— Давай полетаем ещё разок.

Темные глаза устремляются куда-то вниз, натыкаясь на резкие шпили скал и накалываясь на них практически физически. Юнги морщится. Первая эмоция, отразившаяся на его лице за последние несколько часов, да и, пожалуй, первая возникшая: последнее время он часто вот так вот проваливается куда-то вглубь себя, уже ничего не чувствуя совершенно. Очередной порыв ветра, очередной прилетевший в лицо грязный осенний лист, забивший нос запахом гниловатой прелости и оставивший темный росчерк земли поверх свежих царапин. Мин отмахивается резко и сердито, срывая на несчастном листке всю накопившуюся злость, и тот, чудом не вспыхнув от одного только разьяренного взгляда, несётся вниз, в пропасть, и навечно исчезает в потоке реки в нескольких сотнях метров ниже, уносясь на юг. Парень фыркает и поднимает взгляд вверх, переборов в себе мимолётное желание устремиться за этим самым листком: нельзя же быть таким слабовольным. А солнце слепит. Непонятно, откуда оно взялось в конце осени, сияющее ярче всей его жизни. Разве что настолько же колючее. Юнги вздрагивает, услышав за спиной шаги, но не оборачивается. Сковывает какой-то смутный страх и отторжение, а противные кошки сомнений где-то внутри скребут вдесятеро сильнее, чем секундой ранее. Приветствие застревает в горле, и он до боли кусает губу, проклиная собственное слабоволие. Сзади слышится тихий вздох. Мин даже не оборачиваясь знает не только что это она, а и то, что она сейчас по извечной привычке накручивает на палец светлый локон в секундном замешательстве. — Я скучала. — звучит неожиданно мягко, с едва слышными нотками укоризны. Её дыхание вдруг нежно щекочет шею сзади, а тонкие руки облетают его торс. Секунда - и он чувствует её всю, теплую и преданную, и этот миг хочется растянуть в бесконечность, потому что на несколько мгновений, кажется, Юнги снова стал действительно счастлив. Просто от её присутвия, пока не вернулись мысли. — Прости. — голос звучал как никогда низко и хрипло. Мин нахмурился, услышав самого себя, а она лишь слабо, но улыбнулась, успокаивающе коснувшись губами его шеи: его звучание ей действительно всегда нравилось. Так же сипло, он, помнится, говорил, когда вытаскивал её из смертельной ловушки. А ещё, тогда, спросонья на рассвете, когда ей вздумалось его разбудить... Воспоминания были мягкими и воздушными, как тающий во рту зефир, но вот после почему-то оставался горький привкус последних недель. — Прощаю, — отозвалась она легко и не задумываясь. Окончательно уткнулась лицом в его шею, пахнущую почему-то дымом и травой. Обычно это были, помнится, ароматы ментола и свежего кофе, но это сейчас не мешало и не отторгало, скорее, выбивало очередную слезу. — может, ты обернешься? — Мне нельзя смотреть в твои глаза. — Юнги заметно вздрагивает. Перехватывает обнимающие его руки и подносит к губам, поцелуями оставляя неожиданно обжигающие и красные следы: опять прокусил губы до крови, что за дурная привычка. — Они снова прокляли. Первого раза им показалось мало. Истинно ангелы, заметно, — Мин усмехается кривовато и уже даже не зло, скорее, с глубинным разочарованием во всём и всех, в кого верил. Первый раз был две недели назад. Тогда раскрыли то, что он раскрылся перед смертной, спас её жизнь, перевернув течение реки судьбы, нарушил, в конце концов, Кодекс, направив силы не туда. Отрезали крылья. Справедливо, что ж. Юнги даже не спорил тогда, лишь шипел от боли, а она потом, помнится, даже быстро и ловко справилась с залечиванием шрамов. Мин верил, что после этого отстанут. Что, пусть он сорвался с 'высокой' тропы, проживёт с ней теперь её, земную, но нет. Да уж, ангелы. Запрет на жесткость к падшим в кодексе, верно, не прописан. — Тебе будет больно. — она всё ещё молчала, а Юнги попытался резко обрубить: к своей боли он привык быстро, но сделать больно ей - то, чего парень себе никогда не простит. Злая обида на мир разьедала изнутри: он бросил всё ради того, чтобы быть с ней, а у него пытаются отнять и эту возможность. Он помнил её глаза, кажется, до малейшей детали, до той самой неровной границы между разными оттенками радужки и вечно отражающихся в них солнечных бликов. Помнил, до боли снова хотел взглянуть, но не мог, не мог, не мог. Ей будет больно. Пусть это боль была бы его, но нет: проклятия штука настолько подлая, что разъедает душу, играя на самом глубинном. — Да плевать, — она фыркает неожиданно резко. Тонкие пальцы впиваются в его торс, отчаянно пытаясь повернуть к себе, и Юнги поддается, внутренне желая за это самого себя прикончить. Встречается со взглядом светлых глаз, и неожиданно не видит в них страха или боли, только любовь и то страдание, которое навечно уже с ними обоими. Она же с нервным смешком внутренне отмечает, что чувствует себя мазохисткой. По телу действительно проходит болевая волна, будто тысячи мелких злостных иголок впились в каждую клеточку кожи, но смотреть на него почему-то хочется всё так же. — Ты похудел, — отмечает с грустной улыбкой, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев явно впавшей скулы. Невольно вздрагивает от повторной волны боли и тут не выдерживает уже Юнги, рывком притягивая к себе и разрывая зрительный контакт. Она жмётся к нему хрупко и крепко, готовая слиться в одно целое. А он всё такой же теплый и живой, как и раньше. Плевать, что нет ангельской силы и крыльев, плевать, что его взгляд теперь поражает подобно холодному оружию. Это всё ещё её Юнги. Её. Она вдруг отчаянно плачет, пропитывая слезами темную рубашку, а он со всех сил пытается сдержать срывающиеся на её растрёпанные волосы слезинки, потому что достиг наибольшего кошмара своей жизни: быть прямой причиной её слёз. — Не надо, — очередная мысль пронзает его резкой иглой, и Мин снова до крови прокусывает губу, вдруг разрывая объятья и пытаясь отступить. Девушка поднимает заплаканные глаза. Смотрит непонимающе, опять напарываясь на вспышку боли. Опускает веки уже Юнги: так, кажется, легче, да и есть гарант, что она не посмотрит. Он хотел придумать красивую легенду, хотел сделать что угодно, чтобы покончить со всем безболезненно для неё, но голая, сухая, болезненно жалящая правда сорвалась с языка до того, как он сам осознал, что всё сказал. — Разлюби меня. Умоляю, разлюби. Не причиняй себе боль. Я уже обречён на окончательную гибель. Это неотвратимо, что бы мы не делали. Она вдруг обрывается, резко. Мин вздрагивает с ненавистью к самому себе но молчит, и всё так же опасается открывать глаза. Девушка с трудом сглатывает ком в горле, и снова сжимает в объятьях до хруста собственных костей. Она ведь умрёт без него. Во всех смыслах. Вначале - морально, а потом, если хватит сил продержаться самой, найдут его 'ангелы'. Наверняка ведь найдут, она знает слишком много тайн. — Помнишь, ты летал со мной здесь, тогда, нося на крыльях? — шепчет на пределе слышимости, в самое ухо, мешая слова со слезами и смазанными поцелуями куда придётся, — я хочу ещё разок. Девушка первой отталкивается от земли, и они, слившись в единый сгусток любви и боли, стремительно несутся вниз. Она почему-то улыбается, уже безумно, а Юнги глотает злые слёзы, понимая, что пытаясь спасти её жизнь, отобрал её и свою. Последняя мысль вещает ехидно и почему-то счастливо о том, что их останки отнесёт на юг, за тем самым самым листком. А голос судьбы, о котором даже ангелы знают как о чем-то, что настигает лишь тех, кто истинно достиг небес, вдруг в последний перед столкновением с острыми скалами момент шепчет обоим на ухо, что они всегда будут вместе.