Ventum Tenebris

"Что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени?" - М. Булгаков, "Мастер и Маргарита"

*** Несмотря на то, что сквозь настежь распахнутые окна лился жаркий свет летнего солнца, а на улице стоял полуденный зной, комната тонула в гнетущем мраке и таком неуместном для середины Высокого Солнца холоде. Хотя, вероятнее всего, холод этот исходил вовсе не из окружающих стен, ибо это противоречило бы логике. Нет, источником этого прохладного тёмного савана, укутывавшего Клаудиуса Аркадию с головой подобно плащу, было его собственное сердце, отягощённое бременем утраты, боли и отчаяния. Столь глубока была его рана, вытягивающая из него все силы, что оных не хватало даже на то, чтобы думать. Даже дышать давалось с трудом. Каждый вдох вставал в глотке комом, каждая минута существования отдавалась болью и усталостью по всему телу немолодого имперского художника. Шуршащие одежды и тихие голоса давали по ушам, словно гром. Чёрные силуэты раздражали глаза своим шатанием туда-сюда. Где-то в стороне очередной гость выражал свои соболезнования с вежливо опущенной головой и вот уже вторым бокалом бесплатного вина. Но всё внимание Клаудиуса сейчас было сосредоточено на бледном лице Фелитиции, застывшем в спокойном выражении спящей красавицы, уснувшей беспробудным сном и возлежавшей не в мягкой постели, а в резном гробу. Выставленная напоказ вместо убранного обеденного стола посреди трапезной, окружённая догорающими свечами, горами букетов, венков и всяческих подарков на день рождения, до которого она так и не дожила. Панихида, начавшаяся на рассвете, наконец, подходила к концу. Скоро должна подъехать повозка-катафалк и перевезти бедную Фелитицию в семейный мавзолей семейства Аркадиа, где она упокоится рядом со своей матерью, тётями, дядями, дедушками и бабушками… Боги милосердные… После того, как Клаудиус лишился родителей, братьев и сестёр, и собственной любимой жены, вся его жизнь сосредоточилась на Фелитиции. Сберечь её, обеспечить лучшее образование, накопить на великолепное приданое, позаботиться о хорошем женихе из уважаемой и богатой семьи, чтобы у неё было то, чего у него не было никогда — настоящая семья, способная подарить любовь, заботу и деньги. Но нет, видимо у богов своё больное чувство юмора. Только когда все начало вставать на круги своя, только его картины начали расходиться на аукционах за завидные стены, только он нашёл для Фелитиции место в Имперском Университете… Чёртов садовник уничтожил всё. Разрушил мир. Втоптал в грязь всё, чем дорожил Клаудиус. Он отобрал у него всё, кроме его жизни. Он сам виноват. Во всем что случилось. Только он. Художник видел, что внимание их последнего садовника слишком часто переключалось с таких обожаемый Фелитицией примул на саму дочь его работодателя. Клаудиусу следовало раньше догадаться, что одними взглядами это не кончиться. Ему следовало что-то предпринять, что-то сказать… Накричать, наказать, уволить. Предотвратить то, что можно было предотвратить. Но нет. Он ничего не сделал, ничего не сказал. Решил про себя, что это просто воздыхательные взгляды старика, предавшегося волнениям любви в последний раз в жизни. Подумал, ему хватит мозгов осознать своё место, смириться с безнадёжностью своих чувств и просто… делать свою, Обливион подери, работу! Клаудиус чувствовал, что не следовало в ту роковую ночь уезжать за новыми красками в Чейдинхолл без Фелитиции… Она же просила. Так хотела прогуляться по цветочному рынку, выбрать себе пару новых видов для сада. Было в её просьбе что-то… Немая мольба. Будто она знала, что случиться, но, по какой-то причине, решила ничего не говорить. Но старый художник отшутился, пообещал вернуться быстрее, чем та успеет соскучиться, и привезти с собой дюжину семян! Уезжая, его снедало противное ощущение, что что-то не так. Он отмахнулся, предпочёл насладиться путешествием в одиночку. Погода была отличная, на дороге не попалось ни одного бандита, так ещё и редких красок сумел найти за отличную цену! А всё это время что он путешествовал да тратился, в его собственном доме разворачивалась страшная трагедия. Он сразу понял, что не следовало её оставлять одну, как только на подъезде домой к нему с ворот поместья сорвался облившийся потом поварёнок, с глазами как у оленёнка, застигнутого в огнях фонарей несущейся кареты. За дверью раздался стук кованых колёс о мостовую и ржание коней. Словно во сне, Клаудиус, не отрывая глаз наблюдал за тем, как четверо мужчин в чёрных одеяниях взяли устланный цветами гроб и унесли к карете. На ватных ногах он проследовал за ними, проскальзывая между соболезнующими гостями, соседями и дальними родственниками, будто угорь в мутной воде. Процессия медленно двинулась к Зелёной Императорской Тропе, Клаудиус, ни живой, ни мёртвый, плёлся позади, не отрывая пустых глаз от лика дочери, видневшегося сквозь окна повозки. Сами похороны прошли как в тумане, он не слышал слов, не видел лиц, не ощущал вокруг ничего и никого, кроме Фелитиции. А когда гроб, наконец, закрыли позолоченной крышкой, украшенной фамильным гербом ныне мёртвого, не считая самого Клаудиуса, семейства Аркадиа, старик чуть было не кинулся в могилу. Кто-то схватил его за оба плеча, крепко держа явно обезумевшего от горя отца всё то время, что гроб укладывался в собственную нишу рядом с давно почившей матушкой. И только когда тяжёлая мраморная плита с изваянием спящей девы встала на своё место, руки, державшие его, отступили. Убитый горем Клаудиус кинулся вперёд, своим телом накрывая холодный безмолвный камень. Никто из присутствовавших не ждал услышать горестных завываний старого художника-вдовца на могиле своего ребёнка. Они не стали задерживаться, не стали беспокоить его, сразу начали расходиться по своим делам. Они выполнили свой долг, поприсутствовали на похоронах, выразили своё напускное сочувствие, а теперь их ждали свои куда более важные дела. Один лишь дворецкий остался, да пара прислуг, из тех, что всё ещё верно служили в поместье некогда богатых и знаменитых на весь Сиродил Аркадий. Служили из любви к старому фантазёру, хоть с каждым годом зарплата становилась всё худее и худее. — Пойдёмте домой, сэр, — с подлинной теплотой в хриплом голосе заговорил дворецкий. — Позволим же леди Фелитиции упокоиться рядом со своей матушкой. Клаудиус хотел возразить, рявкнуть, что не его это чёртово дело, чтобы убирался прочь и оставил его в этом склепе, пока тот не умрёт от горя. Но взгляд на лице старого верного слуги, что во многом заменил Клаудиусу отца, а Фелитиции деда, был понимающим, сожалеющим. Ведь он много лет назад точно также упрашивал Клаудиуса оторваться от могилы своей возлюбленной супруги, не ради себя так ради дитя. Дитя, которое тоже похоронил. Во взгляде несчастного отца отражался немой вопрос: зачем возвращаться домой, если там уже никто не ждёт? Как теперь быть? Что делать? Смысла в жизни не стало окончательно. Но и на это старый дворецкий имел ответ. — Сэр, какое бы решение относительной своей дальнейшей судьбы вы не приняли… Самое лучшее, что вы сейчас можете сделать для леди Фелитиции, это найти и привлечь к правосудию повинного в её гибели. Лицо Клаудиуса словно просветлело, когда смысл сказанных слов достиг его ума. Чёртов садовник всё ещё на свободе! После того, как он жестоко предал доверие приютившей его семьи, ограбил их, унеся с собой и деньги, и жизнь невинной девочки, он всё ещё оставался безнаказанным! Легион божился и клялся, что вора-убийцу ищут, но Клаудиус знал, что всё это лишь пустые слова. Ныне же у Легиона на уме лишь расправа с богохульниками и этим Тёмным Братством, ставшим в последнее время слишком уж популярными средством самосуда среди простого люда. Так… Минуточку. Тёмное Братство! Вот они-то и решат его проблему! Клаудиус вскочил на ноги и, подлетев к старому дворецкому, схватил его за грудки. — Мне нужно чтобы ты достал мне одну книгу! *** Его руки тряслись. Испачканные тухлой кровью из начавшего разлагаться сердца, они тряслись так сильно, чтоб их! Но всё кончено. Он всё-таки сделал это. Свершил Чёрное Таинство. В подвале было темно и душно. Горели лишь свечи, обставленные вокруг скелета неизвестного, среди чьих рёбер теперь валялось чьё-то другое сердце, пронзённое обеденным ножом за неимением кинжала. Редкие цветки паслёна уже начали увядать. Клаудиус торчал в этом богами забытом подвале уже несколько часов. Он проводил ритуал всё снова и снова, говоря те же слова в разной интонации, коля сердце разными жестами… Он должен был быть уверен, что мистическая секта его услышала. Но как же проверить наверняка? — Теперь мы ожидаем, сэр, — совершенно спокойно отозвался верный дворецкий, стоявший в густых тенях всё это время. — Поскорей бы… — вздохнул Клаудиус убирая с потного лба прилипшие волосы. Одним богам известно, как же он устал. Устал настолько, что перестал чувствовать течение времени. Дни сливались, в особняк, занавешенный тёмными шторами, не проникал солнечный свет. Быть может, прошёл всего день. А может уже неделя или месяц. Он не знал. Знал лишь, что чёртов ритуал, мать его, сработал! На часах была четверть третьего часа ночи. Шёл яростный ливень. Ночь была черна как смоль, холодная как зимний лёд и укутанная тенью, будто погребальным саваном, когда в дверь особняка Аркадии раздались три отчётливых удара. Дворецкий уже было взялся за ручку, собираясь открыть, но Клаудиус, вскочивший с постели в одном исподнем и едва успевший накинуть атласный халат да схватить подсвечник, его остановил окликом. Он сбежал вниз по лестнице на трясущихся исхудавших ногах, припал к двери и тут же открыл её, впуская в особняк свежий, мокрый воздух. На пороге стоял высокий человек в чёрном, скрывающий своё лицо под капюшоном. — Я… — на минутку Клаудиус растерялся, совершенно не ожидая что именно сегодня… — Заходите, прошу. Человек ни обмолвился ни словом, едва заметно кивнул и вошёл как будто к себе домой. Едва зайдя, тот скинул капюшон и длинный промокший плащ, затем одну за другой снял чёрные кожаные перчатки и подал это всё дворецкому. Затем прошёл к камину в дальнем конце трапезной, не оборачиваясь указал рукой на одно из кресел и сел во второе. Клаудиус обменялся боязливым взглядом с дворецким и сделал как велят — сел в кресло у камина. Незнакомец закинул ногу на ногу, блеснув отполированными туфлями в свете огня, и достал из фрака портсигар, выудил оттуда небольшую эльсвейрскую сигару, постучал ею в крышку портсигара пару раз и отправил её между губ. Затем произвёл маленькое пламя на кончике своего пальца, чем обратил внимание Аркадии на вычурное чёрное кольцо с черепом на его руке, и закурил. В комнате запахло сладким табаком из Риммена. Клаудиус это знал, так как сам когда-то такие курил. — Итак, начнём, — совершенно спокойно сказал незнакомец, глядя в огонь. — Я — Люсьен Лашанс, Уведомитель Тёмного Братства, прибыл сюда потому как в этом доме было произведено Чёрное Таинство. Впрочем, — он бросил на Клаудиуса беглый взгляд и как-то довольно, даже злобно улыбнулся краем губ. Это был человек где-то между тремя и четырьмя десятилетиями отроду, с хвостом длинных волос цвета крыла ворона, у висков его виднелись первые седые волосинки, лицо его было имперским, загорелым, выбритым и покрытым несколькими тонкими шрамами. Глаза его были столь тёмные карие, что походили на две чёрные бездны… Они пугали Клаудиуса. Он видел в этих глазах взгляд очень опасного человека. Глаза убийцы. Не было ни единого шанса, что он не тот, за кого себя выдаёт! — Вы и так это знаете. Так что не будем терять драгоценное время. Извольте изложить детали. Он тут же выудил из кармана маленькую записную книжечку в чёрном переплёте и короткую палочку угля. Развернув книжечку где-то посередине, ожидающе уставился на Клаудиуса, любопытно изогнув бровь. — Я… Я хочу, чтобы кое-кто умер, — начал он, слегка подрагивающим голосом. — Ну естественно, — закивал представившийся Лашансом, растягивая губы в жуткой улыбке и выпуская через ноздри облако дыма. — Иначе, зачем я здесь? — Это мой садовник, — начал Аркадиа, чуть смелее, — ну, то есть, бывший садовник. Представился лишь как Руфио. Пожилой, но не стар, лет пятидесяти с половиной. Невысокий, коренастый. Седой, лысеющий. Сероглазый. Немного горбатый. На лице шрамы от оспы или ещё какой-то болезни… Какое его полное имя, где он живёт и где его искать я, простите, не знаю… — Доводилось работать и с меньшим, — безынтересно отозвался гость, делая заметки в своей книжке и не поднимая этих жутких глаз на своего клиента. — Есть особые предпочтения способа умерщвления? Дополнительные цели или задачи? Временные рамки? — Нет-нет, что Вы! — замешкался Клаудиус. — Просто… Просто убейте его! Мне наплевать, где, когда и как. Я хочу, чтобы он был мёртв! — Чудно. Мистер Лашанс закончил писать и спрятал книжку и уголёк обратно в карман. Затем ещё раз глубоко вдохнул дым сигары и кинул её обрубок в камин, где тот вспыхнул и мгновенно сгорел. — Пустяковая работа, а стало быть, пустяковая и цена. Тёмное Братство у Вас попросит ровно тысячу септимов чистой валютой. Затем мы… — он снова запустил руку в карман, на сей раз нагрудный, и выудил оттуда некий документ в кожаной обложке, затем развернул его, являя взору Аркадии длинный договор мелким почерком, — заключим контракт, который будет действовать до тех пор, пока ваша цель дышит. Клаудиус выпрямился и махнул дворецкому, тот, поняв всё без слов, исчез на лестнице на второй этаж и очень скоро появился вновь с сумкой в руках. Сумка эта была передана хозяину и Клаудиус показал мистеру Люсьену целую гору столбиков септимов, закрученных в бумагу по десять монеток на свёрток. Ровно тысяча чистой валютой. Лицо Уведомителя искривилось в довольной улыбке, он протянул Аркадии контракт и откуда-то взявшийся крохотный стилет. — На сим Тёмное Братство принимает ваш контракт. Проколите палец, оставьте кровавую подпись в указанном месте. Клаудиус поступил как велено: проткнул большой палец левой руки, еле слышно цокнул языком от неприятной резкой боли, и позволил нескольким каплям крови упасть на то место, где было указано. — Что теперь? — Неуверенно спросил он, когда Люсьен Лашанс забрал контракт обратно и спрятал в карман на груди у сердца. — Теперь, месье Аркадия, вы сидите и ждёте приятных вестей, — он резко встал, громко отодвинув стул и протянул руку Клаудии. Тот вскочил и слабо пожал Уведомителю Тёмного Братства руку. Затем тёмный гость изъял у дворецкого свой плащ, накинул его, скрыл лицо под капюшоном, облачил руки в перчатки. Направляясь к двери добавил, с хищной улыбкой на губах: — Одно единственное слово о том, что обсуждалось сегодня ночью в этом доме, и Тёмное Братство навестит Вас вновь. И на сей раз безо всяких любезностей. Мы друг друга поняли? — Да! Конечно, абсолютно точно, — поспешил заверить Клаудия и почувствовал, как сжались внутренности. Ой не хотел бы он перед смертью видеть эту улыбочку! — Приятно иметь с Вами дело. Прощайте. На сим незнакомец отворил дверь и исчез в ночной тьме, промокаемой свирепым ливнем. Настенные часы начали бить четвёртый час утра. Клаудиус вдруг почувствовал неописуемый покой на душе. Он выпрямился, взял подсвечник, и ушёл к себе, слегка улыбаясь под нос. Впервые за многие года, Клаудиус Аркадиа глубоко и спокойно уснул.