Бессознательно и неизбежно

– Мм-м... Я пришел к выводу, что мы должны покончить с этой глупой обидой, которая по моей вине вопиюще затянулась. И ты должен меня трахнуть. В принципе, ты можешь продолжать дуться и не разговаривать, но все равно должен меня трахнуть, – всю эту тираду Лютик озвучил мурлычущим голосом над ухом спящего Геральта, нагло лапая его за утренний стояк. Хорошо еще, что на Лютика у Геральта никогда не срабатывал рефлекс "врезать" или "опасность", как на любые внезапные раздражители, тревожащие сон – они заснули по разные стороны кровати, повернувшись друг к другу спинами, и вот с утра Геральта разбудили прикосновения и дрожащий от возбуждения голос над ухом. Геральт и Лютик только вчера покинули гостеприимных де Рицев и заселились на постоялый двор. Если они не собирались застрять в Вызиме на зиму – стоило обсудить дальнейшие планы, но сложно их обсуждать, когда не разговариваешь друг с другом, а любой диалог выливается в ехидные соревнования в остроумии, в попытках досадить собеседнику. – Ты, конечно же, скажешь, что прежде, чем трахаться, нам стоит поговорить, – интерпретировал Лютик сонный злой взгляд Геральта. – Ну так вот, проговорю одним предложением. Это была какая-то глупость. Ты рассердился, что я пошел к инкубу – хотя, должен заметить, я абсолютно совершенно этого не помню, мое сознание благополучно меня покинуло. А я рассердился на то, что ты рассердился. Потому что меня несколько напрягла твоя реакция. Ну, там, кровь, обезглавленное тело, и видел бы ты свое лицо... Но ты же знаешь, я не умею ссориться, особенно с тобой. Поэтому давай мириться. Только, пожалуйста, пообещай больше никого не убивать – я, серьезно, не хочу жить с опасением, что ты отрубишь голову кому-нибудь, к кому я проявлю благосклонность, – высказывая это все, Лютик продолжал дрочить Геральту, целовать его грудь и плечо в паузах между словами и потираться своим собственным членом Геральту о ногу. – Я убил инкуба, потому что он был груб и действовал против твоей воли, а не потому, что ты проявил к нему благосклонность, – процедил Геральт – стараясь, хотя бы, чтоб его голос звучал недовольно. Врал, конечно. Геральт убил инкуба, потому что увидел, что тот намерен сделать с Лютиком – и его переклинило. Геральт не хотел знать, что бы он сделал, если б на месте инкуба был любой человеческий мужчина, перед которым Лютик опустился бы на колени, готовый ему отсосать. Геральт сильно подозревал, что сделал бы он то же самое – снес подонку голову, окажись у него в руках меч. Или избил бы до полусмерти. И это пугало. Нельзя больше никогда допускать подобного – собственной неадекватной реакции на то, что Лютик развлекается не с ним. Лютик имеет на это право, и не заслужил, чтоб его любовников расчленяли у него на глазах. Лютик между тем со сладостным вздохом нырнул к Геральту под одеяло. – Хочу тебя, – хныкнул Лютик, подув ему на член и лизнув головку. – Посмотри, как хочу, – он растер каплю смазки по своему собственному члену. – Не хочу тратить время на непонятные обиды, вместо этого мы можем восхитительно трахаться. Если злишься, можешь, ну там, я не знаю, выпороть меня, например. Или связать и отыметь так, чтоб я не смог встать с кровати... Геральт зарычал. Лютик был таким простым: только трахаться, только наслаждаться, поверхностно и легко. Зачем усложнять? Геральту хотелось схватить подлеца за ухо, вывернуть побольней, и прямо в это ухо рассказать, как ему тяжело от эфемерной легкости поэта. А потом Лютик наклонился, впустил в рот головку члена Геральта, посасывая и обводя ее языком, и Геральт уже ничего не смог. Ни думать, ни рефлексировать, ни сердиться. Определенно, на Лютика обижаться нельзя. На Лютика, у которого такой восхитительно горячий рот и такой прыткий язык. Геральт отшвырнул одеяло подальше и приподнялся на локтях, желая любоваться. Лютик, сидя в ногах у Геральта, вытянувшегося на кровати, медленно, приноравливаясь, насаживался головой на его член. Губы поэта скользили по стволу, плотно обхватывая, волосы падали на лицо, Лютик был обнажен – что ж, утреннюю побудку Геральта он решил проводить во всеоружии, голый и со стояком. И, кажется, употребив вина – от поэта исходил едва ощутимый аромат алкоголя и смородины, и взгляд Геральта зацепился за початую бутылку на подоконнике, около которой лежали конверты с письмами. Впрочем, не смотреть на Лютика было невозможно, Геральт тут же снова вернулся к созерцанию его лица, и того, как он прогибается в спине, когда сосет. Было невероятно хорошо, и язык Лютика, кажется, находился везде, и ласкал у самого основания члена, когда Лютик брал поглубже. Он был очень красивый сейчас. Геральт, отчаливая на волнах наслаждения, протянув подрагивающую руку, зарывшись пальцами в волосы Лютика, мог только думать, какой же тот красивый. Изящный. Увлеченный и упивающийся – Лютик все в своей жизни делал с огромной отдачей, и когда занимался любовью, степень иступленного экстатического удовольствия на его лице граничила с чем-то колдовским. "Я люблю все красивое" – сказал Лютик инкубу. Интересно, насколько его тонкая душа эстета мирится с тем, что испещренное шрамами тело Геральта едва ли можно назвать красивым. Геральту всегда было, в общем-то, плевать, как он выглядит: быть привлекательным – ненужная функция, никак не влияющая на его способность выживать. По сравнению с тем, как изувечено лицо Эскеля, Геральт еще должен быть благодарен судьбе – и собственному мастерству. Но вот теперь, на черт-знает-каком десятке лет, Геральт думает: а мог бы Лютик подумать, как Геральт думает про Лютика – что Геральт красивый, и невозможно противиться желанию на него смотреть. Это было смешно, и Геральт посмеялся, когда ему пришла в голову такая мысль. Пару дней назад, когда он пытался устаканить в голове всю историю с инкубом. Это было в целом смешно: нельзя же Лютика заставить прекратить носиться за всем красивым, будь то модный кафтан, брошь с самоцветами, чтоб подколоть к берету перо, хорошенькая девушка, помахавшая ему из окна, живописный пейзаж – "Геральт, попридержи коней, гляди: такой вид открывается на долину!" – или теперь, очевидно, привлекательные мужчины. Геральт думал об этом тогда, а не сейчас, разумеется, когда Лютик творил волшебство своим ртом, и Геральт дурел от понимания того, какой тот красивый. Лютик насадился до горла, сделал пару коротких вдохов носом и принялся часто ходить головой, довольно урча. У него в горле вибрировало. Геральт не знал, что это – какое-то шаманство людей, обучавшихся вокалу – но ничего подобного никто другой никогда с ним не делал. Его внезапно выбросило на пик, оглушительно и остро. Геральт схватил голову Лютика, зафиксировал, вжался ему в горло и кончил, едва ли отдавая себе отчет в собственных действиях. – Прости, я... – выдохнул Геральт, когда Лютик выпустил изо рта член, проглатывая и утирая алеющие губы. – Нормально... обожаю... когда тебя кроет, – Лютик поднял темный пьяный взгляд, всматриваясь Геральту в лицо еще более голодно и жадно, чем когда смотрел, околдованный, на инкуба. – Трахнешь меня теперь? Пожалуйста? Мы три дня не трахались из-за этой глупости, я безумно хочу в себя твой член. Геральт стремительно подался вперед, взял Лютика за предплечье и дернул. Поэт, буквально, упал на его губы, и они начали сумасшедше целоваться, шаря руками по телам друг друга. Едва у Геральта снова встал, Лютик, оказавшийся сверху, помогая себе рукой, принялся направлять член Геральта в смазанный маслом анус. – Сидел, смотрел, как ты спишь, подготавливал себя... – горячечно шептал Лютик, дыша Геральту в лицо. – Думал, что если ты, принципиальный наш, не захочешь помириться, буду трахать себя пальцами у тебя на глазах... – не удержавшись, Геральт резко толкнулся внутрь, реагируя на эти речи. Лютик длинно простонал, выгнулся, упираясь Геральту в грудь, и полностью сел на его член. Поерзал, устраиваясь удобнее верхом на Геральте, ища оптимальное положение для коленей. – О, как же я сейчас попрыгаю, – а Лютик, действительно, был пьяноват, и его несло в разговоры. – Как же он меня распирает охренительно. Давай, Геральт, позволь мне часами скакать на тебе... Геральт положил ладони ему на талию, нежно провел по поджарому животу, обхватил член Лютика, чуть пережал, снимая большим пальцем обильно выступающую смазку. – Смотри, как потек. Очень хотелось, да? – Геральт нечасто болтал в постели, но сейчас выдыхал слова низким, почти рычащим голосом. И резко вскинул бедра вверх, заставляя Лютика подпрыгнуть и начать движение. Они трахались, кажется, действительно несколько часов. Лютик скакал на нем, вначале откидывая голову назад от удовольствия, громко вскрикивая и позволяя Геральту удерживать себя за бедра. Затем Лютик уперся ладонями ему в грудь и ездил, ездил, ездил на члене Геральта, нависая над ним. Волосы падали Лютику на лицо и красиво колыхались на его изящных плечах в такт движениям. Геральт просто глазел, впитывал, позволяя Лютику самому управлять ритмом и находился где-то на грани от созерцания подобной красоты. Лютик объезжал его с безумной скоростью, с восхитительными звуками частых шлепков кожи о кожу. Иногда Геральт крепко фиксировал поэта за ягодицы, чуть приподнимал над собой и принимался вбиваться сам, вскидывая бедра. Они так и протрахались все утро в одной позе, и это совершенно обоих устраивало. Впрочем, в момент, когда он кончал, Геральт подумал, что действительно стоит привязать Лютика к кровати. И делать с ним что угодно, не слушая мольбы и протесты – за то, как он Геральту нервы в последние дни истрепал. Это можно было реализовать после обеда. У них впереди был целый день. Бездна свободного времени. Де Рицы щедро заплатили за инкуба. Лютик медленно слез с члена Геральта, восторженно простонав. Встал с кровати, потянулся всем телом, пошатываясь, нетвердо стоя на ногах. Замер на мгновение, млея от удовольствия. – Так хорошо. Здорово чувствовать внутри себя твое семя. Так... Хочется, чтоб у меня осталось что-то твое, – сказал Лютик тягучим голосом вдрызг затраханного удовлетворенного человека, и пошлепал босыми ногами к окну. Взял бутылку вина с подоконника, долго не отрываясь пил. Пальцы второй его руки в это время бездумно ощупывали конверты, лежащие рядом. Геральт думал, в его голове лениво бродили две мысли: подколоть Лютика, что тот, богемная шваль, с утра пьян, как сапожник, или посоветовать ему подойти, присесть на его член и почитать вслух, что Лютику пишут. Издатели? Кредиторы? – Ночью прилетала черная пустельга, – сказал Лютик, резко отдернув от губ опустевшую бутылку и вновь покачнувшись, вцепляясь в подоконник. – Принесла два письма, тебе и мне. От Йеннифер. Ты уже спал, я отпустил птичку. Мне она пишет, что позвала на зиму Цири в Венгерберг, зовет и тебя. Ну, и, ехидно уведомляет, что если я хочу увидеться с Цири, то тоже могу заехать. Могу даже остаться – она отстроила заново дом после войны, там теперь шикарнее и просторней. А в Венгерберге скучнейший оркестр, от которого у Йен мигрень, и, в целом, она думает, что жители будут рады чему-нибудь пободрее пиликанья скрипок. Ну, в общем, такое, остроты вперемешку с подколками, ты же знаешь, как мы общаемся, но она будет мне рада. Думаю, в твоем письме то же самое – может, понежнее и пофривольнее, но это приглашение провести зиму в Венгерберге. Вместе с Цири. И с ней. Воссоединение семьи, так трогательно. Отличный, в общем-то, вариант, для ведьмака и ведьмачки перезимовать в кругу родных. В Каэр-Морхен после смерти Весемира едва ли вы соберетесь. – Лютик, – Лютик говорил быстро, ровно, отстраненно, и Геральту хотелось, чтоб он замолчал. – Твое письмо, – пошатываясь, Лютик подошел к кровати и протянул Геральту конверт из дорогой бумаги, удерживая за самый уголок. – Стоило, наверное, помыть руки. Как-то некрасиво, что я хватаюсь за послание Йеннифэр руками после секса. Конверт и бумага пахнут сиренью и крыжовником, кстати. – Лютик, я не поеду, – Геральт обрубил, почти не раздумывая, сел, и вместо того, чтоб забрать письмо, почему-то аккуратно взял Лютика за запястье протянутой руки. Тот был голый, пьяный и взъерошенный. Геральт потянул его и усадил к себе на колени. – Ой, да что ты чушь несешь! Поедешь конечно – ты почти год не виделся с Цири! Это глупо – не ехать. Само собой понятно, что поедешь, – Лютик вскочил, не усидев и секунды, оставил конверт на постели рядом с Геральтом, нервно взъерошил себе волосы и полез, все так же голый, в платяной шкаф, где у него среди нескольких пар сапог стояла коробка с вином, доставая еще бутылку. – Я просто думаю, стоит ли ехать мне, и буду ли я там уместен. Наверное, поеду, потому что, что уж – тоже хочу увидеть Цири. Но не на всю зиму, конечно. Сдался я вам там, как цирюльнику дудка. – Лютик, прекрати так бухать, ты даже не завтракал, – Геральт вскочил и отнял у него вторую бутылку вина, которую Лютик, открыв, начал щедро хлестать в чашку. Не расстроившись из-за его маневра, поэт отдал бутылку Геральту, а сам присосался к чашке, наполненной до краев. – Я... Я поеду увидеться с Цири, - решился Геральт. – И скажу Йеннифер, что между нами все кончено. Надеюсь, в силу прошлых чувств, что нас связывали, и всего, что мы пережили вместе, она не вышвырнет меня за дверь, а позволит провести время с дочкой, – Геральт принялся озираться в поисках домашних штанов. Этот диалог между двумя обнаженными недавно до умопомрачения трахавшимися людьми казался вопиюще неуместным. Лютик поисками одежды не озаботился. Допив вино, он рухнул на стул у стола, оперся локтем о столешницу и уставился в пустоту поддатым взглядом. – Геральт, не будь идиотом. Только испортишь всем настроение. Вы с Йеннифер всегда прекрасно себя чувствовали, встречаясь... урывками. Ну, в смысле, когда были вместе короткое время, не успевая поцапаться. Проведешь с ней зиму, уедешь по весне. С Цири – поведьмачите вместе какое-то время. Для Цири ты – как отец, чародейка – как мать. Она не будет счастлива вашим расставаниям. Да и вы расстались с Йен на свободной ноте, типа "когда доведется – тогда и свидимся". Она в целом, в последнее время, после башни Стигга, после Вильгефорца, после той кровавой лестницы, стала мягче и спокойней. Так что не выеживайся и не совершай поступков, о которых потом пожалеешь, – Лютик говорил здраво и серьезно, глядя в пустоту перед собой, как будто бы излагал единственно правильное решение – а Лютик очень редко бывал серьезен. У Геральта на языке появился привкус желчи. Наверное, оттого, что он до сих пор не завтракал. – Значит, ты думаешь, мне нужно так поступить? И ты ничего не имеешь против того, чтоб я ехал к Йеннифер в Венгерберг? – Геральт будто потерял способность управлять своим голосом – он чувствовал, что от его тона веет холодом зимних ветров. Лютик зябко обхватил себя руками и вскинул на Геральта опасливый взгляд. – Да, конечно, только можно тебя попросить... Ну, ни мыслью, ни словом... Чтоб ты не обмолвился Йеннифер про нас. Я знаю, с ней сложно, она читает мысли, но можно эту способность волшебников блокировать, если думать сразу и о многом, или не думать совсем о том, что хочешь скрыть – нас учили, когда я шпионил на Дийкстру. Цири-то, вроде бы, мыслей читать не умеет? Ей тоже ничего не ляпни, боги нас упасите, – Лютик нервно хихикнул. – То есть ты в принципе не против, чтоб всю зиму я провел в объятиях Йеннифер, и единственное, чего боишься – это чтоб, не приведи случай, никто не узнал о нас. Что великий дамский угодник Лютик, герой куртуазных историй, услада очей томящихся девиц, трахался с ведьмаком? – Геральт буквально чувствовал, как в его голосе струится желчь. – Геральт, ну ты чего? – Лютик, наконец, вскинул на него глаза недоуменно – открытый, непонимающий взгляд. – Она ж меня убьет. Я боюсь Йеннифер, всегда боялся. Она, конечно, красивая и все такое, но способна изжарить человека щелчком пальцев. Честно говоря, я даже никогда ее не хотел, хоть всегда на секунду да фантазировал о каждой красивой знакомой, да и сиськи у нее шикарные, и много поэм про ее локоны черного шелка писал, и про фиалки глаз. Но с ней связываться, по-моему, все равно, что трахать скорпиона. От такой не встает, а поджимается. Серьезно, Геральт, что хочешь говори – что любишь ее, или разлюбил, или что кроме нее никого для тебя не существует – но меня не приплетай. Она испепелит меня и сметет веником, – пальцы Лютика подрагивали, он выглядел действительно испуганным. – Я поеду с тобой в Венгерберг, поеду увидеться с Цири, пару дней погощу, но Йеннифер очень боюсь. Она способна убить за тебя, и это не оборот речи. И на зиму я ни за что не останусь, потому что если ты, ну, типа, – Лютик пьяно засмеялся, – будешь трахать нас в разные ночи по очереди, боюсь, она не оценит, - поэт ржал, ржал, сгибался голый на стуле, похлопывая себя по коленям, и не мог остановиться. – Заткнись, Лютик, – рыкнул Геральт и отошел, отставив на окно бутылку. Смешно ему, блять. Обхохочешься. – Значит, собираемся в Венгерберг, да? – ровно спросил он, переведя дух. Хотелось что-нибудь разбить, или засадить в стену кулаком, потому что Лютик так мило за него все решил, без терзаний и сомнений. И, наверное, сам поэт не прочь, верный привычке, куролесить всю зиму в какой-нибудь столице, с шумом и шиком, спровадив Геральта в Венгерберг. Интересно, Лютик будет спать только с женщинами, или с мужчинами тоже, этой зимой? С красивыми богатыми элегантными мужчинами. – Я поеду, но собираюсь сказать Йеннифер, что после того, как заклятие джинна было снято, я не тоскую по ней, и понял, что ее не люблю, – добавил Геральт, четко и внятно. Он очень хотел, чтоб Лютик услышал сейчас его, услышал самое важное. Лютик только фыркнул, пьяно поднимаясь со стула, оглядываясь и вяло доставая из шкафа сумки – все еще голый. – Геральт, я слушал, что ты ее не любишь, уже тысячи раз. Ты так говоришь, только когда не видишь ее светлый лик перед глазами. А потом вы встречаетесь, у тебя щелкает что-то в голове, и: привет, любовь! – Лютик без разбору запихивал свои аккуратно развешенные предметы гардероба в сумки, комкая ткань. – Давай, тогда, закажем воды, помоемся, спустимся поесть, соберемся, и двинем в Венгерберг. Йеннифер пишет, что ждет нас как можно скорее. Прочти свое письмо, в конце концов. Поэт влез в штаны и рубаху, еще раз потеряно оглянулся, цепляясь взглядом за разворошенную кровать, хмурого полураздетого Геральта, застывшего у окна, вещи, разбросанные по комнате, лютню и мечи в углу. Он явно собирался спуститься к трактирщику заказать обед и бадью, но был слегка пьян и дезориентирован. Уже взявшись за дверную ручку, Лютик посмотрел на Геральта через плечо вполоборота. – Геральт, могу я только попросить... По дороге в Венгерберг, ночью и на привалах... Дери меня от души и во всех позах. Потому что, кто знает, как оно там дальше жизнь повернется. А мне... Мне хотелось бы. Поэт вышел, громко хлопнув дверью. Геральт сидел и думал, что, покуда не принесли воду, стоит прочесть письмо. Оно лежало на простынях и казалось Геральту змеей, которая ужалила, и ждет теперь, свернувшись кольцами, над жертвой - когда подействует яд.