Смерти не жалко

***

Юнги сидит на полу в коридоре больницы, вытянув ноги вперед, и смотрит, как люди блуждают туда-обратно — не спотыкаются. Юнги приподнимает конечность чуть выше, смотрит, как сквозь нее проходит чужая коленка. Становится как-то мерзко, когда перед глазами возникает картинка мышц, костей и крови, которые касаются пусть эфемерной, но своей плоти. Юнги подтягивает ноги обратно к себе, через минуту опять вытягивает. Плевать, вообще. Раз на раз не приходится, вдруг кто-то слишком чувствительный все-таки споткнется. Бывают же те, кто на ровном месте падает, вот и пусть. Хоть на кого-то злость выплеснуть. — А меня Чимин зовут, — раздается справа. Мальчишка сидит рядом, впритык, прижимаясь плечом к плечу. Юнги уже успел заметить, что тот как жвачка, прилипшая к подошве — не оторвешь, не отклеишь, даже если полчаса шаркать по асфальту. — Юнги, — представляется через минуту сверлящего в ожидании взгляда. — Мне двадцать. Тут уже Юнги поворачивается и приподнимает брови. — Я бы тебе и шестнадцать дал, только за красивые глаза. Чимин вылупляет эти самые глаза, потом поджимает губы и взгляд опускает. — Красивые? Юнги вздыхает и пытается стукнуться затылком о стену, на которую опирается спиной, но голова вдруг проходит сквозь, а за ним, потеряв опору, и остальное тело. Юнги лежит на полу и смотрит на себя располовиненного. Шевелит ногами, они вроде слушаются, но где-то там, в коридоре, Юнги их не видит. Интересно... — А вам сколько лет? Из стены вылезает чужое лицо. Юнги страдальчески хныкает. — Скройся! Чимин, на удивление, слушается, но через пару секунд Юнги чувствует чужую руку на своем бедре. Она не пытается продвинуться выше, ниже или сдавить пальцами. Просто лежит. Юнги разглядывает потолок, не сопротивляется. Он уже успел понять, что Чимин как маленький ребенок в огромном торговом центре. Цепляется за родителей, чтобы, не дай бог, не потеряться и не остаться одному. Да и хрен бы с ним, Юнги не жалко и даже не бесит. Он относительно легко принял происходящее. Осознал тоже быстро и без проблем. Но спустя некоторое время ситуация все же стала немного напрягать. Страха нет, но как-то неуютно. Последние месяцы своей жизни Юнги сократил общение до минимума, оградил себя стенами со всех сторон. Отклонял все приглашения пойти развеяться, все чаще отключал телефон, чтобы не звонили. Удалился из социальных сетей и игнорировал абсолютно все сообщения. Максимальное уединение, мысленные разговоры с самим собой и конечное принятие решения. Юнги не только отстранил себя ото всех, но также и всех оттолкнул от себя. Не то чтобы он свято верил, что пяти месяцев достаточно, но надеялся: большая часть не станет сильно скучать. По этой причине он и жил эти несчастные сто пятьдесят три дня. Отучал от себя друзей, стирался из памяти знакомых. Глупо, конечно, Юнги это понимает, но он хотя бы пытался. Не хотел, чтобы на его похоронах присутствовало много людей и все со скорбными минами. Бр-р-р, это не горе, это счастье. Но, увы, все, как обычно, пошло по пизде. Пальцы на бедре через какое-то время напрягаются, и Юнги чувствует, как его дергают за штанину. Подумав с пару секунд, он поднимается и, протаранив лицом стенку, возвращает верхнюю часть тела в коридор. — Что? — Может, вернемся? Вдруг уже закончили? Юнги пожимает плечами, задумчиво смотрит на чужую ладонь и таки поднимается на ноги. — Ну, пойдем проверим... — произносит скучающе. Чимин тут же подскакивает на ноги, цепляется за запястье и идет следом с опозданием в полшага. Интересно получается: рвался обратно сам, а теперь прячется позади. Боится? Волнуется? Переживает? — Слышь, мелкий, а ты как вообще на операционный стол попал? — Я не мелкий. Юнги поворачивает голову и усмехается. — Оттого, что тебе не шестнадцать, старше меня ты не стал, так что не спорь. Чимин опускает голову и только сильнее сцепляет пальцы на запястье. Ну да, и он-то не мелкий. Юнги смеется себе под нос и качает головой. И как так вышло, что при жизни у него прекрасно получалось отгородиться от людей, а оказавшись по другую сторону, оказался в компании липучки?

***

— Моя мама! Это моя мама! Звонкий голос Чимина разлетается по больнице, и он впервые за последний час отпускает руку Юнги, бежит к женщине, которая сидит на лавочке в операционном блоке. — Ма, мам! Чимин подлетает и падает на колени перед сидящей. Пытается накрыть ее ладони своими, потом наклоняется, чтобы заглянуть в лицо, но голова матери слишком сильно опущена, и она никак не реагирует на оклики. Чимин подвигается впритык, кладет голову ей на колени и понимает, что если опуститься чуть ниже, щека пройдет сквозь. Отчаяние накатывает волной, погребает под собой. Слезы наворачиваются на глаза, Чимин резко подается назад, шлепается задницей на пол и ревет уже в голос. Между рыданиями опять зовет мать, реакции ноль, и он закатывается по новой, пока не чувствует на плечах давление. — Хорош сирену изображать, тебе не заплатят, — звучит около уха. Чимин слышит, Чимин все еще чувствует прикосновения, и это служит спасательным кругом для утопающего. Он изворачивается и цепляется за того человека, единственного, за которого может. Обнимает двумя руками, прижимается близко-близко. Вжимается всем собой и это успокаивает. — Ты мне соплями всю майку уделал, а я не думаю, что в ближайшее время смогу переодеться. Чимин слышит и даже понимает слова, но первый раз в жизни не волнуется о том, что приносит неудобства. Соплями измазал? Ха, подумаешь! Он вон в переулке кровью асфальт залил и ничего. А сейчас лежит там, за дверями, и неизвестно, выживет или нет. Юнги хорошо, он... Чимин осекается, отстраняется и заглядывает в глаза напротив. — Ты тоже можешь поплакать, — предлагает. — Зачем? — Потому что... — вопрос выбивает из колеи, и Чимин задумывается на долгих полминуты. — Тебе разве не жалко? Себя, свою жизнь, родителей? Тебя не пугает то, что происходит? — Ты не только мелкий, но еще и туповатый, да? Впору бы обидеться, но Чимин не обижается. Он уже заметил, что для Юнги это нормальное общение и если бы тот действительно хотел оскорбить и оттолкнуть, не сидел бы рядом. Несмотря на свое удручающее состояние, Чимин все прекрасно понимает и подмечает. Он не тупой. — Я понял, что ты пытался покончить с собой. Но многие люди после неудачной попытки суицида начинают ценить жизнь. Да и если не так, тебя разве не пугает... все это? Ты чертов призрак! Тебя никто не видит, не слышит! На тебя никак не реагируют. Все в порядке? — Чимин не обижается, но спокойствие Юнги злит. Как можно оставаться спокойным в такой ситуации? — Я минут двадцать одной частью тела лежал в палате, а другой в коридоре, словно долбаный ассистент фокусника в зеркальном ящике. Все еще думаешь, что меня что-то смущает? Чимин втягивает воздух через нос и прикрывает глаза. — Как? — Что «как»? — Как ты остаешься таким спокойным? У меня ощущение, что я в каком-то кошмаре. Все понимаю и осознаю, но выбраться никак не получается. Чимин ловит чужой взгляд и ждет. Ему действительно нужно услышать ответ. Получить какой-то алгоритм действий, инструкцию. Потому что от собственных мыслей, хаотично мечущихся туда-обратно, голова, кажется, взорвется, или последует новый виток истерики. — Я не волнуюсь, потому что изначально собирался умереть. Я зол и раздражен тем фактом, что у меня не вышло. Мне неуютно оттого, что люди не обращают на меня внимание, не потому что я так хочу, а потому что меня для них нет. Я немного растерян оттого, что могу чихнуть и провалиться на этаж ниже. Но смысл лить слезы? Какой от этого толк? Мои родители достаточно строгие, так что я еще в раннем детстве понял, что истериками и рыданиями ни черта не добьешься. Чимин слушает внимательно, потом моргает и пытается осмыслить. Накладывает сказанное на свою жизнь. В детстве, стоило ему заплакать, рядом всегда оказывались родители с чем-то вкусным или интересным. В школе, стоило глазам намокнуть, а подбородку задрожать, учителя смягчались и делали поблажки. В университете, только он судорожно вздохнет и уткнется лбом в сложенные на парте руки, все сразу интересуются, что случилось, и предлагают помощь. Даже сейчас, когда Чимин поддался истерике, Юнги оказался рядом и, хоть возмущался, но позволял использовать себя как жилетку. Так что Чимин не согласен, что слезами ничего не добьешься, но в одном Юнги прав. В их случае плакать бессмысленно. Потому что никто не видит и не слышит, а значит, не поможет. Стало ли от этого легче? Нет. Чимин шмыгает носом, утирает рукавом клетчатой рубашки нос и чувствует, что глаза опять пощипывает и слезы сами собой текут по щекам. — Я плакса, — шепчет и начинает смеяться с самого себя. — Абсолютно точно, — Юнги улыбается уголками губ. Чимин еще чаще шмыгает носом, запрокидывает голову, но складывается ощущение, что у слезных желез прорвало плотину и есть угроза затопить все вокруг. От подобных мыслей смех становится еще громче. Чимин заливается им, так же как и слезами, пока его не встряхивают за плечи, голова дергается. Неприятно. — Успокойся! — Не могу. Чимин правда пытается. Утирает лицо ладонями, жмурится. Но в голове опять жуткий кавардак. От этого одинаково страшно и смешно. Щеку обжигает пощечина. Чимин вскрикивает, затем икает. Мысли от удара начинают выстраиваться в относительно ровные ряды. Смех утихает. На место безудержному веселью приходит сначала грусть, а после пустота. Чимин смотрит в лицо Юнги, потом опускает взгляд: в противовес его жалобам майка чистая и сухая. Эта мысль ни к чему не приводит. Прокручивается пару раз на повторе. Майка просто чистая и сухая. Слезы и сопли ненастоящие. И Чимин ненастоящий. На него всем плевать. Он даже не полупрозрачный, как призраки в фильмах. Его просто нет. Он абсолютное ничто. Щеку опять охватывает боль. Чимин вздрагивает и хмурится. — Ты мне башку снести хочешь? Юнги клонится вперед, его нос в десяти сантиметрах от носа Чимина. Он сверлит взглядом, такое ощущение, что в мозг пролезть хочет. — Пиздец, тебя накрыло. Мелкий, ты это... Пореви еще лучше. Ну тебя нахуй. А то у меня такое ощущение, что ты, будучи наполовину дохлым, сможешь окончательно откинуться, а я даже повеситься от несправедливости и зависти не смогу. Юнги отклоняется, а потом тянет за ткань рубашки на себя. Чимин утыкается носом в плечо. — Ты же говорил, что слезами ничего не добьешься, — бурчит в ткань майки и высовывает кончик языка, ощущает шероховатое сплетение ниток. Вроде как настоящая и на ощупь, и на вкус. — Ты, походу, исключение из правил. Чимин чувствует пальцы в своих волосах. Они теплые. Пол никакой, ни холодный, ни горячий. Он даже не совсем твердый, просто как странное препятствие, не поддающееся описанию. А Юнги теплый. Его можно потрогать. Попробовать на вкус, и даже едва уловимый запах сквозь забитый нос пробивается. Какой-то свежий и ненавязчивый, похоже, самый обычный дезодорант. Чимин перестает слюнявить чужую одежду, придвигается чуть ближе и опять обнимает. — Я больше не хочу плакать, просто вот так посижу. — Сиди. Чимин сжимает майку пальцами на спине. Мнет и собирает в складки. Юнги сейчас единственное настоящее, что есть у Чимина, даже если самого Чимина нет. И это больше далекого света маяка, который виднеется за бушующими волнами ночью в шторм. Маяк далеко и до него еще надо доплыть, а Юнги тут рядом. Чимин закрывает глаза и вжимается всем собой. — Ты меня раздавишь. — Я пытаюсь удостовериться в том, что не смогу пройти сквозь тебя. Извини. Ребра вдруг сдавливает в захвате. Чимин выпускает воздух и пищит, как резиновая уточка, на которую наступили. — Удостоверился? — Д-да. Давление становится слабее, но Чимин чувствует, что его продолжают обнимать. Хорошо. Он дышит глубоко и размеренно. Еще немного и он придет в себя. Нужно только собраться с силами.