Лис.

      Редко когда Олег задерживался в театре допоздна, а ночевал там и того реже. Но иногда всё-таки приходилось. Например, надо было к следующему дню подготовиться или накопившиеся бумаги разобрать. На самом деле могло быть совершенно что угодно. Сейчас, например, самое банальное — не хотелось ночевать дома одному. Сашка-то свалил куда-то со своей компанией, мужчина не слишком вникал. Если хочет развлекаться — сейчас самое время, потом уже не до того будет. Да и вообще юность для того и дана, чтобы пережить всё и по максимуму.       А в театре как раз и бумажки разобрать надо, и в кабинете какой-то непорядок... С этим всем Меньшиков возился где-то до часа ночи. После делать было нечего. После трёх кружек кофе спать тоже не хотелось совершенно. Единственной здравой мыслью было просто пройтись по помещениям, осмотреть что, где и в каком состоянии. И в очередной раз потом отчитать Сашку за раскиданную везде шерсть. Заявления о том, что он ну вот совсем-совсем не линяет уже давно не работали. Всем оставалось только смириться, а Олегу придумывать всё новые и новые истории о том, откуда в театре могла взяться шерсть. Хотя, кажется, все давно всё поняли, только молчали. Он тоже не спешил рассказывать.       Первый неясный шорох был услышан около половины второго. На это мужчина не обратил внимания, мало ли что может в старом здании водиться. Только вот когда неявный шум продолжился, игнорировать его не было уже никакой возможности.       Выход в коридор перед залом ничего не дал. Только портрет Татаренкова висел как-то криво. От удивления, что ли? Картина была поправлена, а сам Меньшиков быстро зашагал в сторону костюмерной. Интуиция, не иначе, шептала, что самое интересное начнётся там. И не ошибся ведь. Дверь почти нараспашку, только не видно почти ни черта. Свет худ.руком зажигается почти сразу, открывая премилую картину. И вот то ли смеяться, то ли плакать.       Посреди разбросанных вещей довольно устроилась клубочком одна рыжая мохнатая тушка. Только вот беспорядок, учинённый в помещении, говорит сам за себя — не такое это тельце невинное, как хочет казаться на самом деле. Хоть не погрыз ничего, по крайней мере если смотреть беглым взглядом.       — Саш-ша, — Олег в несколько шагов оказывается рядом с подскочившим лисом. — Это что опять такое?!       Петров пятится, явно продумывая пути отхода. За костюмерную ему точно прилетит, это понимает даже лисья сущность. Порыв дёрнуть к выходу пресекается властным "сидеть!". От испуга правда садится, начиная жалобно поскуливать. Вот что он такого сделал? Просто вещи разобрал.       — Перекидывайся, сейчас же, — Меньшиков встряхивает лиса за холку.       — У-у-у!       — Я что сказал?       Сашка вздыхает, но всё-таки через минуту перекидывается. И смотрит так жалобно-виновато, сама невинность. Впрочем, самый обычный взгляд нашкодившего лисёнка, ничего необычного.       — Янезнаюкакэтовышло! — всё это выпаливается скороговоркой, так что с ходу понять услышанное получается с трудом. Особенно почти в два часа ночи.       — Саш, вот скажи мне, что на этот раз?       — Скучно было... — Петров вздыхает, лохматя волосы. — Я выпил. Потом ещё раз выпил... А потом плохо помню, более-менее в себя пришёл только у театра.       Меньшиков только головой качает. И что ему с вот этим вот делать? Ответов пока нет никаких. А должны быть, по-хорошему.       — Убирайся.       — Что... Куда?.. — взгляд у Сашки крайне ошарашенный, да оно и понятно.       — Никуда. В костюмерной убирайся. А я пойду ещё кофе делать...       Меньшиков проходится по любовнику внимательным взглядом.       — Спишь на коврике.       — Ну Олеж!       Красноречивое покачивание головой сказало обо всём, о чём только можно. Едва слышный голос Петрова настигает мужчину уже у дверей.       — И ОлегЕвгенич... Тут такое дело... Офелия осталась без платья...       Меньшиков на пару секунд зависает, пытаясь сообразить, откуда у них взялась Офелия и почему она без платья. Доходит быстро.       — Петров, твою мать!       — Ур?! Ррр!