боящиеся зимы, Чонло кажется, что вот оно - хорошее, светлое, успокаивающее; иногда даже шепчется украдкой: счастье? Только оно никакое не светлое; и спокойствие это - обманчивое, притупляющее, шершавое; Джонни глядит с откровенной уверенностью, и сердце от его присутствия заходится опять, только сладко, хотя не должно, и замирает от прикосновений. Джонни знает, что делает, - он не действует первым, просто молчит, и смотрит, и усмехается; потому что в его положении нужна точность в намерениях другого; либо он сам придёт в руки, либо всё показалось, и ничего не было. И Чонло приходит; кусая сухие губы, несмело берёт за руку, и Джонни смотрит, не вставая, откинувшись на спинку, всё равно сверху вниз; и Чонло выдыхает, наклоняет голову, утыкается в чужое плечо носом, скользит вбок и вверх, до подбородка и рта; чувствует пальцы на своей шее. И в этот момент всё переворачивается; заканчиваются игры с загадками и недонамёками, с прощупыванием состояний; и Чонло путается окончательно в том, что хорошо и что плохо. Но пока ничего опасного и неприятного не происходит; просто он живёт - вот так; и Чонло отдаляется от всех остальных по разным причинам, но находит тепло и радость там, где может; и его это вроде утешает, и существовать не так тяжело и тоскливо; до какого-то момента. Чонло кажется, что всё хорошо, а потом приходит весна; и становится страшно. И больно - не в метафоре; когда удлиняются дни и слегка - тени, когда из парков пахнет сыростью и от трогающегося льда тянет ровным холодом; когда Чонло оказывается у Джонни дома после уроков в субботу, когда спешить некуда, и всё начинается газировкой и конфетами, продолжается поцелуями и дорожками, вычерчиваемыми пальцами на коже под рубашкой; и дорожки вдруг приводят совсем не туда, куда нужно, туда, где Чонло никогда не хотел бы оказаться. И призрачные следы пальцев на боках материализуются, обретают вес, распластываются вытянутыми синими пятнами, и рот горит теперь по-другому, по иной причине, и на языке - железо; и кровь его пахнет сладко - клубникой или вишней, свежей раздавленной ягодой; и Джонни сильнее, но руки у него теперь в ссадинах, а на вкус как губы Чонло. Светлые волосы Чонло в полумраке белеют, и тёмные глаза смотрят из-под бровей и чёлки с отвращением; и лицо бледно-упрямое. Он уходит, вытерев кровь тыльной стороной ладони, не испачкав рубашку, хлопнув дверью; по лужам, ручьям, грязи и хрусту; и замыкается. Весна набирает обороты, люди вокруг продолжают свои списки обязательного и выполненного, одноклассники учатся и шутят, как раньше, на все уроки ходят; Чонло видит, как Джонни разговаривает с другими, как он иногда корчит смешные рожи, когда ошибаются; а наедине взгляд у него хищный и по-прежнему уверенный, без капли вины; раньше в груди становилось горько-горячо от этой уверенности, сердце колотилось и колени подрагивали, а теперь противно только; Чонло сверлит его взглядом в ответ, закидывая вещи в рюкзак, и хлопает дверью снова. Потому что тогда глаза у Джонни были смеющиеся, а руки на теле Чонло - тяжёлые; Чонло слышал голос мягкий, а сердце видел - каменное. И Чонло больше не хочется - так; ему хочется - спокойно и безопасно; но так уже не будет. Чонло страшно не только поэтому, но и потому, что: страна в кризисе, кризис зреет-вызревает, волнение наливается в людских головах, в секретных объединениях, в кипящих соцсетях, в строчках статей; в узколобой жестокости правительства; город вертикально поделен, и неясно, кто говорит правду, кто лжёт, а кто смешивает, но все ищут власти; и некому будет защитить, если, и всем не до этого уже. В школе воздух затхлый - там пахнет лживыми газетными заголовками, официальными версиями и сказками, которые рассказывают детям особо верующие учителя; но больше происходящее/надвигающееся всем будто безразлично, события почти не обсуждаются, и всё будто хорошо, как прежде; и эта мнимая безмятежность удушает пылью, как платок с бабушкиного чердака, толстый, родом из тридцатых годов; но для кого-то это тоже утешение - болотное, туповатое спокойствие, глухая обездвиженность, в которую можно укутаться и сидеть как в домике. А на улицах пахнет тревожно - почками, первыми цветами и тёплым дождём; ещё - катастрофой, неизбежностью, невидимыми, скрывающимися толпами и близкой кровью; тяжёлые запахи мешаются с лёгкими, с запахом весны - миндаля и черёмухи - так, что Чонло вспоминает, что миндалём пахнет нитробензол, от нескольких капель которого человек умирает. Солнце сквозь жалюзи танцует на партах, и деревья качают ветвями в теплеющем ветре, а где-то назревают восстания, и обсуждения на глубоких уровнях интернета растягиваются на тысячи страниц; угрожающее несоответствие обостряется, и Чонло страшно; и вода наполняет рвы, как рвота - рот от мыслей и страха. И он не видит иных способов сохранить себя и перебить в себе тревогу, кроме как примкнуть; он находит страницы, находит связи, узнаёт планы и сроки; вяжет на левую руку ленту цвета антрацита и красит волосы в огненно-рыжий; худеет; к концу мая скулы и локтевые кости проступают резче; и Джонни всё понимает. У Джонни связей нет, как и желания их создавать, есть только предчувствия и малодушное покалывание страха по вечерам; и он впервые обращается к Чонло с того дня - окликает по имени, когда видит его в нескольких метрах, выйдя за ворота после уроков. Чонло оборачивается быстро и смотрит всё ещё с отвращением; Джонни неосознанно делает шаг вперёд. - Не подходи ко мне. Во фразе - непринятие, упрямство и злость, злость, пропитавшая всё злость, столько злости в Чонло; она дрожит-звенит в голосе клинком, просачивается ядовитой тихой яростью. Джонни поднимает руки, оставаясь на месте, и спрашивает в лоб о том, что нужно знать, чтобы выжить, не присоединившись к бунтующим. - Когда готовится восстание? И Чонло мог бы заорать Джонни в лицо, сжимая кулаки, или промолчать и уйти, развернувшись, и был бы прав; но Чонло понимает, что надвигается, а он никогда не желал никому смерти или тюрьмы; он хотел только, чтобы всё было хорошо, он до сих пор хочет, он просто устал, просто злится; и Чонло втягивает воздух и выпускает сквозь зубы, выплёвывая: - В июле. Наступает циклон.